Опричная болезнь

      Фёдору больно, он никогда к этому не привыкнет. Нельзя смириться с таким. С тем, что тебя берут страстно и грубо, как безвольную вещь, а потом оставляют в холодном одиночестве, которое эхом отражается от стен пустых покоев. И он продолжает мысленно пожирать себя, глотая горячие слёзы.       И ему запрещено плакать, это всё удел баб. Но внутри нестерпимо жжёт. Прямо в груди. Так сильно, что хочется пронзить собственное сердце. Юноша дрожащей рукой комкает шёлковую простыню, чтобы впиваться ногтями в неё, а не в разодранную ладонь.        — Ну что же ты, Феденька. Не печалься, хочешь, на охоту сегодня же двинемся? — от прикосновения пальцев, усеянных перстнями, Басманов вздрагивает, как испуганный зверёк и мотает головой. Больно и противно. Он зарывается красивым лицом в свои роскошные смоляные пряди, лишь бы не видеть жгучего насмешливого взгляда царя.       Получив вместо ответа только тихие всхлипывания, Иван ещё раз оглаживает белое плечо со следами укусов и покидает покои. Он знает, что уже завтра Федя будет свеж и весел, как обычно. Он всегда сперва похнычет, после полается на стряпчего или постельничего, поругается, посокрушается, да всё равно придёт под покровом тьмы безропотно, коли позовёшь, как сегодняшней ночью. Босой, в рубахе тонкого сукна и с таинственным отблеском на волосах и золотых кольцах от мягкого света свечи.       Прислушавшись, Федя отрывает измученное лицо от постели и с трудом укладывается на спину. Пустым взглядом он смотрит в расписной потолок с причудливыми узорами, сплетёнными из красивых ярких растений. В глазах ещё застыли слёзы, но они уже не могут сорваться с длинных ресниц и прокатиться по осунувшимся белым щекам.       Твари… Все, каждый. Они косятся с презрением и отвращением, шепчутся по углам, а порой и не таят своего отношения. «Я и предки мои служили всегда с пользою государю, а ты служишь гнусною содомиею!» Какие же вокруг праведники собрались… Неужели мальчика толкнуть в объятия старика не грех? Отец родной стыдится и глаза отводит, когда видит Фёдора. Они и не говорят более, обменяются порой взглядами, не более. Словно и нет у Алексея Даниловича сына.       А Фёдор терпит. Терпит, лёжа в роскоши царских покоев, задыхаясь от страсти и слёз, клянётся распаленный от вина, а поутру и не может вспомнить, о чём клятва была. Он пьёт до беспамятства и снова терпит, раскрываясь перед чужим ему человеком. И так уже не первый год, а он лишь улыбается и терпит…       Хотя всегда можно забыть. Может, всё это и не с ним вовсе происходит? Пусть возлежит с государем кто угодно, только не Федька. Не кравчий, что красотой своей девичьей славится.       За дверью послышались тяжёлые шаги. Хлопнули ставни. Зашелестели пергаменты. Слышно, что на улице поют птицы. Всё вокруг живо и прекрасно.       Когда ненадолго удаётся отпустить боль и обиду, Феде становится намного легче на душе. Когда Фёдор с опаской поднимается, дышать ему становится проще. У самой постели было большое окно, ведущее во двор и кравчий выглядывает из него, позволяя ласковому ветру огладить своё лицо и заиграть со звенящими серьгами.       Во дворе всё шло своим чередом, вдали от Фёдора. Снуют дьяки по двое, да по трое. Кое-где и опричники важно прохаживаются в чёрных одеяниях, которые так не любил носить Фёдор. Вот, посмеиваются над чем-то… Жадные до золота, отвратительные. Фёдор и сам был таким же, но что-то в его душе противилось этому.       Ветер снова поднимается, заставляя золото позвякивать. Конечно, серьги это подарок государев. Золотые, с узорами и кроваво-красным лаликом*, сияющим на солнце. Таких во всей Москве не найти…       Федя облокотился обнажённым плечом на прохладную стену, как человек в изнеможении. Ноги действительно почти не держали его. Он хотел отвлечься… Но тут его затуманенный от тяжких дум взгляд вперяется в конюшню у самых ворот. Оттуда как раз выводят жеребца рыжего.       Басманова почти прошибает потом, он стискивает зубы. Вспомнилось юноше, как отняли его единственного друга, как потом горевал он, исходясь в бессильной злобе на государя. Он помнил, как ржал вороной конь под чужим наездником. Какой дикий ужас стоял в чёрных глазах, как смотрел он на Фёдора с мольбой. Просто животное, но сразу всё понял и почувствовал.       Фёдор уже не мог вспомнить, чем он так провинился, но отлично запомнил выражение глаз Ивана, когда он объявил о скорой кончине коня. Федя тогда упал ему в ноги, едва молиться не начал, он прикладывался лбом и губами к полам одежды! Умолял, только чтоб Табора не трогали… Просил высечь, в темницу бросить, хоть медведю на растерзание, лишь бы не друга.        «А всё равно, смерды, прирезали. Собаки… Ненавижу их,» — вертелось навязчивой мыслью в голове, пока Фёдор не обнаружил, что впился себе в плечи с такой силой, что оставил там краснеющие пятна.       Страшная усталость потянула его вниз, снова на мягкую постель. Это место и люди, что окружали его, как стервятники… Они вытягивали из Фёдора все силы. Жизнь становилась похожа на помешательство, из которого нет выхода.       Сперва ласка Ивана держала Басманова в мирном настроении, казалось, возлюбил он государя. Но за добрым словом и ласковой рукой скрывалось нечто совсем иное. Звериное, дикое и грязное.       Надеясь смыть с себя остатки жаркой, влажной и удушающей ночи, Фёдор направился в нетопленую баню. Иван хотел взять кравчего с собой на совет, но, увидев почти одичавший взгляд Басманова, позволил отойти. Федя умывался приятной прохладной водой с завидным усердием, не оставляя без внимания ни единый участок кожи, и всё равно не чувствовал себя полностью чистым.       К счастью, государя нет рядом и никто не может нарушить почти что обряд, организованный Басмановым. Пряди волос облепили лебединую шею и Фёдор с удовольствием откидывает голову, приглаживая пряди. Прохладная воды снимала боль, усталость и даже напряжение.       Он в задумчивости поводил ладонью по воде в шайке*, наблюдая за тем, как линии разрезают поверхность и как маленькие волны разбиваются о края. Так он мог сидеть в бане часами, иногда требуя вина перед тем, как идти к Ивану. Мыться он считал для себя необходимостью. Двор посмеивался над странной привычкой, но Басманов не мог пересилить себя.       Зачерпнув немного в ладони, он поднимает руки над головой аккуратно, чтобы не пролить. И позволяет холодным каплям окропить лицо и шею. Наклонившись над шайкой, чтобы зачерпнуть ещё, он видит в полумраке бани, как на дне бочки словно возятся мрачные тени. Может, если долго туда вглядываться, получится увидеть будущее? Но ничего. «Не мудрено, что совратителя царя в жизни не ждёт ничего доброго», — усмехнувшись, подумал рослый красавец, глядящий на Басманова из воды.       Конечно, Фёдор знал, что он — воплощённое зло. Он самый настоящий содом и грязный распутник. Именно так о нём отзывались. Волей-неволей сам в такое поверишь. Ведь виноват в случившемся действительно беззащитный мальчик, которому не у кого просить утешения, а не тиран, готовый пойти на всё, чтобы получить желаемое. Странное жжение в глазах заставляет Фёдора потереть лицо. Снова непрошенные слёзы.       В глазах его огонь недобрый. У Фёдор нет сил душевных более. В дверь стучат громко, требовательно. Не местный гость видать. Каждый слуга знает, что кравчий не терпит, когда его отвлекают. Опричник выжимает мокрые волосы и, хватаясь за чистую рубаху, выходит в предбанник. Потрёпанный долгой дорогой гонец в синей косоворотке слегка поклонился, ожидая дозволения говорить. Фёдор был удивлён, не зная, зачем к нему слать гонца и какие вести тот мог принести.        — Послание Фёдору Алексеевичу. Велено лично передать, — хрипло выговаривает посыльный слабо заинтересованному Басманову, — Я с Елизарово, вотчины батюшки вашего. Варварой послан, да Екатериной, матушкой вашей.        — Стало быть, грамоте обучен? Прочти, — надменно повелевает он, — Чего бабам пристало? Ответ на словах унесёшь.       Мужик вынул из грубо сшитой калиты пергамент и с трудом, вглядываясь в короткое послание, начинает зачитывать слогами. Басманов грубо прерывает гонца, требуя суть и шлёпает босыми ногами к выходу. Трава приятно щекочет щиколотки, а солнце сразу согревает, и Фёдор быстро обсыхает, слушая мужика.        — Сын у вас родился, Фёдор Алексеевич. Надобно крестить его, ждут и вас с батюшкой, — заключил гонец, почесав густую медленно седеющую бороду и дожидаясь ответа. Опричник недолго смотрел на него, как на умалишённого, а потом разразился хохотом. Надрывным, ненастоящим. Фёдор сам не знал, что такого смешного в этих вестях.       Он сразу знал, что не захочет показываться на глаза Варе ещё долгое время после своего последнего визита домой, поэтому сейчас только оскаливался, подставляя неестественно бледное лицо лучам солнца. Он лгал не стыдясь, — Скажи, не до этого сейчас. Служба государю требует неотрывно быть подле него. В Слободе.       Мужик посмотрел косо, будто что-то понимал, но Басманов тут же широким жестом указал ему в сторону главных ворот, откуда посыльный и прибыл. Провожая его задумчивым взглядом, Фёдор даже немного с печалью подумал о том, что стоило хоть об имени поинтересоваться или о здоровье. Ему вспомнился взгляд Варвары в их последнюю встречу. Она наверняка не хотела видеть его на крещении. Всем будет лучше, если Фёдор останется здесь.

***

      Фёдор стоит чуть поодаль от остальных, за государем, у самой стены. Смотрит на остальных безразлично, как на бестолковых сторожевых собак, что тявкают да лают на каждый шорох. Некоторые опричники порой отвечают ему тем же, брезгливо косясь на Басманова, цепляясь взглядами за роскошные угольно-чёрные локоны, рассыпанные по меховой оторочке епанчи, прикрывающие новенькие серьги.       Голос митрополита эхом отражается от сводов храма, и наверняка заставил бы роптать Фёдора, будь он хоть немного набожным. Даже стоя среди величественного зала Успенского собора, окружённый блеском золота, он чувствовал себя далеко-далеко. Больше Басманов думал о том, что хочет поскорее седлать вечером коней и с Васькой ускакать до царёва кабака.        — Именем Господним, — краем глаза Фёдор видит неодобрительный взгляд отц: как и все, Алексей Данилович стоял в чёрной монашеской ризе, – благослови, Отче, — Басманов младший крестится выученным движением и немного высокомерно ухмыляется, всё так же глядя на Алексея Даниловича. Потом зелёные глазки ловят лицо царя, оценивая, с каким усердием он молится, как спокойно выглядит лик его.       Наконец, литургия кончается выкриками молодого чтеца. Басманов выдыхает, с каким-то злобным весельем замечая, что прихожане сторонятся опричников. И даже государь не вызывает у них более раболепного восторга, это всё давно уж поглотил отчаянный страх.       Пока никто не видит, Басманов опирается о царское место, снова чувствуя слабость. Парню кажется, что если он простоит в храме ещё мгновение, то точно провалится в беспамятство, как при лихорадке. Сам государь, окружённый опричниками, теснит митрополита, пока тот стоит у алтаря неподвижно, не глядя на них, словно и нет тут никого.        — Говори с государем, коли хочет он благословения твоего! — гаркнул раздражённый Фёдор, делая широкий шаг в чёрную колонну, окружившую Филиппа, многие удивились такой грубости, но царь не пожурил Федьку за несдержанность.       Филипп поднимает голову резко, сверкая тёмными глазами и проходится по каждому опричнику, намереваясь найти наглеца. И хотя Фёдор был готов ответить, митрополит не стал заострять внимания на мальчишке. Лицо священнослужителя, на литургии спокойное и одухотворённое, сделалось очень подвижным, а взгляд тяжёлым, порицающим.       Фёдор, так выделяющийся из этой массы и нарядом и настроением, смотрел в ответ почти с ненавистью, странной беспричинной злобой. Ему было невмоготу больше находиться под внимательными взорами святых на сияющем иконостасе. Много он грешил при прожитых-то летах. Пожалуй, слишком много.        — В сем виде, в сем одеянии странном, не узнаю царя православного, — он коротко помотал головой, — Не узнаю его и в делах царства… Государь! Мы приносим жертвы Богу, а за алтарём льётся невинная кровь, — все понимали, о чём говорит митрополит. Даже Малюта присмирел под строгим тоном священнослужителя, ожидая реакции царя. Государя уязвили речи эти. Взглянул он недобро из-под сведённых бровей, и Басманов узнал этот взгляд тут же. Он всем при дворе известен был. Царь гневается.       Фёдор бы никому не пожелал врагом стать для этого набожного изувера. Юноша хорошо помнил, как Иван истязал его хрупкое тело ночи напролёт и поднимал к утрене с первыми лучами солнца, тут же стараясь задобрить дарами. А в храме молился Иван с таким усердием, что скоро Федя осознал, что если Бог есть, он будет кровожаднее любого смертного.       Страшное воспоминание, полное сухого гнева растаяло, когда по слуху резанул стук жезла царского, — Я был слишком мягок с тобой, митрополит, с твоими сообщниками… — холодно отчеканил Иван так, что всё внимание было обращено к его словам, — В моей стране! Но я заставлю вас пожалеть.       Взмахнув чёрными одеждами, царь удалился к расписным дверям, отстукивая посохом каждый шаг. В его сильной напряжённой фигуре, натянутой, как тетива лука, Басманов предугадал скорое кровопролитие и не ошибся. Он-то отлично знал, когда придётся закатать чёрные рукава и залезть по локти в вязкую дурно пахнущую кровь.       Белый конь под Иваном повёл себя неспокойно и Малюта, схватив животину за поводья, старался унять его. Но разбрасывая на ветру длинную волнистую гриву, конь не хотел держаться смирно. Он стучал копытами в опасной близости от ног Скуратова и ржал.        — Отойди, Пёс, пугаешь его больше, — наконец не выдержав, Фёдор грубо отталкивает рыжебородого опричника, ловя его злобный взгляд, — С бабами так же обходишься? — несколько опричников поблизости хмыкнули, — Оно и видно. С ними, как со скотиной, надо нежно, с ласкою.       Под плавными движениями Фединой ладони конь и вправду быстро успокоился и послушно склонил белую морду, довольно фыркая, позволяя гладить себя. Скуратов сплюнул и отошёл к своему коротко остриженному рыжему жеребцу. Тот стоял смирно.       Фёдор ещё раз легонько потрепал животное по красивой светящейся на солнце гриве и коснулся губами морды. Взгляд Ивана совсем смягчился, он смотрел с обожанием. Федька после Табора избегал даже на одном коне долго ездить, а тут и приласкал.