Лето
25 августа 2021 г., 07:41
Сено неприятно кололо пальцы, пока Фёдор отстранялся от распалённого золотоволосого Богдана под ним. Бельский вдруг звонко захохотал, притягивая Басманова за руку и возвращая в свои крепкие жаркие объятия. Фёдор показательно цокнул, но тут же накрыл его губы своими, пропуская через пальцы светлые вьющиеся пряди.
На сеновале тихо, лишь шуршала солома под ними, да Богдан шептал слова ласковые. Скучал он по Федьке, когда развела их война проклятая. А сошлись они годом ранее, незадолго до дня, когда Басманова назначили командовать войсками на юге. Басманов сразу приметил красивого рынду, Малютиного племени паренька.
— Скучал я, Федька, страшно. Там, на далёком западе тоска меня съедала.
Басманов смотрел с недоверием, приобнимая Богдана и укладывая у себя на широкой груди. Бельский водил по ней пальцами, доверчиво льнул к своему опричнику, накручивая завитки чёрных волос на палец. Их дыхание понемногу сливалось, а нагим телам становилось всё жарче от близости в душный летний день. Басманов приоткрыл глаз, чтобы пронаблюдать за тем, как кружилась пыль в воздухе, рассеиваясь в лучах солнца.
— А я на юге гулял по кабакам и баням. Бездельничали, пили да девок насильничали, — солгал Фёдор, глядя в грубо сколоченный потолок заброшенного сеновала, ложь вышла бы ладной, да только все знали, что Басманов привёл войска не к одной победе, и о безделии и речи не шло. Богдан прижался к нему крепче, вслушиваясь с интересом.
Ему не всегда удавалось понять, где Федька лжёт, где шутит, где дурит его, а где правду говорит. Но Богдану всяко хорошо с ним было, лишь бы любил так же страстно как сегодня. Полюбился ему этот кравчий сильно.
Кони их тихо пофыркивают под окном, щипая сочную траву. Из леса поблизости звучит стройное пение птиц. Федьке хорошо сейчас, хочется как можно дольше обнимать Богдана, лёжа на душистой соломе и целовать сладкие уста его.
***
— Что делать будешь, как в Слободу прискачешь? — ласково вопрошает паренёк, — делов немного сейчас. Ни охоты, ни пира… — Богдан утыкается носом в Федькину шею, вдыхая терпкий древесный аромат берёзы. «Как всегда, из бани сразу приехал» — от этой мысли Бельский растягивает губы в широкой улыбке и тут же оставляет на загоревшей в походе коже несколько поцелуев. Фёдор пожимает плечами и вдруг резко садится подле Богдана. Рука кравчего, усеянная перстнями с драгоценными камнями немного грубовато сжимает и тут же оглаживает вытянутую ногу рынды. Басманов понимает, что им пора собираться, если они не хотят вызвать подозрений, но сладкая нега так и тянет в сон, требуя ещё побыть наедине на тот случай, если больше им не суждено свидеться. Руки и губы Богдана также не хотят отпускать Фёдора и тоь сдаётся. — С Васькой в кабак подамся и до утра. Отчего бы не выпить за недавние победы, да девку не сыскать на вечер, — Басманов обернулся и отросшие до лопаток волосы скользнули по широкой спине. Богдан недовольно хмыкает, но ничего не возражает. Им с Федей нельзя было часто показываться вместе в Слободе. Нечем возразить рынде. Они с Басмановым ничем не связаны, ни одной клятвой. Богдан всегда знал, что не важен он вовсе, у Федьки у его и жена есть и дети и… Сам Царь. Богдану становится не по себе, он отворачивается от Феди. Становится как-то горько, и Бельский зарывается лицом в сено, тяжко вздыхая. Басманов складывает локти на согнутых коленях, обдумывая всё, что происходит. Он давно размышлял над одним разговором. Сейчас был подходящий момент, чтобы посвятить Богдана в свои планы. Бледно-зелёные глаза сталкиваются со светло-голубыми, - – Богдан, запомни, прошу, если государь прогневается на меня, если стану нелюб я ему… — Чёрные очерченные брови сходятся на переносице, — ты должен это место подле него занять. Ты и никто другой. Бельский тут же усаживается рядом с ним, переплетая пальцы, и кладёт голову на плечо Басманова. Оба молчат: Богдан не знает, что ответить, а Фёдор думает, что ещё можно сделать для того, чтобы царь обратил на рынду внимание. Федька сосредоточен. Настроен он решительно чтобы продвинуть Бельского. Богдана нужно убедить, что ему самому это нужно. — Предлагаешь мне возлежать с самим государем? — Богдану подумалось, что это очередная шутка и он кротко улыбнулся, заправляя чёрную прядь Феде за ухо, — Не шути так со мной, Феденька, ты же мне милее всех… — И снова тянется за поцелуем он к сухим губам кравчего. Басманов медленно отодвигается, — Не шутка это, — Басманов обнимает себя за плечи, словно он замёрз, — Тебе ж лучше хочу, дурень. Я тебя сейчас научу, как с царём обходиться, как приятнее сделать. Смотрит сурово, не до утех любовных ему сейчас, нужно о Богдане позаботиться. Не понимает обалдуй, от чего отказаться хочет. Ему ведь и дары богатые будут и внимание царское. Всё, о чём только мечтать можно! — Не веселюсь я, Богдан. Серьёзно говорю это всё тебе. Задумайся, — он хватает Бельского за загорелые крепкие плечи, — тебя будут осыпать золотом и жемчугом, — непонимание в глазах Богдана почти смешивается с обидой на любимого, — ты будешь подле самого государя неотступно. Есть с ним и спать с ним! — Он встряхивает Богдана так, что у того зубы клацают. Немного раздумав в тишине, Богдан хочет мягко ответить своему ясному соколу, но его прерывает стук копыт и ржание чужого коня. Богдан напрягается озираясь на окно. Федька успокаивает его кивком, мол, свои прискакали. Доверенный юный конюх помогал Басманову с передачей посланий и тот даже доверил ему заброшенную деревушку, где они с Богданом миловались, не боясь, что их уличат в связи непростительной. Фёдор выглянул в окошко с высокого сеновала, не стыдясь заметной наготы. Он посмеивается, завидев смущение на лице паренька. — Там совет срочный собирают из приближённых, — задыхаясь говорит конюх, — Вас дожидаются и сыскать не могут по всей Слободе. Басманов выравнивает дыхание у самой двери, поправляет на себе кушак и входит уверенно, стараясь не показывать, что слишком торопился. Опричников сегодня немного, только самые преданные. Они бегло и без интереса осматривают кравчего и продолжают слушать речь государя, который не прервался из-за вошедшего Басманова, только с трудом поднялся из-за стола с тяжёлым томом на нём. Кравчий смиренно занимает место на скамье напротив Грязного и они обмениваются кивками. Взгляд у Васьки осоловелый, худо ему. Восьмой день уж пьёт, как вернулись они с югов. Вдруг он оживляется и проводит рукой по волосам, в упор глядя на Фёдора. — Обстановка в Новгороде нынче неспокойная, государь, — Скуратов говорит размеренно, важно, — Дозвольте, я возьму людей. Уж мы-то быстро наведём прежние порядки, — вступает Малюта, почесав свою бледно-рыжую бороду. Басманов совершенно не вникает в их речи, он копирует жест Васьки и чувствует, что в волосах застряли соломинки с сеновала. Фёдор незаметно вынимает их и так же шёпотом благодарит Грязного. Вдруг государь заподозрит что-то. Солнечный свет падает на лицо Ивана, словно старается приласкать и усмирить государя. Умолить его не гневаться попусту на ни в чём не повинных людей. Но взгляд чёрных глаз всё равно замирает на Федьке, — тревожные вести никогда не радуют. Измена… Снова измена. — Мы всё изведём, царь батюшка, — бурчит Грязной, отрывая стеклянный взгляд от пола и разминая плечи. — Нет, не переведётся измена на Руси, — выдыхает Иван, прохаживаясь вдоль лавок, где сидят его верные псы. Фёдор потирает пальцы, словно он замёрз, но на деле его одолевает смутная тревога, и он никак не может присмирить её. В неспокойном Новгороде вечно возникают проблемы. То Литва, то шведы, то местные подкинут дров в костёр. — Но порой проникает эта зараза сидит глубоко и подбирается близко, — уже вкрадчиво продолжает Иван, и волнение Фёдора передаётся остальным присутствующим, — прямо здесь, среди нас есть крамольники проклятые, — мрачный взгляд царя скользит по каждому из них, так, что предугадать, кого несправедливо обвинят в измене, практически невозможно. — До меня дошли сведения об измене государству и мне! — Кулак Ивана ударяется об стол, и Фёдор вздрагивает. Ну конечно, кто из них мог предать лично государя… — Но сведения могут оказаться недостоверными! — Вдруг говорит Алексей Данилович и даже приподнимается, выражая негодование, — нужно проверить! — старший Басманов говорит как всегда уверенно и бойко. Фёдор начинает нервно закусывать губы, понимая, что опричники никогда не проверяли достоверность доносов, а теперь и подавно не станут. Своих тем более не жалко. Государь под влиянием жестокой идеи казнит любого, в ком будет сомневаться. А сомневался он в своих подопечных едва ли не больше, чем в земских. Порой перед сном он перебирал Федькины космы и говорил о том, что никому верить здесь нельзя, даже ему, Ивану Васильевичу, всех остерегаться нужно, ибо человек — самое страшное зло. Встревоженного воеводу грубо обрывает один только взгляд рассвирепевшего царя. Под ним даже Алексей Данилович присмиревает и смолкает. Нечего возразить, да и ни к чему. Если доносчик на него показал — тут уж ничего не попишешь. Фёдор косится на безразличное лицо Малюты. — Молчать! Знайте своё место, Басмановы! Земля ушла у Фёдор из-под ног, дыхание спёрло. Всё, точно на них показали. И наверняка Скуратов постарался. Может, оно и к лучшему. Пододвинет племянника своего Богдана повыше, как и хотел Федя. Скуратов уже оскалился недобро. Рыжий пёс. — Семья Басмановых и Афанасий Вяземский были уличены в измене государственной. В помощи Литве… — голос Ивана вдруг сникает, горько ему стало, — Уведите их прочь. Малюта! — Федька подскакивает и, не оборачиваясь кидается к двери, не обращая внимания на вопли Афоньки за спиной. Кравчий уже вцепляется в дверь, собираясь бежать, куда глаза глядят и не останавливаться ни в коем случае, но тут его грубо удерживают. Васька оказывается на удивление сильным, в его-то состоянии. — Месяц мой ясный, я бы никогда… — Напускные слёзы поволокой сияют на зелёных глазах, — В самом сердце своём мысли бы не допустил предать тебя, — Федька бессильно падает на колени перед царём, всё ещё чувствуя пальцы Грозного, держащего руки за спиной, — Вспомни, я ведь служил тебе верой и правдой. И душой и телом, не отказывал никогда ни в чём. Пощади, надёжа… Государь! — выкрик тонет в всхлипываниях. — Верой служил? Нет в тебе веры, и не было никогда. Испорченный ты, — насмешливые лукавые глаза глядят вниз, на содрогающегося в мнимых рыданиях юношу.***
Камера была большой и сырой. Фёдор всё это время пролежал на спине, раскинув руки в стороны, как убитый, так и чувствовал он себя. Под ладонями его был грязный камень да серая солома из подстилок. Возможно, сейчас светало, но окон не было и пос солнечному свету Федя скучал больше, чем по чему-либо ещё. Напротив него, облокотившись на решётку сидел отец. Также неподвижно он сверлил взглядом стены и пол камеры. Пальцы запустил в волосы, раскаиваясь. Они не говорят и слова друг другу не сказали, после того, как вывели их. Им и не о чем. — Как же так вышло, Фёдор… — наконец тихо говорит мужчина, поднимая тяжёлую от усталости голову. Но старший сын не отвечает, точно в бреду он прикрывает глаза, неразборчиво нашёптывая что-то. — Государь… — тон его становится более живым, будто рад Фёдор видеть мучителя своего, — Ты ли это? Фёдор медленно поворачивает голову и упирается диким взглядом куда-то во тьму коридоров за спину Алексея Даниловича. Взгляд у юноши пустой, так смотрят обречённые. Он извёлся, уничтожая себя в думах горьких о том, что смерть его будет справедливой. — Я, Федора. Иван пришёл один, с единственной свечой в руке и глядит он на Фёдора самым смиренным взглядом. Алексей Данилович тут же рассыпается в мольбах, стоя на коленях, но Иван жестом прерывает его. Царь в полумраке темницы выглядит как мрачное видение или кошмарный сон, и Федя отворачивается к стене, громко стеная, как больной с сильным жаром и в бреду. Ему больно от ненависти к себе. Он желает смерти всем и каждому, кто повинен в том, что его жизнь была прожита именно так, и он не хочет молить о пощаде, он хочет, чтобы топор палача как можно скорее сверкнул над его грешной головой. Государь неторопливо поднимает вторую руку и в слабом свете свечи мелькает остриё кинжала. Глаза Алексея Даниловича расширяются в ужасе. Он раскрывает рот, но ничего не произносит, с сомнением глядя на оружие, которое когда-то принадлежало ему. — Кто из вас выживет — дарую жизнь. Помилую, — с этими словами он бросает клинок, который звякает, ударившись об каменный пол как раз между Басмановыми, — начинайте, — он повелительно машет рукой. — Государь, не вели грех на душу брать! — Алексей Данилович нерешительно хватается за рукоятку и этим вызывает у царя хищную ухмылку, — Сына родного погубить это ведь… Фёдор не оборачивается к ним, но понимает, что происходит. Стало Федьке так смешно, что аж плакать захотелось, надрывно, почти крича. Четыре долгих года изображал Алексей Данилович, что нет у него сына и глядел сквозь Фёдора, молившего о помощи, а теперь говорит, что сына заколоть — грех. Очнулся, наконец, да только поздно уже. — Нет у тебя сына. Режь мне, мерзкому распутнику, горло! Избавь землю нашу и государя от содома! — с надтреснутой улыбкой выплевывает юноша, садясь на грязном полу и раскидывая руки, показывая, что не станет защищаться. Воевода долго колеблется. Смотрит он с тоской в отчуждённое лицо Фёдора и не узнаёт его. Позади безмолвно стоит государь, и взгляд его тяжело ложится на плечи. Алексей Данилович обессилено выпускает клинок, тот снова со звоном падает: — Не могу я, Господи прости, — ладонью воевода закрывает своё лицо, — Родная кровь. Прости меня, Федя. — Ты слаб… Слаб и глуп, — медленно поднимая взгляд из-под густых ресниц, Фёдор почему-то смотрит на Ивана, хотя говорит с отцом. Он уже был готов принять удар от отца и зол, потому что не сможет наложить на себя руки, а смерти в бою ему теперь не видать. Не успел Алексей Данилович опомниться, как парень бросился вперёд и повалил мужчину на пол. Иван подходит ближе, чтобы лучше видеть. Одной рукой Фёдор прижимает голову отца к полу, вынуждая смотреть себе в лицо, обезображенное гневом, а второй быстро нащупывает кинжал рядом. Заученным движением кравчий перерезает отцу горло. — А он не верил, что я это сделаю, — он выдерживает паузу чтобы отдышаться, — Ну и, действительно помилуешь? — он с неприязнью обтирает испачканные тёмной кровью руки о рубаху убитого и откидывает клинок в ноги царю. Говорит Фёдор спокойно, голос его совсем не дрожит. Ответ на свой вопрос он знает прекрасно и даже ждет, когда государь произнесёт свой смертный приговор. — Нет, Федька, предашь меня — как отца своего. Моей крови ты явно более хочешь, чем его. И не казню тебя, не надейся на лёгкую кончину, — Иван Васильевич медленно разворачивается и направляется к лестнице, оставив Басманова выть в отчаянии над телом убитого отца во мраке темницы.
