Арк-Кайлест "Небо над Массилией"

Багровое солнце садилось за острые края западного берега Чаши. На фоне багровеющего диска, осколки черных скал смотрелись будто изломанные клыки, пожирающие усталое солнце. Чуть выше уже стали появляться звёзды, готовые явить "Западный хвост" — созвездие Каррака. Меркнущий свет красил черепичные крыши и бока горгулий в красное. Аляпистое пятно рынка становилось все темнее, будто кусок праздничного платья, заросший грязью. Потрошиные переулки от самой улицы Веселой, понемногу погружались в темноту, и только одна улочка, что тянулась вверх от рынка и сворачивала на запад, выделялась тусклыми пятнами фонарей. По ней и предстояло прогуляться через пару часов. Когда то желанная, она будто снова зазывала вереницей редких фонарей, но теперь каждый шаг по ее брусчатке представлялся пыткой, через какую надо будет пройти, и в пору уже собраться и сделать первые шаги, но еще одно, не законченное дело, держало на кладбище. У бесконечного ряда надгробий, теперь тонущих в вечернем сумраке. Откладывать задуманное стало больше невозможно. Неро поднялся с камня, оправил мешковатую накидку, надвинул капюшон поглубже, и стал спускаться к кладбищу. Невольно вспомнились строки из труда "О мысли и материи". Папа Рико давал изучать его со словами о том, что эту книгу каждый образованный человек должен прочесть хотя бы раз. Позже этот труд и ещё один его том давали читать, когда готовили в Массилию. И оба раза не хватало терпения прочесть его внимательно. Казалось чушью укладывать в буквы то, что можно ощутить лишь по наитию, и только в часы опасности. В ситуациях, какие не могли себе представить книгочеи. Хватало терпения лишь на то, чтобы пролистать, изредка цепляясь глазами за мало мальски интересные строчки. Однако, смысл этих строчек въелся в память навсегда. Вот и теперь всплыла в памяти Ода Фатуму глава тринадцать, стих седьмой: Нити суде́б меж собой заплетаются в хитрую вязь Глупый узрит в заплетеньи клубок перепутанных ниток Мудрый — узрит неземную красу в заплетении каждом Ровную гладь полотна, и узор перевязаных нитей Ибо известно ему сокровенное знание древних: Узел в какой заплетаются нити суде́б не случаен Каждая нить назначенье имеет, особые цели Но подчиняется фатума воле единственно верной Воле с какою в одно полотно завивает он нити, Тянет в тугие узлы, пустоту убирая меж ними Миру даруя покой, равновесия прочного твердость. Фатума воля, над всем что живет, непреклонна и вечна В том состоит мирозданья закон, не умолимый порядок. Сотни раз приходилось спорить в мыслях с этими строками: Раз все предопределено, зачем тогда все ходят с оружием, а кто поважнее — с охраной? Почему сперва случается событие, будь то смерть, рождение или встреча или удачный выстрел... и только после, когда уже случилось, особенно одаренные начинают рассказывать другим что именно так и было предначертано, переплетено-увязано заранее? Убеждать в том других, а за одно себя. Памятники, проступающие в сумерках один за другим, только добавляли пороха: "Ринола" — без фамилии, с одной только датой смерти: " Здесь оставляем тебя, в конце земного пути. Пусть тебе будет спокойно и хорошо как не было в мире живых. Твои любящие сестры." Вернее всего: девочка из "Камелии" или "Розы" иначе была бы фамилия. Протравленные от влаги доски с вырезанными буквами, какие обычно ставят рыбакам: "Алесса Рагадда" рядом: "Хелиго Рагадда. От ваших сыновей помним и любим бесконечно" — супруги, судя по датам. Всего лишь год назад, обоим чуть больше тридцати пяти. Следом: памятник поменьше: "Лехандро Раггада" — семнадцать лет, буквально через пару месяцев. Да что такое здесь творилось? Тоже было предначертано? А может это не от того что кто-то что-то увязал, а от того, что в кварталах, что некогда были владением Корса, поселились звери? От того, что у кого-то не хватило духа удержать их, или руки зачесались при виде откупных? Вот синьора Алесса с Синьором Хелиго, думал о фатуме? Скорее думали родить еще маленькую синьориту или ещё одного мелкого рыбачонка, потому как не знали что Корса оставляет квартал, в обмен на компенсацию, а Каррака запустит туда зверей вроде Воротничков. Перед глазами встала самодовольная физия их вожака (назвать его Отцом семьи, даже в мыслях не получалось). А после: горячая вонь от его вскрытой глотки. Хоть немного но полегчало. Пошли надгробия постарше: "Арнандо — человек чести. От братьев и отцов" — "Череп" писать не стали. Пять лет, а как будто целая жизнь... — Молчишь, ублюдок? — в слух не сказалось но подумалось, рука легла на камень, вкопанный у ног, и захотелось сжать её покрепче. — Смотри какие выхватил. Проговорил Неро уже в слух, и чуть приподнял мыс правого ботинка с золоченной набойкой. В некошенной траве и сумерках — не разглядеть. Ну так и Череп вряд-ли смотрит... — Не то, что у тебя, пижон. Калоши с крокодила... Только ветер прошелестел травой, полуметровой от солнца. — Папе Неро есть в чем красиво сдохнуть. Увидимся... Пошел давно знакомый ряд камней, натасканных откуда попало. С где-то выбитыми буквами и цифрами, местами — писанными краской: "Хунитас — славный парень...", "Аргарра — славный парень..." " "Сандор — человек чести..." Если бы не рикошет от пули. Если бы провел на пару часов меньше с ножом в пузе. Еслиб поменьше курил аш и побольше смотрел по сторонам. Фатум... Ну какая чушь. Следующие два надгробия заставили остановиться. Иногда в судьбу все же очень даже верилось... Рано или поздно, встреча с одним из предводителей щенят все равно бы состоялась. Не с одним так с другим, но вышло биться, от чего-то, именно с Торесом — щеголеватым пижоном, сыном первого отца Корса, правильным, по своему. Да и что бы он был за капо, если бы дал тех щенят в обиду? А что бы было, не сверни они с Гуком именно в тот проулок, где щенята Каррака собрались надругаться над Меларосой? Стоило ее увидеть, показалось, будто Папа Рико, ворвавшись в подвал к Крысу увидел ровно то же. Она как будто собственное отражение вжималась в стену выставив свою острую игрушку — самое последнее в жизни оружие, и от того, самое надежное... И ведь набросилась бы. Дура. *** Когда случился званый ужин в доме Кортесс, она делала ровно то, что делают женщины в любом доме Массилии и не только. Стояла подле матушки вместе со старшей и младшей сестрёнкой, на людях а все же в стороне, так, чтобы выглядеть красиво и не мешать мужчинам обсуждать дела. Смазливая мордашка и только. Но в тот миг... Она стояла, дожидаясь. В открытом черном платье, а жемчужные бусинки ниспадали по длинным черным локонам, в которых путался свет, и ложился на их изгибы... Платье было с полуголой грудью, но укрытой платком, наброшенным на плечи да и взгляд ниже ее улыбки не падал. Торес все болтал без умолку: — Неро, Густаво. Отец скоро будет. Я рад что вы пришли, в любое время двери дома Кортесс для вас открыты. Примем и поможем... А она смотрела, уже не перепуганная но с горящими глазами. Тогда ещё подумалось: " Они все время у нее такие?" Два ярких огонька в чернющих глазах, и озорная, чуть нервная улыбка, и ещё румянец... Она краснела, но взгляд не отводила, наоборот, будто цеплялась им. — Сестрёнка — перехватив взгляд Тореса она немного посерьезнела — Поприветствуй своих спасителей, и наших добрых друзей. Они подошли всей женской частью: Дородная и статная матушка, что попросила звать ее Мама Лурдес, старшая сестра Ирма,( фигурой явно в мать грудь, талия... Бедра). Оставалось только гадать что творится сейчас в воображении Гука, однако оборачиваться на него не хотелось. Ирма забрала у Меларосы младшую сестренку, какая едва умела зодить, чтобы та могла представиться. Но мама Лурдес заслонила ее собой: — Я не могу придумать как вас только можно отблагодарить — всплеснула руками её матушка: — Нашлись — она отбросила приличия и обняла обоих расцеловав в макушки. Рослая, она была хоть и на пол головы но выше. — Мальчики, давайте для начала к столу. Как в нашем доме вы нигде не поедите, мои хорошие... — приговаривала она, заслоняя не только Росу но и вообще всех — Ана Мелароса. Ну что же ты стоишь? И матушка ее пустила, и она первым делом протянула пальчики Гуку, не снимая кружевной перчатки. Гук раздулся, поцеловал ей пальчики и чуть не принялся опять расшаркиваться как придурок, хотя она уже отвернулась. И... Невнятно подняла руку, и получилось эту руку взять. Ещё получилось смотреть... И она смотрела... Идёмте — позвала мама Лурдес. Ро́са очнулась только когда брат взял ее под руку. Она чуть сжала пальцы прежде чем отпустить и опять стала серьезной. И держалась как и подобает чуть поодаль. За столом младшую сестру, чье имя было длиннее ее самой, отправили спать, Роса с Ирмой — остались за столом, и говорили осторожно, ровно столько, сколько надо чтобы поддержать беседу. Матушка Лурдес все квохтала, хвалила, и кормила, так, как обещала: Нежнейшее, заправленное мясо, взрывалось сочными оттенками трав во рту, соусы смягчали но давали новую феерию вкуса а вино заливало это все, и на мнгновение уводило из мира живых в мир оттенков вкуса винограда, из какого возвращали только взгляды Ро́сы. Она молчала, только улыбалась иногда, и от чего-то поглаживала скатерть. Распаленный вином Гук, одним взглядом делал нечто неприлюдное с пышными формами Ирмы. Та делала вид что не замечает. Торес видел эти взгляды и заметно нервничал, но держался молодцом — делал радушный вид, как того требовала матушка, и лишь переключал внимание на стол. Вместо того чтобы одернуть, предлагал угощения или выпить. И даже он был частью той феерии, игры во взгляды, сладкого вина, невероятных вкусностей, дружелюбных женских улыбок и немых переговоров с Гуком. Когда никто не видел, Гук забавно округлял глаза, и, убрав руку под стол, делал ладонь чашей, изображая части тела старшей сестры Кортесс. И там было что изобразить. Посреди праздника пришел отец семейства — первый отец семьи Корса: Рамон Кортесс. Застолье само собой притихло как только он вошёл, с увесистым пиналом в руках, в каком хранят обычно револьверы. — А кто это у нас в гостях? — произнес он торжественно, со скупой но честной улыбкой — А что это за славные парни? Он был само радушие, сама непосредственность, но было во всем его виде нечто такое, что иначе как стоя его приветствовать казалось неуместным. — Я — Винсент Неро, а это мой брат Густаво. Он не любит болтать. — И правильно. Болтовня — игрушка для женщин. Я слышал ваши имена, парни. И не разочарован. Побольше бы таких как вы на наших улицах. Всегда рад видеть в этом доме в любое время дня и ночи — говорил он и жал руки, пока его супруга споро выставляла ему тарелки и выдвигала стул. В тот вечер запомнилась его манера быть как будто эмоциональным, но неспешным, и говорить негромко но так, что непременно слышали. Он поприветствовал, не торопясь, прошел на место, во главу стола, а все что нужно уже вращалось вокруг него, само собой и вовремя. Приборы, ужин на тарелке, выдвинутый стул, Пенал тоже казалось сам собой лег перед ним. — Прежде чем к столу... Я слышал вы любите оружие. — он медленно и со значением открыл пенал, где, утопленные в бархате, лежали два шестизарядных морских Аттано, вороненные и с резными рукоятками белой кости. Похожие на друга как близнецы. На рукоятке одного в обрамлении завитушек красовалась литера "Н" на другом — "Г". — Примите это в знак благодарности. Вы, как и ваш Отец — друзья нашей семьи, и запомните, — слово "семья" из уст Рамона прозвучало двусмысленно. — Здесь для вас всегда найдется кров, еда, помощь и защита. После такого чествования отпираться показалось неуместным. Револьвер с буквой "Н" лег в руку приятной тяжестью. — Носите с честью. — напутствовал он. И повел застолье: — Пока я не пришел здесь было веселее! Что вы теперь как гимназисты? Вы — дома, парни. — говорил он тоном, с каким не хотелось спорить даже в мыслях: — Ро́са, неси вино своим спасителям. И Роса принесла, а после — снова. Рамон расспрашивал о том о сем, о папе Рико, о делах. Мама Лурдес, в его присутствии много поутихла и перестала закармливать. Убавилось еды, прибавилось вина. Роса с Ирмой превратились в декорации самих себя. И Торес был спокоен, до того момента пока Роса не обратилась к папеньке за правом слова и не предложила станцевать. Тогда ее братец вспыхнул, одними глазами. Но папенька дал дозволение и танцы состоялись. Примерно также как приветствие: Бал открыл Гук, и, не смотря на кажущуюся неуклюжесть, безупречно вел ( хвала Камилле) сперва Ирму а после Росу. Когда подошла очередь, Ирму и впрямь оказалось легко вести. Росу?... Она отлично чувствовала музыку, умела двигаться но, будто все забыла. Да и собственные движения казались неуклюжими, но только поначалу. Когда музыка остановилась, она ещё стояла некоторое время будто ожидая следующего танца. Наверно слишком долго потому что вмешался даже не Торес но Рамон. — Парни, вам действительно понравились подарки? Подарки и впрямь понравились. — Тогда зачем мы киснем здесь? Он тяжело хлопнул ладонями — Ирма, Роса. Вино во двор. Когда никто не видел, Роса щёлкнула пальцами, поднимаясь, и, перехватив взгляд, неслышно постучала по скатерти напротив себя. Потом вмешался Торес. — Я бы хотел показать парням свою коллекцию, отец, тебе оттуда что-то принести? — Неси третьдюймового лодинийца. — Ответил Рамон. И Торес повел в оружейную. Просто открыл одну из дверей, что выходили в гостиную. Теперь он был учтив, поймал сияющий взгляд Гука, остановленный на одном из ножей с рукояткой из волчей лапы, и немедленно подарил, но после, встал в дверях, преграждая выход, повесил карабин на спину, сунул за пояс свой револьвер и выпрямился, не торопясь выпускать. — Парни — он выдержал паузу раскурил сигару и обратился уже серьезнее — Чтобы не было вопросов: Я пригласил вас в дом. Моя матушка вас щедро угощала. Отец оказал вам: Уважение — Он со значением втянул дым, в манере отца, приподнял руку свободную от сигары, и покачал ей в воздухе, как будто в ней лежало оказанное уважение: — Я думаю что здесь мы трое понимаем о чем речь? Понять о чем, точнее — о ком речь, было не сложно. Но паузу в тон ему выдержать хотелось. — Вполне... — Тем проще. Вы — Торес подал чуть вперёд тонкие пальцы с толстой сигарой — Уважаете дом, уважаете моих сестер, мою семью. А я помню о гостиприимстве. Мы поняли друг друга? И снова получилось помолчать, а заодно подобрать слова: — Мы поняли друг друга. Угощение Мамы Лурдес и красота твоих сестер... Это как выстрел в голову. Торесу понравилось. Он беззлобно усмехнулся. — Вас папа Рико никогда не угощал вином? — Угощал но редко. — Бывает с непривычки — Торес снова расплылся в улыбке, и говорил это уже мягче но покровительственно, как видно тоже захмелев. Хотя сейчас, в бархатном сюртуке и с оружием он и правда выглядел чуть старше чем на свои пятнадцать. — Аттано? — кивнул он на подарок — Можно? Гук протянул свой револьвер, и Торес взвесил его в руке. — Обожаю их. Тяжеловатый спуск но идеальный баланс. Привыкните. — он помолчал и взялся говорить пространно — Ещё вернее — нож. А ещё верней — рука. Без нее ни ножа не пистолета. Так отец учил... Неро. Покажешь тот удар? Закончил он совсем неожиданно и слова опять нашлись не сразу. Манера пьяного Тореса говорить с паузами снова пришлась кстати: — Я не дорос чтобы показывать. — Брось. Торес стоял, разомлев от собственного радушия и значимости, а за его спиной, в зале, вслед за Ирмой прошла Ро́са. Не иначе папа Рамон отправил их к себе, чтоб не смущали гостей. Проходя она состроила глазки, подвернула край скатерти где сидела, и исчезла. — Понимаешь, с тем ударом... Так надо не бить, так надо думать. — Во загнул. — подытожил Торес, помолчав, и махнул рукой — Пойдем стрелять. Он вышел как привык, как ходят вожаки, не оглядываясь, уверенный что за ним идут. А из окна уже слышен был его отец: — Ей парни, вы там решили похихикать и посплетничать? А ну сюда, займёмся мужским делом. И разрядил в ночь первый выстрел. Торес зашагал все ещё как вожак но чуть быстрее. Под скатертью была записка: "В полночь возле белого коня" До полуночи оставалось два часа. Матушка Лурдес скрылась вслед за дочерьми, оставив освещенный для стрельбы дворик и небольшой стол с бутылями вина и лёгким угощением. Старший Ко́ртесс стрелял превосходно, что целясь что навскидку, и от души, насколько позволяло положение, веселился. Его скупых шуток хватало чтобы обычная забава стала праздником. Сын — почти не уступал. "Если умеешь считать до десяти" — учил однажды папа Рико: — " Среди незнакомых людей, притворись что умеешь... Примерно до семи меньше — можно. Больше — не желательно." Говорить он говорил, но позорить Папу Рико не хотелось. И Рамон Кортесс был в восторге от того, как ровно ложились пули, выпущенные из револьверов с литерами "Н" и "Г". — Рикардо, вот же старый негодяй... — благодушно приговаривал Рамон, провожая — Ну вырастил... Передавайте ему привет, парни и скажите: если не зайдет, я сам заеду погостить к этому затворнику. Заходите ещё. В любое время вы — желанные гости. На часах было уже начала первого. Гук ускакал, ведя второго жеребца поводу. Белого коня из записки долго искать не пришлось. Большой, в два человеческих роста, встав на дыбы, он белел между конюшней и домом, и до того удачно, что пространство за ним, не разглядеть было ни из окон ни со двора. Стоило подойти к ограде снаружи и раздвинуть вьюны, стало видно как на фоне его мраморных боков, чернеет стройный, нетерпеливый силуэт Росы. Она все оглядывалась по сторонам и похоже собиралась уходить. — Ш-шц! Она вздрогнула и обернулась. — Ты? — Она обрадовалась, и сразу разозлилась — Я думала что ты ушёл — и теперь шипела как змея — Ты ш-што? Ограды караулили и ночью, но в эту видимо не очень хорошо. И получилось влезть и приземлиться тихо, на удивление легко, руки и ноги не чувствовали усилий. А после зашипеть уже ей в ответ: — Ш-ш! Слушай... Роса тревожно замерла, наверное тоже боясь услышать как все ближе стучат ботинки одного из картельеров что охраняли дом. Но слышно было только шелест листьев а видно было только Ро́су. Как тени веток, заслонивших свет луны, качаются от ветра и сплетаются в узоры возле ее глаз и на ее щеке. — Порезался, дурак — Прошептала она, достала платок и стала обматывать им ладонь. — Ты что меня боялся? — Никогда. — Чего тогда не шёл? Я же звала вас в гости. Помнишь? Сразу вспомнился тот день, слова Папы Рико при расставании, и плечи с грудью казалось раздуло изнутри от важности, не хуже чем у Гука: — Помню что звала. Но у стрелков Папы Рико всегда хватает дел... Она, хихикнула. И стало неудобно. И правда, что за чушь сказал?... Плевать. Она погладила порезанную руку. — Если бы мой чудесный братец не сцепился с вами, я так бы и не узнала вас. И она посмотрела, будто чего то ждала. И руку все не отпускала. — А ты хотела? — Что? — Узнать. — Ты... Ты так смотрел. Тогда... И вспомнилось, а руки сами потянулись сделать то, что хотелось сделать ещё тогда, при первой встрече. Обнять и успокоить и Поцеловать... Она сама в ответ обняла за шею. А ее губы... Как выстрел в затылок, там взорвалось, и туча искр посыпалась в закрытые глаза. Стоило их открыть, увидеть вблизи ее блестящий взгляд, лицо, блуждающий узор из тени тонких веточек на нем, и захотелось снова искупаться в этой ласке. — Неро... Неро. Не сразу удалось почувствовать что она чуть слабее стала прижиматься, что упирается теперь руками в грудь. — Мне надо, мне пора. Не сразу удалось сладить с собой, казалось что тот первый поцелуй выстрелил ещё и в ноги, не хуже чем вино. — Куда? — Домой — она опять хихикнула но вовсе не обидно. И тоже стало смешно — Я напишу тебе, и ты пиши. — Куда писать? Теперь она смешалась: — Я не сказала? — ...Нет. Она не смутилась, только плечи задергались от смеха: — Так глупо. — Совсем не глупо. Захотелось утешить, и опять целовать. Ее хотелось пробовать снова и снова, как будто что то новое, необычное и невероятно вкусное. А она каждый раз после замирала, будто хотела распробовать. И видно было что ей хорошо. И страшно. Чтобы унять волнение она прижалась снова, но зашептал деловито на ухо: — На перекрестке, как спускаться к рынку, старая вишня. Под ней, в корнях. В середине недели — она затихла и вздохнула тяжело — Ты только обязательно проверь. Я буду ждать ответа. — Я буду ждать когда напишешь. Она подалась назад из рук, хотя сама покрепче сжала пальцы. — Я напишу. Когда удалось ее выпустить, она неслышной тенью, вдоль стены пошла куда то к черному ходу и исчезла за углом. Нужно было осмотреться прежде чем понять что внутри этой ограды уже не ждут гостей а снезванными обходятся сурово. И было наплевать. Заросшая ограда, белый конь, угол дома, звёздное небо над всем этим... Казалось будто ничего прекраснее этого не доводилось видеть в жизни. Опасность только забавляла и придавала буйных красок этой ночи. Такой звёздной и ветренной. Ограда снова далась легко, не смотря на порезанную руку, на которой был платок, что пах Ро́сой. Где то на грани чувств, бесконечно далеко росла неясная тревога, далеко на горизонте моря радости. Черной назойливой точкой. А вокруг плыли улицы, и переулки. С бравыми картельерами, забавными бродягами и пьяницами, и озорными проститутками. А после дом, кровать, надоедливый Гук, подушка и потолок, в ту ночь таивший в себе множество видений, ярких и пленительных, потому что в каждом была Ана Мелароса Ко́ртесс. Уже на следующее утро телу не хватало сна, а мыслям покоя. Тревога уже не казалась точкой на горизонте. Она росла тем больше, чем ниже становилось солнце чем ближе становился вечер, в какой не будет приглашения, вина и Ро́сы. Да и вообще вряд-ли будет. Следующие три дня пришлось идти в док, наниматься к портовым, и таскать мешки с рисом, чтобы отбить деньги за аренду жеребцов, таких же как вороной у Тореса, на каком он мог кататься когда ему вздумается. — Вернулись, жеребцы? — глумился Папа Рико каждый вечер, стоило, собственно, вернуться. И хотелось сделать ему больно. И вообще хотелось кого нибудь побить. Но по близости были только Папа Рико и Гук. Рука на них не поднималась и оставалось только уходить. Гук пытался отвлечь снова предлагал ночью прогуляться на Первую Портовую. Но ее огни, теперь казались глупой картинкой. Двухмерной и плоской, скучной, не имеющей ни какого значения. Как и все вокруг. Кроме званого вечера и вишни на перекрестке в корнях которой так и не было весточки. Ни в первый день недели, ни во второй и ни в третий. Под вечер третьего дня, когда догружали последние мешки, в доках объявился Торесс. — Что за блохастые грузи́ла э-эй? — он подождал ответа, но увидел лишь слаженную, молчаливую возню с мешками Где ваши сюртуки? Продали что-ли? Сын Первого отца семьи Корса сидел верхом на ящике, совсем не похожий на себя того, который стоял в дверях оружейной комнаты. Из оружия при нем был только нож с резной рукояткой, торчащий из за короткого коленища. Но была сигара, которой он с наслаждением затягивался, откинув волосы со лба. Вокруг него стояли старшие щенята. Те самые, которые уже с трофеями, какие приходили бить. В тот раз было страшно. Но теперь, злая радость раздула грудь и ударила в голову. — Хотел увидеть тот удар? Могу показать. Последний мешок с рисом упал под ноги. — Ц-ц. — поцокал он, с наигранной неохотой слез с ящика и медленно пошел на встречу — Я с миром. — Эти парни с нами — окликнул старший артели, которой взялись помогать — невысокий квадратный парень. В двое шире Торесса в плечах . — А вон те парни — со мной — кивнул Торесс за спину. И "те парни" подошли поближе, оправили на себе оружие у кого было, всем видом показывая что и правда с ним. Торесс жестом успокоил их, но грызнулся, больше для порядка: — Ещё тебя я не спрашивал — вскинул он подбородок, но тут же махнул рукой будто на пустяк — Отстань. Он подошёл, протянул руку и стоило пожать, сдержанно отметил объятие, второй рукой чуть придержав плечо. — Вы что тут возитесь? Что-то не так дома? Нужна помощь? Его слова удивили и сразу ничего сказать не вышло. — Густаво? Тот отрицательно покачал головой. — А где же твоя цепь? Продал? — Зачем продавать? — А чего не носишь? От себя ведь оторвал. — Зачем она здесь? Крысы не оценят. За его спиной кто-то из старших щенят хохотнул. Торесс махнул рукой — Мы сегодня ночью пойдем к Персту. Подходите. Он не шутил. В груди как будто шелохнулось нечто, будто задетая струна. И зазвучало. И все вокруг немедля обрело смысл и краски те же, что были возле белого коня. Как ни крути а Торесс был частью того вечера. И теперь этот вечер будто продолжался, будто вернулась та история, что началась в тупике, где была Ро́са и щенята Каррака. История яркая, как видения во время чтения геройского романа. — А мы придем. — Ещё бы! — Торесс снова стал важным — Знаете как туда идти? Мы будем там, когда стемнеет. И в ту полночь удалось повеселиться. Перстом звали скалу, что на тридцать два фута возвышалась над черным как смола, беспокойным морем. Оно плескалось далеко внизу и билось в камни, исходя пеной. На самой верхушке пальца развели костер, принесли гитару, кислое пойло и парочку миловидных девиц, для компании. Они забавно взвизгивали, стоило запустить со скалы камень, или изобразить что оступился. Пригласили не спроста. Немного выпив, Торес разделся подошёл к краю, посмотрел оттуда, не долго, и без лишних раздумий прыгнул солдатиком в черные волны. Его фигура скрылась в темноте. Девицы завизжали. А после - зааплодировали, когда он снова поднялся к костру. Немного погодя его подвиг повторили ещё двое. А после предложили искупаться. Забавно было смотреть на их ухмылки и считать как учил Папа Рико, не то что до семи, скорей до трёх. Торес, его щенята и даже девицы, с любопытством расспрашивали о том о сем и теперь были уверены что перед ними два затворника, едва знакомые с морем. Одна из них даже предостерегла на всякий случай: — Если не умеете нырять, убьетесь. Не ходите лучше. И этого хватило чтобы раззадорить Гука. Он, не раздумывая, под общее молчание и взгляды, разделся, подошёл к краю, неуклюже шагнул вперёд, и полетел в темноту ногами вниз. Все переполошились, один даже побежал на всякий случай к берегу, чтоб посмотреть живой ли?. Оказалось что живой. — А ты? — поинтересовался Торес. — Попробую. — Боишься, не иди. Я сейчас серьезно. Никто из них не знал как Папа Рико, сказал однажды что самым главным страхом в жизни является страх смерти: "Нельзя одолеть его полностью и не надо, нужно только уметь оседлать его, как строптивую лошадку и тогда, тогда этот страх не уйдет но станет служить. Сделает чувства острыми а руку - верной и быстрой." — Добавил он, и стал учить нырять, со все большей высоты. И объяснял как считать волны, перед прыжком с Пальца, чтоб не размазало о скалы. А за спиной как будто вырастали крылья. Казалось будто Ро́са смотрит глазами своего старшего брата. Отчасти так и было. Вместе с девятым ударом: разбег, толчок и не падение но полет, ввиде ласточки, головой вниз. Тело прошило воду, и она ударила по ушам, и рёбрам, крепко но дружески, как будто обняла при встрече. Не удалась опять наука Папы Рико. Пришлось считать до десяти, восторгам не было предела и праздник разыгрался с новой силой. А на следующий день в корнях, под старой вишней нашлось письмо: "Мой милый Н. Не знаю можно ли писать такое. Меня учили что нельзя. Но я скучаю. А ты? Я не могу писать всего, и никчему. Скажу о главном: Смогу ждать тебя на нашем месте через три ночи. И ровно в тот же час. Если помнишь обо мне так же, как я о тебе — приходи. " И сумерки третьей ночи опять заиграли яркими красками, и снова обмануть картельеров, сторожащих усадьбу Кортесс, не составило труда. Казалось будто стало можно ходить через стены и легко запрыгивать даже на крышу, когда ждёт Роса. Серьезная, испуганная но отчаянно озорная. Когда ждут ее ласковые руки, с тонкими, трепетным пальцами, ее горячий шепот, без разницы о чем. О том как она скучала или о том, как опасно ей быть здесь, у забора за белым конем. Когда ждут ее глаза, большие от радости и от страха, которые заполняла лёгкая поволока, стоило ее только поцеловать. Пусть даже через прутья изгороди... Отцы картелей любили говорить о том, что каждый кого приняли в семью теперь их сын. На деле все было иначе, но говорить об этом в слух и даже думать считалось дурным тоном. В потрошиных переулках была своя знать, свои великие семейства. И если у дворян особые права и положения давались по крови, и писалось чернилами в титульной грамоте, то за улицей Веселой этих грамот не было, а положение писалось свежей кровью, чужой, а иногда собственной. Кровь сильного семейства береглась, не хуже чем дворянская, родство не раздавалось на право и налево. Никто не стал бы разменивать дочь первого отца Корса на то, чтоб породниться с отшельником Рикардо, у какого за спиной — лишь два стрелка, а из хозяйства — одна стареющая боевая кляча, в какой от прежней славы только выучка. Как и у самого Рикардо. Страх в глазах Ро́сы был совсем не тот что в переулке. Его было не разогнать, побив пяток озверевших щенят с западных окраин. За этим страхом стоял первый Отец картеля Корса — ее родной отец. За этим страхом стояло уважение всех южных кварталов. Единственный путь к руке Ро́сы, лежал через ее отца и он тоже смотрел на каждый шаг глазами Тореса. И даже если Торес вздумал бы о чем-то умолчать, то до его отца это дошло бы ввиде слухов. Ещё более приукрашенных чем если бы ему сказал сам Торес. Через Тореса пришлось показывать кто есть Гадюка Неро — как за глаза прозвали после драки с ним, за тот самый удар из под руки. И тот самый удар видели ещё не раз на боях, куда являлись бить друг друга докеры, моряки и картельеры. По праздникам из них устраивали целое представление на базарной площади. Туда сходилась вся округа, на таких можно было озолотиться. Но там сражались только лучшие настоящие чемпионы. От рыбаков, фабричных, от каждого картеля и даже от полицейских. Об том нечего было и думать. Но в отбор, на какой собирались по ночам в трактиры или в пустующие доки, лезли все кому не лень а потому и встречи были чаще. Туда лезли даже те, кому просто захотелось помахать кулаками после кружки - другой. Вот с ними можно было выйти, испытать удачу. — Куда тебе, щенок? Убирайся, жить надоело? — шутил маркёр, на какого вывел Торес. — Ну ладно я на тебе ничего не заработаю. Тебя убьют одним ударом. — А пусть достанут. — Маркер заржал, лениво мазнул рукой, а потом ударил. Быстро, хорошо... Ты толкаешь а не бьёшь. И Гук толкает, но у него хотя бы сил побольше а ты кого надумал свернуть? — поучал Папа Рико: — Бей! И он швырнул в голову стеклянную кружку. Ударить вышло но так, что она полетела в пол. И Папа Рико даже успел ее поймать. Опять толкнул. А вот что есть удар. Он подбросил ее в воздух и выстрелил из револьвера. —Ты понял? Скорость, Звереныш, скорость. Вот что есть удар. Когда рука вылетает как пуля. Быстрая, крепкая... Такая "пуля" и влетела в голову маркёру. И чего то там поправила, в его мыслях. Он сел на задницу, тряхнул головой, подумал, и разрешил выйти в коробку за канаты. Самые отчаянные из свиты Тореса, да и сам он, от всей души кричали не своими голосами, видя как валятся в песок к ногам крепкие парни. Или просто замирали в восхищеньи. — Великий фатум, Неро, готов поклясться это не скоро забудут! — хлопал по плечу Торес — Если что, я твой друг. — напоминали из его свиты. Поднимали на руки, качали. И только Гук, смотрел иначе. Его тяжелый взгляд проникал в голову, пусть даже пьяную от победы и крови. Не чувствовалась боль от рассеченной кожи на лице, от помятых боков. Но его взгляд портил все веселье. Не с проста. Любому, у кого оставалась голова на плечах, было ясно чем это кончится. Чтобы растянуть зрелище, обычно выбирали противников, равных по росту и размеру. Равных было мало, они все были больше, но удавалось побеждать, потому что Папа Рико учил как жто делать, не вставая лоб в лоб. И до поры везло, пока устроители не захотели больше крови, и однажды ( уже на третий бой) не поставили против Баррадо - паровоза — портового грузчика, прозванного так за то, что в одиночку за час, загружал вагон с углем. За что получал утроенную оплату. Кровь полилась сполна... Высокий и здоровый, с руками - лопатами. Сперва спокойный, он озверел после первого крюка в непробиваемую челюсть. И снёс с ног. Даже через уходящее сознание чувствовалось как череп трещит от его ударов, земля вздымалась и била в ребра, а сверху, в голову бил Баррадо-Паровоз... Папа Рико долго выхаживал после: лечил и зашивал лопнувшую от ударов шкуру на бровях, на подбородке слева, и возле губы - справа. Из за последней раны нельзя было попить воды и не обляпаться. Она сочилась на грудь через трещину вместе со слюнями и сукровицей. Голова кружилась, стоило только сесть в кровати. За то Рамон Кортесс снова услышал о том, что за славный парень Неро у него гостил. С того вечера в доме Кортесс, казалось будто сон исчез совсем, не выспанное тело утром будил Папа Рико и заставлял заниматься, как видно для того, чтобы прекратить вылазки. Но стоило увидеть или просто вспомнить Росу, немедля находились силы на всё. И на дневные заботы, и на ночные похождения с щенками Тореса, чтобы помнил хотя бы он. А с ним его отец и конечно Ро́са. Но вот Баррада-паровоз надолго уложил в кровать. — Ты болен, парень — сказал однажды Папа Рико, наблюдая за попытками подняться. Пол уходил из под ног, сразу выворачивало наизнанку а голова взрывалась болью. Папа Рико приходил посмотреть не загноились ли швы, какие он сам накладывал. И проверить не стало ли хуже. Все процедуры занимали не слишком много времени но он всегда оставался посидеть ещё. — Ты болен — констатировал он. Слова казались чушью. Но именно тогда в его, обычно колком взгляде впервые промелькнула грусть. — Ерунда. Я завтра встану. Вот увидишь. — Я не о том, звереныш. — он замолчал, будто разговор исчерпан, а потом сказал как будто невпопад: — Ты видишь морок. Я сам был молодым и видел его изнутри. Правда он прекрасен...? А вот со стороны, поверь, все выглядит иначе. Жаль что больные не могут видеть себя со стороны. И ясно было куда он клонит, но от того его слова не переставали казаться сущей ерундой. — Ана тоже больная? Я защищал ее тогда, и сейчас защищаю. Она хочет быть со мной. И она в неволе. — Да да. И ваш союз был предначертан самим Фатумом, и все вокруг создано только для того, чтоб вы были вместе и даже трудности только для того и существуют чтобы объединить вас.... Это же так очевидно! А старый дурак Рикардо и даже родной братик этого не видят!... Теперь он улыбался как привык. Как улыбался когда наказывал за неудачные атаки хлестнув на отмашь по руке, бедру или ткнув по дых. Обычно эту улыбку доводилось видеть через боль. Теперь в его руках не было учебной шпаги хотя колола эта улыбка не хуже. И не хуже чем от боли внутри закипело, захотелось снова встать. Накостылять, стереть эту улыбку. — Лежи — он снова стал серьезным и вздохнул. — Влюбленным кажется что они живут и даже дышат не для себя но для другого. А вот со стороны, звереныш... Со стороны это самые большие на свете эгоисты. Ты давно смотрел на Густаво? — Мы всегда вместе. — Я говорю: Смотрел. Как на брата. От него осталась половина. Ты сам решил погибнуть, но он идет за тобой. У Гука бывали подруги. К примеру одна из двух девиц, каких приглашали на "Перст". Но они были куда доступнее и ни одной из них он не был увлечен. — Если ему будет нужна помощь я всегда помогу. Он — брат. — Ты в это веришь? А если и ему и Ро́се нужна будет помощь? Куда ты побежишь? Не мне. Себе ответь. — Она мне тоже как родная. — Смазливая девченка за забором тебе такая же родная как брат, с которым ты прошел каменоломни и клетки? С чего бы вдруг? — Это Ро́са! А не смазливая девченка! — Да. Разумеется— Папа Рико умел соглашаться так, что ещё больше хотелось спорить с ним. — И нет ее прекраснее на свете — продолжил он. И захотелось много чего ему сказать. А вот слов не нашлось. — Это Морок. Чем раньше ты это поймёшь тем станет легче... Всем. Только после, когда он ушел, опять оставив в темноте (яркий свет казалось режет не только глаза но всю голову поперек) подумалось: И правда, а с чего бы вдруг? Подумалось и сразу же забылось. Гук принес новое письмо от Ро́сы. Она назначила встречу через три дня, пришлось отсрочить на неделю. Лишь через два получилось стоять, через три — ходить, держась за Гука. И только через пять — уже самостоятельно. А на шестой день щенята Каррака, снова явились на юг и перевернули рынок. Папа Рико велел охранять дом, и помчался их разгонять. Грохот, шум, вопли и даже выстрелы были слышны из дома и не давали усидеть на месте. Гук сперва упирался, а после сам помог встать, и принес оружие. Бежать не получалось, а вот быстро идти — вполне. Белые искры не метались перед глазами, и почти не вело. На рынке никого не было. Странно было видеть площадь посреди солнечного дня такой немой. Как будто ей вырвали язык. Те кто смог, разбежался. Те, кто не успел — стонали на земле или лежали без движения среди перевернутых прилавков, на земле, засыпанной всем, что на них продавалось. Крупа, посуда, цветы... такие яркие, праздничные. Теперь они лежали пестрым истоптанным ковром на мостовой. Цветочница сидела, на земле, кутаясь в обрывки платья, возле сломанной тележки. И смотрела на поломанные цветы, не видя перед собой. — Ой. О-ой. — Она стонала тихо, баюкая на коленях порезанную руку. К ней неслышно подошел Гук. Осторожно, как только он умел. Как подходил к лошадям и даже самая разгоряченная становилась тихой. Не смирялась, но успокаивалась. Вот и сейчас, рослый, крепкий, сам похожий на коня, он подошел к цветочнице и та не издала не звука. Не смотря даже на его револьвер за поясом и тесак в руках. И даже не вздрогнула, когда он осторожно коснулся ее руки и, подождав, начал бережно перевязывать. За цветочницу можно было более не опасаться, а лучше посмотреть вокруг, не выскочит ли из под прилавка звереныш Каракка, с красными глазами обожравшийся чиги — травяной жвачки что давала ярость и медленно сжигала мозги. Но на глаза попалась мука, она лежала большим, белым пятном на пропеченной солнцем земле, и только после вспомнилось что здесь обыкновенно стоял булочник. Казалось будто он знал каждого, кто хоть раз ходил к нему. И с каждым говорил как с братом или сестрой да так, что неудобно даже было в ответ спросить его имя. И для всех у него было доброе слово и угощение. Даже за просто так. Когда какой нибудь малолетний бродяга, ростом с его прилавок, хватал оттуда лепешку, он только махал ему вслед широкой ладонью, изрекал что то вроде: — Воровство еды — это не воровство. И снова начинал мять тесто своими тяжелыми руками – лопатами, огромными налитыми доброй силой. Наверное слишком доброй... Теперь он лежал возле расколотой глиняной печки, и смотрел в небо. А кровь из него текла прямо в белую муку и впитывалась, и мука становилась бурой. Первое что пришло на ум — это сгрести ее чем нибудь и спасти от крови, переложить, да вот хоть на прилавок... На эту возню подошел Гук, оставив ненадолго цветочницу. — Они умрут. Они будут умирать, братец.., Все до одного умирать. *** И в назначенный вечер пришлось встретиться не с Ро́сой а с ее братом. Не возле цветущего и колючего забора дома Кортесс а у костра, в стенах старой виллы, у какой не хватало двух стен. Высокая и гордая, не смотря на запустение она стояла на почти отвесных скалах как боевая крепость. С нее отлично был виден и западный "Хвост" и едва освещенные кварталы что легли под ним — источник бед, обитель врага. — Ответим, разнесем! — Кричали "щенята" Торес был центром гнева. Он ходил вокруг костра что горел на площадке гостиной, а вокруг, на три ступени ниже стояли "щенята" и смотрели на него горящими глазами. Приближенные сидели вокруг, с важным видом, ближе к огню, кто на полу, кто на старых стульях какие на праздник летели из окон золотых кварталов. За спиной Тореса в стене была квадратная ниша, в какой стояло каменное ложе. На которое никто из приближенных Тореса странным образом не претендовал стоило только появиться. Что было довольно мило с их стороны. Сперва туда уселся Гук, задрав одну ногу на каменную скамью. И оставалось полно места чтобы полулежать, прислонив голову к холодным камням ниши. — Мы пойдем как давно не ходили — спокойно продолжал Торес, когда все замолкли — И втопчем в землю их улицы вместе с ними. И все опять заорали. — Сбор завтра. — Погоди. Едва удалось перебить, пока не начали снова орать. — День — мало для того, что ты задумал. И Торесу немедля стало интересно: Что же он такое задумал? Перебивать его на людях было не с руки. Положение не оставляло ему права слушать иное мнение кроме своего. А вот наедине он вполне умел слушать. — Сбор завтра — повторил он всем — И завтра расскажу как будет. Чтоб все были. Идея пришла мнгновенно, и расперла грудь. Хотелось поскорее поделиться. Папа неро учил Корса тактике, а где-то - дипломатии. Не просто так любой из отцов корса называл его человеком чести, а любой щенок: "Папа Рико". Тень его славы худо бедно но падала на плечи. И потому он слушал: — Нет смысла бить "овец" — пришлось объяснять ему уже под утро, когда вся его свита разбрелась поспать — Овцы сюда не ходят, ходят шакаленыши Каррака. Вот их надо бить. — Мы разве не это собираемся сделать? — Бить особо, чтобы они боялись. — Самый умный? Торес осклабился, но глаза остались серьезными. Прежде чем ответить, он стрельнул, непромзвольно глазами по сторонам, будто опасаясь свидетелей. — Ты и Густаво — славные парни но ничего не знаете. Их больше. — он помолчал, будто все еще решался делиться или нет: — Нам есть чем ответить но не так чтобы они забыли сюда дорогу. — А много и не надо. Хватит четырех-пяти отчаянных парней, таких, кто знает улицы щелчков. И ещё пяти, в другом их квартале. Понял о чем я? Торес молчал. — Вот там, прямо на их земле, отлавливать и бить, ловить когда их двое или трое, так, чтоб наверняка. Явиться раз, потом — еще... Им станет страшно. Страшнт сидеть, где привыкли, ходить, где привыкли. И даже ссать по одному им будет страшно. Страшно вылезать из своих нор, а спать — вообще забудут... Мы забьем десяток - другой, а боятся будет каждый. С каждым словом: "страшно" у Тореса разгорались глаза, и даже Гук нервно облизнулся. Тогда показалось что от восторга... — Они придут опять и будут злее. — Так надо ждать их а не дрыхнуть. Шакалят Каррака на юге никто не любит в том числе и овцы. Даже они присмотрят. — И кто же поведет этих отчаянных парней? Меня одного на это не хватит. Ты что ли? — Я и поведу. Дня три мне дай. Придти в себя. Гук и себя постучал в грудь. — Откуда вы взялись такие? — Из под земли... Торес снисходительно хмыкнул но промолчал, как делал, когда слышал удачную шутку, так и не поняв что ему сказали правду. Он тормошил за плечо, стучал кулаком в свою ладонь, и широко махал рукой в окно, будто кидал туда тухлые помидоры и крутил пальцем у виска. " Не твоя драка" — говорил он, —"Им срать на тебя". Хотелось возразить, что щенята Каррака, когда приходят бьют всех а не только щенят Корса. Что например той порезанной торговке и другим мирным, уже не объяснить что это было не их дело. И ещё много чего можно было сказать, но говорить было лень. Он весь день молчал. Как молчать на всем свете мог только Гук. Но вот перед выходом, тоже стал одеваться, и защемило. Где то в рёбрах. — Ты прав. Оставайся. Я один пойду. У меня не выходит по другому. Гук только хлопнул ладонью по кулаку. Как хлопал там, в усадьбе Кортесс, восхищаясь старшей сестрёнкой Ро́сы. Только теперь грубее, отчётливо показав, куда можно засунуть все разговоры и предложения остаться. Сами сборы были недолгими. Одежда покрепче, чтоб хоть как то защитила от ножей и прутьев. И полегче — чтобы лучше бегалось. Было уже темно, но стоило войти в гостиную, на столе вспыхнула газовая лампа. Папа Рико сидел в кресле, закинув ноги на табурет. Будто только этого и ждал. — Куда это собрались два славных парня? — проговорил он и не спеша поднялся: — Не уж то вершить добро карать зло? Дело чести верно? Идиоты. Он подошёл решительно. Так, будто дать затрещину, но остановился в двух шагах. — А ты не думал с кем идешь, звереныш? Это ведь ты придумал? Это ты. С ним - ясно. Как он тебя подбил, Густаво. Уж у кого а у тебя была голова на месте! Хотелось что то ответить но злость на давала сказать. А Папа Неро казалось будто так и будет дальше измываться. Но внезапно успокоился. И взялся поучать. — А ты не думал с кем идешь, звереныш? Я не держу, ступай. Но вот спроси у них, что они делают когда ходят за "железку", в кварталы Каррака? Он заглянул в глаза и терпеть этот взгляд было невозможно. Пришлось прятать. — Ты у них спроси. Они тебе расскажут, с удовольствием да с огоньком. как громили их улицы как резали людей. Они суть — одно. Что те что жти, ты решил стать таким же? — Я - нет. — А кто же ты? И вот тогда - прорвалось. Вот тогда - нашлось... — Ты пекаря видел, Папа Неро? Видел?! Он добрый был! Ты понимаешь? Добрый! Он всех любил, всех угощал. Ты его ладони видел?! Нет? Пустые... Пустые, Папа Неро. Он на них с голыми руками шёл, чтоб не прибить кого... А они его ножами?! А они его дубьем?! Ничего мне не говори. Ничего ты понял? Не говори, а то опять поссоримся. Он не ответил а ноги понесли к выходу чтобы не видеть как он смотрит. Не видеть. *** — Я иду бить щелчков. Кто со мной? Темнело. Торесс дал целую свору оборванцев. Лет тринадцати - пятнадцати. Одетых во что попало, при " оружии " и со свирепыми глазами, покрасневшими от бессонницы и "Чиги" — горькой жвачки что бодрила, но мешала думать. Кровь кипела от страха, который могла залить только злость. — Хромые не нужны. Трусы - не нужны. Вы нам с Густаво вообще не нужны. Только лучшие... Память выручала: Разбитая голова булочника, изрезанная рука торговки, насмерть перепуганная Ро́са... — Те, кто идёт чтобы потом похвастаться — не нужны. Нужны те, кто хорошо умеет бегать и не собирается вернуться. Злость и нетерпение распирали все больше. Чтобы унять и сохранить спокойствие пришлось пройтись вдоль толпы и посмотреть на каждого. Хотели все, но на примете было четверо щенят. Хотя у каждого глаза светились такой же яростью. Только загляни и она вползала в грудь огненной змеёй. И возвращалась обратно к ним. Удесятеренная. — Те кто пойдет - умрет. И я и он — Гук нарочито спокойно стоял за спиной — и каждый кто шагнет вперёд. Вас зарежут, растопчат, переломают кости. Каждому кто выйдет. Но мы идём бить. Бить так, чтобы запомнили. Шагнули все. Но пришлось отобрать лишь четверых. Тех, у кого зубы ещё не почернели от чиги. Таких, какие смогут усидеть в засаде, смогут слушать, смогут думать. Пришлось втолковать им это прежде чем идти туда, где через потрошиные переулки пролегала "железка", что грохотала днём и ночью, деля потрошиные кварталы на Корса и Каррака. И полилась кровь вдоль улиц Каррака, А еще быстрее - страх. Их отлавливали по одному, по двое и по трое. Вытаскивали из их нор и ловили по переулкам и глухим дворам. Средь бела дня и ночью их ломали, резали, вбивали в мостовую. Одни успевали удрать, другие ссались и молили о пощаде. О пощаде?... Да как бы не так! Те у кого на теле уже чернели игровые кости с тремя точками (улица, тюрьма, могила), те у кого на теле выбит череп, закусивший нож, свою дорогу выбрали. Одни рыдали и скоблили кирпичом наколки с кожи. Другие - зверели еще больше. Одни бежали из массилии от позора. Другие — зверели. Объединяло их одно: и те и другие боялись. Боялись днем и ночью, боялись всегда. И больше не могли ходить спокойно по своей земле, своим кварталам. Это теперь они казались казались детьми. Тогда, в пятнадцать — полноценными бойцами. Чтобы силы не покидали, Торес щедро угощал чигой, сжатой в мелкие комочки и угощался сам. Стоило сунуть их за губу, слюна становилась вязкой и горькой. Усталость исчезала а глаза наливались кровью, поднимая забытое, из "клеток", мир снова состоял из черного и красного, как в клетках перед боем, когда хотелось рвать, чтоб чувствовать себя живым. Казалось это длилось уже вечно короткий дневной сон, урывками, в каких то крысиных норах и пустых хижинах, и снова "железка" а за ней Каррака. Все бытие свелось к пряткам, беготне и крови на узких улочках западных кварталов, чье расположение уже помнилось лучше чем кварталы Корса. И даже сон наполнился видениями о них. Даже во сне не оставляли страх и беготня, запах крови, и сладковатая горечь чиги на зубах. Кровь и ярость. В ночных видениях зверей было много в самых неожиданных местах, револьвер пуст. Нож - поломан. А они все бежали следом, рвались из подворотен. Одно запомнилось особо - когда один, похоже взрослый картельер, налетел из за угла но рухнул от удара, оставив в теле нож. В груди. Каррака стали устраивать облавы, являлись толпой в места расправы над своими но искать было уже некого. Отряд таял. Одного убили, другому в бедро вогнали кухонный нож. Гуку разбили голову и он теперь ходил с повязкой а потом со шрамом через лоб. Однажды сталось так, что они и впрямь были повсюду. И они гнали как зверей, и появлялись там где и быть не может, но тут же находились переулки, двери в глухих стенах, и тоже там где быть их не должно. Вот только удивляться было некогда, а было время лишь бежать от стука ног и окриков Каррака. И нож был сломан, а пистолет - разряжен. Почти удалось удрать когда из за угла возник большой, похоже взрослый картельер, воспоминание о ночном видении было быстрее чем его улар. Руки сами сбили его нож куда то в низ, он рухнул от удара тесака... Нож остался не в груди, как виделось, а в животе, чуть сбоку. Сперва нож просто мешал двигаться, как нечто досадное, потом стало больно наступать правой ногой, правой частью тела, спина намокла от холодного пота, в ушах шумело, а потом уже не выходило двигаться. Получалось только удерживать сознание, не закрывать глаза чтобы понимать что Гук с ещё тремя щенятами Корса тащат по западным кварталам и местные щенята могут явиться и добить. Потом и на это стало плевать. И наступила темнота. А потом рану ковырял папа Рико с кем то ещё. Хотелось верещать от боли но сил не было. Пришло забытье. А уже на следующий день, знобило, и было холодно в погожий летний день, но зашитая рана снова стала всего лишь чем-то досадным и почти не тревожила, если лежать и не ворочаться, и если дышать не слишком глубоко. Торес продолжал беспокоить Каррака и они попытались ответить как привыкли, опять явиться днём, с погромом, натворить бед и убежать. Но их уже ждали. Были и среди "овец" ( как щенята любого картеля звали тех, кто с ними не связан) сочувствующие. Те кто ненавидел щенков Каррака всей душой. Гук рассказал что среди них был и сын пекаря. Но Торес развернул его со словами, которые Гук написал чтобы передать точнее: " Умрет любой из нас, и ничего не изменится. Умрешь ты, и в квартале некому будет печь хлеб. " Парень упорствовал но Торес отослал его словами, которые Гук легко передал жестами. И без него было кому встретить щенят Каррака. Увидев щенят Корса, а с ними целую толпу сочувствующих, во главе с Папой Рико, щенки Каррака решили что им совершенно нечего предложить в ответ. И наверно нечего больше делать на улицах семьи Каррака. Они разбежались еще быстрее чем сбились в свору. Прошла неделя и стало можно ходить почти без боли. Но наступила тишина. Отцы Каррака и отцы Корса о чем то видимо договорились. В гости заходили Кортесс: сперва Рамон, с сопровождением. А после — Торесс. — Когда подлечишься, непременно заходи к нам. Очень... жду. А пока отдохни мне тоже надо уладить кое какие мелкие дела. Торесс явился без апломба. Один и с забинтованной рукой. Поприветствовал Гука, обнял, рассмотрел шрам на лбу с заботой: — А говорили тебе череп раскололи. Я думал так и ходишь с трещиной во лбу как копилка. Хотел придти, монетку кинуть... Гук, преданно глядя в ответ, приподнял руку со сжатым кулаком, как молот, зависший в воздухе, разжал ее и указательным пальцем коснулся лба Тореса. — Разочаровал. — подитожил Торес, благоразумно замолк и подсел на кровать. — Хватит валяться, калека. Как нельзя вовремя пришло на ум вернуть его шпильку: — Скажи спасибо что тебя пустили в Дом. Не будешь помнить об... Уважении — сам сюда ляжешь. Ты что не видишь, папа Неро отдыхает? — Ублюдок — только и осклабился он. Редко доводилось видеть Тореса таким. Он и сам наслаждался в такие моменты свободой от отца, от сотни глаз щенят. Тогда наверное впервые с ним удалось поговорить как с человеком. Он разомлел, полулёжа в ногах. Попросил Гука показать пару аккордов на гитаре. А потом, под вечер, когда уже собирался уходить сменил, внезапно тему: — Ты знаешь, брат, я отдал бы тебе свою сестру. Серьезно. — потом махнул рукой устало — Воистину так... Пусть она тебя выводит. С меня достаточно. У нас же все равно их полон дом. Ты сам все видел, некуда девать. Он повалялся еще, без слов. А после встал: — Отдыхайте. Будем ждать в гости. И он ушел. А Ро́са не писала. Пришлось писать самому. Слов было много, но изложить как надо все не получалось. Да и к чему они, когда все можно рассказать при встрече? И вышло только написать: " Через три ночи, жду, у белой лошади. Твой Н. И в мыслях и в делах. Навечно." Ответа все не было. Осталось просто пойти к ней в назначенный час. И она явилась. Ровно в полночь, возле статуи коня. Несмело подошла к ограде и положила пальцы на прутья, убрала, спрятала глаза: — Я помолвлена. Сперва казалось что говорить больше не о чем, потом стало важно перед тем, как уйти изобразить пренебрежение, потом, захотелось убить ее, потом успокоиться... Много всего прошло в голове за одно мнгновение. И получилось только прищурить глаз, будто услышал полную чушь. — Что? — Сын семейства Барка. Микеле Барка — она спрятала глаза и заговорила не своими словами: — Его отец — второй отец Корса. Наши семьи должны породниться и тогда Корса станет крепе а Микеле... — Кем? Кем он станет ? — едва не разобрал злой смех, который удалось спрятать за сжатыми зубами улыбки — А кто он есть? Скажи...? Вот я о нем не знаю. А кто такой Гадюка Неро — знают все. — Не понимаешь. Она будто хотела объяснить но боялась. Сложно объяснить другому то, во что сама не веришь. Тогда это выглядело именно так. — Нам надо... — Все что тебе надо — сказать этому Микеле что ты принадлежишь Гадюке Неро. Она заплакала, стоило просунуть руку через ограду — вздрогнула и отшатнулась было. Получилось едва не силой подтянуть ее к себе и осторожно, двумя пальцами приподнять ее за подбородок и впервые за этот проклятый вечер увидеть взгляд, за которым шел не смотря на боль в зашитой ране, заплаканный и испуганный. — Ш-ш. — сперва хотелось ударить, потом — вытереть слезы и погладить. Её покрасневшие, чернющие глаза ненадолго заблестели. Как раньше. Наверное любовь — это хотеть гладить даже если самому больно... — Не скажешь? — никчему было ждать ответа — Тогда я ему скажу. Она сама положила пальцы на ограду, наверное не заметила как... И вышло их поцеловать перед тем, как развернуться и уйти. — Они тебя убьют! Не надо! Женщины не понимают и наверно не научатся понимать, что в такие моменты собственная жизнь — самая пустяковая вещь о какой приходится думать. В ту ночь он так и не вышел. — Эй Микелето! От выстрела в воздух в окнах дома семейства Барка загорелся свет. Из за ограды вышло четверо. — Ро́са — моя! Это говорю тебе я! Винсент Гадюка Неро! Картельеры достали оружие но не поднимали. — Сыграем?! В шесть фишек до завала!? Выходи если ты мужчина! Шесть патронов в барабане, до полного опустошения. То была смертельная забава, из которой мало кто выходил победителем. Чаще оба участника "выбывали" ещё до того, как все пули уйдут в обидчика. Тоже неплохой исход. Картельеры подошли почти вплотную: — Мы знаем кто ты. По хорошему, парень. Уходи отсюда. — А я не к вам. Микеле! В ответ на вызов, окно второго этажа разлетелось в дребезги. — Неро, ублюдок!... Возможно в тот вечер он захотел закричать ещё что-то, наверное даже выйти. Его оборвали на полуслове и убрали из окна. Но именно тогда и ещё долго после, хотелось думать что он прятался. Хотелось крикнуть ещё что-нибудь. Поддеть его ярость, сделать больно, хотя бы словом... Удар под дых вышиб звуки. Врагов было слишком много. Удерживать удары от двоих ещё хоть как-то выходило. И выходило даже огрызаться. Только потом дошло что третий держит сзади а четвертый бьёт в голову, в живот совершенно безнаказанно. Просто не хватало рук и ног на всех. И свет померк. Ещё чувствовались удары в живот, но тело не могло сопротивляться. Чтобы бить в ответ нужно хотя бы чувствовать руки и ноги. А после полыхнуло в голове... — Ну как? Теперь и изнутри твой морок смотрится не очень? За окнами расцвело. Папа Рико сидел на краю кровати, рассматривая револьвер с резной литерой "Н" на рукоятке. Картельеры второго отца Корса ничего не взяли. Вчерашняя ночь вспышкой отозвалась в памяти и вырвала все нутро. Оставив жадную пустоту в том месте, где раньше жила Ро́са. Папа Рико, револьвер, солнце за окном стали невзрачными картинками. Он так и вертел в руках оружие. — Нравится? — Дарю. Или продай... Папа Рико усмехнулся: — Да кто же купит подарок первого отца Корса? Себе дороже. — Не хочу смотреть на него. И Папа Рико убрал. — Тебя столько раз убивали... — сказал он, устало: — Не надоело транжирить удачу на что попало? — Плевать. — Не удивлен — вздохнул Папа Рико — Будешь завтракать? — Тошнит. — А между прочим Крус — старался. Попей бульона, набирайся сил. Тебя по новой шить. Все разошлось. " Плевать" — единственное что вертелось на языке, но Папа Рико говорил с заботой. И не ругался, не учил, не мудрствовал. " Плевать" так и осталось на языке. Потом явился Гук. И принес конверт. Жёлтый, с точками грязи на бумаге. "Мой дорогой Н. Я глубоко жалею о своих словах, жалею что вела себя недостойно. Я поддалась чувствам и ранила тебя, но зла тебе не хотела и не хочу. Теперь я поступаю так, как до́лжно. Чего желаю и тебе. Возможно тебе больно читать эти строки но поверь, так будет лучше всем. Пойми это как я поняла и станет легче. Прощай." Сердце провалилось в пустоту между строк, но в конце было ещё. "PS Мое сердце и теперь с тобой и при любых других обстоятельствах так было бы всегда. Вышло иначе. Прости." Ярость выбросила из кровати, хотелось рвать, ударить, убить, объяснить. Гук навалился с силой, на грудь, попытки извернуться располосовали живот болью, и она вырвалась с криком. Одноногий Крус и папа Рико примчались тут же. Что-то вкололи, что-то приложили и завязали, спасибо не примотали к кровати... Гук ушел ненадолго, потом опять вернулся и сел в ногах. Он откинулся на спинку и просто смотрел в стену. А после открыл игральную доску с "Саблями" (как называлась та игра, какой его научили в каменоломнях) открыл ее, рассыпал фишки на кровать, построил их, сделал первый ход и жестом предложил ответить. И была партия, потом ещё. И он всегда выигрывал. И все откидывал свою дурацкую челку, теперь как нельзя кстати накрывавшую шрам. — Теперь не поддаешься? Он только вскинул руку после третьей партии и хлопнул по локтю, показывая "хер". — Ублюдок... Кого а папу Рико с Гуком не хотелось огорчать. Жить впрочем тоже не хотелось. Все та же пустота внутри не уходила. Чужим казалось все, и переставало напоминать картинку лишь тогда, когда готово было оборваться. Потом явился Торес. Без приглашения между прочим. — Я понимаю, ты не хочешь явиться к нам. Но отец будет расстроен — канючил он. — И что случится? Пришлет людей?! Ну пусть пришлет. Я буду ждать. — Дурак. Когда зажили раны, Папа Рико снова вызвал в зал. — А что мы все на деревяшках? Я хочу сталь. — Сперва отбей вот это... Он атаковал. Хотелось выйти на удар чтоб точно убил, но тело явно хотело жить и выдавало непредсказуемые даже для себя вольт в лево, вправо, и даже с переводом в атаку в пятую, в шестую. В грудь, в горло, в лицо. Их Папа Рико видел и отражал, вот только чуть позже разглядел четвертую, в живот. Отбил но тонкая учебная рапира прошлась по его ребрам. ( хоть не оружие но и не та деревяшка, с какой приходилось начинать) — А это интересно... — сказал он, кажется скрывая радость — Заставил пропотеть старика, всего шестидесяти с небольшим лет... Наверное гордишься собой? Плевать — снова вертелось на языке но выходило со словами: — Я хочу сталь. Те дни теперь тоже вспоминались как золотое. И уроки фехтования с папой Рико. И выходы с Гуком в море. Пусть каждый шаг, любое действие, даже самое простое давалось с трудом. По утрам разум отказывался поднимать тело. Не видел смысла. Сердце билось незаметно будто хотело однажды совсем остановиться. Лечило только море, Гук и Папа Рико. Каждый по своему. Гук — походами за марлином. Когда сутки, вываживаешь непокорную рыбу, забыв о еде, и на ногах держит только кураж, от какого трясутся руки, а когда добыча на борту, на горизонте ещё тонкая полоска берега и сил не оставалось даже разговаривать — а только поймать ветер, и, глядя на растущую полоску земли на горизонте, слушать пустоту в голове, где возвышенные чувства вспоминались только как далёкие всполохи огня окрыляющие и жгущие до смерти одновременно. И казались такими ничтожными перед бесконечным могучим морем, перед вечным и ласковым солнцем. Море своим немым величием выдавливало всё. И оставалась только пустота и несложные мысли, простые и правильные, какие не нуждаются в звуке. Достаточно скупого жеста или взмаха затекшей руки, с собственной кровью под ногтями от тугих снастей и трала — родной язык Гука, знакомый ему с самого детства. Теперь он казался самым правильным и понятным. И видно было что Гук это чувствует и что ему тоже хорошо. Он никак не показывал своей тихой радости. Не от того что скрывал чувства а от того, что искренняя радость не требует выражений. Он просто лез за кисетом и трубкой, туго набивал ее табаком, чтобы раскурить вдвоем. Ритуал. Угощение лёгких тяжким ароматом, вперемежку с запахом крови побежденного зверя, и далёкая полоса берега, где уже ждал Папа Рико чтобы по праву старшего разделить добычу и одноногий Крус, с немытым котлом. Он никогда его не мыл, когда ходили в море за добычей. А папа Рико однажды разбудил пораньше и был одет торжественно. Лишь в белое и чёрное. С загадочным видом кивнул на стул, где лежала такая же одежда. Велел помыться, одеться и идти в зал. Каждый его шаг отдавался эхом. В то утро он был безупречен настолько, что казался нездешним. Воротничок - отцеубийца был высоким и острым даже на вид. Утреннее солнце розовым узором ложилось на складки рубахи и шейного платка. А туго стянутые волосы казалось скрипели от натяжения при каждом повороте его головы. В руках у папы Рико снова была гибкая учебная рапира. Сегодня я подарю тебе особое знание. Но помни, многие погибали, пытаясь получить его. К оружию... Он не спешил, пришлось атаковать, он уводил атаки вверх, он вынуждал на высокую защиту и бил через нее. Любая: первая, третья, четвертая атака, что в ноги что в спину что в грудь. Кончалась хитрой контратакой сверху. И вспышкой в голове. Он бил будто стальным хлыстом. Кровь из рассеченной брови мешала видеть, мочку уха жгло, а он переводил опять, пока не удалось увидеть и уйти, всем корпусом. Клинок Папы Рико рассек воздух, обдав холодком рассеченнуб бровь. И вот тогда вышло поддеть его клинок, из пятой увести в четвертую, и уколоть в живот... Возможно он поддался. — Вот так! — воскликнул он когда ему снова не удалось вынудить уйти в пятую защиту. — Теперь понял?! — он развлекался, рассекая воздух возле головы ленивыми атаками, какие читались по малейшему движению плеча. От них удавалось уходить одним только корпусом, по привычке от кулачных боёв. И даже иногда поддеть его клинок. — У тебя кровь... Протри... Он ещё забавлялся, короткими ударами, прекрасно зная что его "читают" а после поднял шпагу, отсалютовал. Бутыль, оплетенная снизу, уже краснела на подоконнике прозрачной вишней, пропуская через себя лучи восхода. Прежде чем выпить, папа Рико помог остановить кровь. А после разлил вино по бокалам. — Ты понял? — Спросил он, разглядывая солнце за окном и, похоже, уже зная ответ. Весь праздничный, торжественный и свежий. Его радость заражала. Как и солнце, свежее, полное сил оно поднималось из моря и звало к неведомым свершениям. — Ты вынуждал меня уйти в пятую или шестую. И бил через неё. В чем знание? Это и был твой секретный удар? Так я ушел от него. — Не сразу... Но ход мысли - верный. — Папа Рико осклабился, растянув уголок рта, и обнажил жёлтые но крепкие зубы, как довольный старый конь — Нет никакого секретного удара, сынок. Мастера фехтования любят рассказывать о нем своим адептам. Как правило это "очень секретное знание" про безотказную атаку в глаз или в лоб. На деле... — Папа Рико рассмотрел солнце через рубиновые остатки вина в бокале, и допил его — На деле, они так любят заканчивать с дилетантами. Эффектно, согласись... — Красиво. — Д-а-а. А за спиной, чтобы шептались верные ученики о беспроигрышной атаке. Так вот запомни что беспроигрышных атак — нет. Есть те, кто не умеет те атаки отбивать... Урок: Если судьба сведёт с противником что зовет себя мастером, тем паче с тем, у кого есть ученики, и бой идёт в их присутствии: жди перевода в пятую или шестую, особенно если он увидит в тебе дилетанта, а дальше... Дальше покажу. К оружию... В те дни казалось, будто вернулось золотое, пока однажды, у портовых труженников не состоялась стачка. И в южные кварталы не вошёл отдельный полк жандармерии. У них это звалось Карательной экспедицией. Шум боя с баррикад в порту был слышен даже с виллы папы Рико. Примчался Торес. С приглашением, вот только не было вступительных речей и шуток, был выстрел в воздух. — Они к нам идут! — Папа Рико первым выбежал из дома, и побежал к конюшне. А выстрелы все приближались. Как выяснилось после, жандармы просто шли даже не к баррикадам а по улицам, паля туда, где больше трёх мужчин любых что в "цветах" что в серых робах. Они врывались в дома, найдя оружие, стреляли там же, без суда и следствия и уходить из кварталов Корса не спешили. Вместо того, они прошлись по рыночной наверх, и вправо, на запад. Как раз туда, где за высокой изгородью виднелись мезонины, похожие на башенки. А во дворе, возле конюшни, стояла статуя коня. Теперь та статуя была как на ладони. Папа Рико нашел позицию в расщелине скалы за виллой Кортесс. — По команде! — велел он, хотя строй жандармов, ощетиненный ружьями, был прекрасно виден. Их ждали. В строй палили из за каждого угла, из каждого окна пустого дома, и строй оставлял после себя тела в синих мундирах, как огромная тварь, похожая на жирную гусеницу, дерьмо за собой. В ответ на нервную дробь выстрелов по ним, жандармы отвечали картечью, дробь надолго замолкала строй полз дальше, приближаясь к вилле где во дворе засело ещё несколько смельчаков. За каменными горшками а двое — за тумбой, на которой стоял белый конь, задрав копыта на жандармов. Первый же залп картечи отстрелил одно из них, от мраморных клумб полетели куски. Дом Кортесс огрызнулся мощной канонадой, и смельчаки рванулись под его укрытие. Все. Кроме одного. — А ну стоять! — закричал парень, что остался возле покалеченной статуи. Его голос показался знакомым. — Пали! — Рявкнул папа Рико. Жандармы все ещё теснились кучей. Не промахнуться. Казалось даже видно как кто-то вскинул руки и упал. Туда дорога! Из окон дома Кортесс поддержали. Картечь в ответ, уже по дому. И сразу после — паренёк, что был за статуей, пустил три пули в строй жандармов, сам поймал одну, осел за тумбу, отдышаться. Пальба из дома Кортесс, все не замолкала, внутри него раздался взрыв. А потом в жандармов снова стали бить, зло, беспощадно, и уже не прерываясь чтобы скрыться от картечи. Теперь они заметили позицию, вокруг засвистело, защелкали камни, полетели осколки и было уже некогда смотреть по сторонам а только прятаться от выстрелов и бить в ответ, глядя на то как мопсы валятся на землю. Туда дорога! Казалось будто можно всех из так. По одному. Пока не кончились патроны. Парень, что сидел за статуей наверно тоже заряжал последние. Отдышавшись, он зачем-то оглянулся на окна дома Котесс, и встал уже не прячась. Он вытянул вперёд руки с револьверами и разрядил их полностью в жандармов. Патрон за патроном вбивал их в строй, уже не отвлекаясь на то, что летело навстречу. Он давил их тем, чем мог. Его снес залп картечи. Последний. Потраченный строй мопсов расползался на позиции. Они пытались огрызаться но их давили, из дома Кортесс, из развален виллы что неподалеку, и даже с западной стороны улицы. Эй Корса! — кричали оттуда стрелки Каррака — Мы не за вами! Верно пронюхали об экспедиции и пришли биться с общим врагом. Мопсов погнали. То, что осталось, добивали на бегу. Настала тишина, звенящая в ушах, дрожь в руках, пустое поле боя и дом Кортесс, с изувеченным фасадом и гостиной, где в прошлый раз встречала радушная Матушка Лурдес, Ирма с маленькой сестрёнкой и Ро́са. Теперь там лежали не пойми откуда взявшиеся трупы жандармов. Хотя никто из строя даже близко не мог подобраться к дому. Сверху, через перила, сбросили ещё один труп в синем мундире. Он с грохотом упал, скрипнув битым стеклом. Со второго этажа доносились стоны раненных, но через эту суету, проступала тишина, такая, какой не бывает в доме где живут люди. Рамон Кортесс сидел возле небольшой комнаты, спиной к дверному проему с вырванной дверью. Мелькнула нехорошая мысль о том, что в спальню женщины уходили именно наверх. И Ро́са - тоже. Рамон, напряженно сидел в кресле и курил сигару, другой рукой не отпуская цевье длинного ружья, стоящего прикладом в пол. Его глаза смотрели как будто в себя, однако он не пропустил картельера, проходившего мимо. Подозвал жестом, все ещё глядя перед собой. — Тому, кто возьмёт офицера живьём — подарю этот дом. — Я передам — подхватил картельер и хотел уже было идти, Кортесс остановил его, подняв указательный палец и произнес раздельно: — Именно этого офицера... живьем. Иди. — Неро, Густаво? — он приподнял брови — Лучше поздно чем никогда. Открытые настежь двери, за его спиной, манили и пугали одновременно. — Никчему вам туда. Но, если хотите... Матушка Лурдес лежала почти возле дверей. Наверное встала первой, наверное пыталась закрыть собой дочек. За ней — Ирма. Младшей нигде не было. Ро́са полулежала в кресле. В последнем жесте она будто пыталась прикрыть половину лица, которой не было. — Ничего... Совсем не страшно. Поспи. Глаз, чтобы не открылся, пришлось придержать. Веко и лоб были ещё тёплыми. Вот только жемчужные бусинки, вплетённые в доль ее черных прядей чуть запутались. Их надо было обязательно поправить, осторожно, чтоб не потревожить, одну, другую... Что то отвлекало. Не сразу удалось понять что именно. Гук осторожно положил руку на плечо. И чуть сжал пальцы. И было только ясно что это он. Свет из разбитого окна, шторы, обои — стали бессмысленными разноцветными пятнами. А его руки просто чувствовалось как поднимают, как ведут... — Ро́са! — знакомый голос, теперь вспомнилось как этот же голос донёсся из окон дома Барка. Такой же отчаянный как тогда, когда кричал : " Неро — ублюдок", а совсем недавно: "Стоять!". Микеле лежал на полу, захлебываясь кровью. Разбитая пулями грудь едва подымалась. Его уже не трогали. — Ро́са! — Снова захрипел он. Его горячечный взгляд блуждал по комнате, но стоило войти — нашел сразу и стал осмысленным. — Жива. У него не вышло говорить, он подозвал рукой и прошептал на ухо: — Пусть она подойдёт... Прошу. — Её же увезли как началось. Не знал? Он удивлённо поднял брови, набираясь сил чтобы ещё сказать хоть что-то. Но собственные слова полились рекой: — Мамаша Лурдес подхватила и свезла. Хорош жених... Не знаешь где невеста? У него не оставалось сил дышать. Но губы тронула улыбка. — Поправишься — увидишь её. И мне нет чести стреляться недобитком. Да да. Я с тобой ещё не закончил. — Пошел ты... И он отправил свой последний взгляд куда-то в потолок, едва заметно улыбаясь. Наверное представлял как Ро́са, с матерью и сестрами едут прочь от выстрелов и криков. Прочь из города, вдоль тенистых аллей. И выстрелов уже не слышно. Так виделось, и самому, пока рассказывал. Вот только видение испарилось, стоило отвлечься. А вот Микеле, похоже остался там навсегда. Так и ушел с улыбкой. И было завидно. *** Их похоронили не вместе но поблизости, фамильные участки были рядом. Росу — с матерью и сестрой, а Микеле — с его предками. О них сложили песню. Когда случалось что-то громкое, не важно, на западных или южных окраинах Массилии, всегда рождалась баллада. Музыканты любили сочинять всякое о мертвых картельерах. Ну и приврать конечно. В песне он ее спасал, расстреливал жандармов сотнями на право и налево, но умирал от ран на руках любимой. А Анна-Мелароса Кортес, не выдержав тоски, брала пистолет из ослабевших рук любимого, и пускала последнюю пулю из его револьвера себе в сердце. " Последняя пуля" — ещё долго звучала изо всех кабаков. И тогда злила невероятно. Теперь заставила улыбнуться. Неплохой ведь был мотив. Да и Микеле, сказать по чести, заслужил балладу. " Ана-Мелароса Кортесс" На надгробии были ещё какие то слова но буквы имени уже сплелись в ее образ перед мысленным взором. Она смотрела и загадочно улыбалась, как будто знала общий секрет. Ее было не погладить. Пальцы встретил полированный гранит. Перстень на удивление легко слез с мизинца, его удалось затолкнуть в рыхлую землю надгробия. Слова были никчему, за то охотно нашлись возле могилы Микеле Барка. Просто так пройти мимо не вышло, вышло постоять рядом. — Сам ты ублюдок... *** Ее хоронили в свадебном платье и непрозрачная фата была как нельзя кстати. То была длинная процессия, на какую явились отцы с северных, южных окраин, явились и отцы Каррака. Когда убивает общий враг - это общее горе. Одно на всех. Выразить соболезнование - долг чести каждой семьи, не взирая на распри. Процессия медленно тянулась к кладбищу. Вереницей разодетых мужчин с начищенным оружием и женщин, похожих на черные тени. Вслед за ними шли стрелки. Ещё дальше — гражданские. Те, кто называл Корса друзьями. Таким проводам позавидовал бы любой стрелок из тех, кто шел вслед за отцами картелей. Большой змеёй процессия увивалась вокруг утеса, на котором стоял дом Папы Рико. Хвост ещё только заступал на широкую тропу вокруг утеса, а " голова" уже подходила к воротам кладбища. Но встала. Многие из тех, кто шел за гробом потянулись к оружию как делали всегда при виде мундиров. Уже защелкали затворы. И удалось пробраться ближе. Картельеры, что считали честью идти как можно ближе к отцам семейств не пропустили бы, но теперь стояли, не глядя по сторонам, готовые стрелять, они сверлили глазами спину Рамона Кортесс, не решаясь без его приказа. В воротах, не преграждая путь но на видном месте, стоял крепкий и статный мужчина, какой-то очень важный офицер. С камзольной шпагой, и эскортом в двадцать рыл гвардейцев, готовых убивать случись чего. Но с ними было кому тягаться. Малейший жест со стороны Рамона, и их снес бы свинцовый ураган. Но первый Отец Корса поднял открытую ладонь, веля опустить оружие. — Ты кто? — спросил Рамон негромко но отчётливо, как только он умел — Моя жена и дочери видели достаточно крови. Но если не уберешься я вспомню старые обычаи. И провожу их кровью врага. — Мое имя Максимин Красс. — ответил офицер. Раскатисто но без нажима: — Я — новый губернатор Массилии. Не я отправил мопсов. Это ясно? И ты скорее прав. Я враг. Но сейчас пришел сказать, что скорблю вместе с тобой. Скорблю о людях которые погибли. Я первый день как на посту. И будь моя воля, этого бы не случилось. Я — враг. И о тебе или таких как ты, скорбеть не буду, тебе и никчему моя жалость. Но вот они — офицер кивнул на гробы — не должны были умереть, не должен умирать никто, на ком нет эполетов и кто не носит "цвета". С тем и пришел. — На тебе есть эполеты. — напомнил Рамон. И зазвенела тишина... — А на тебе — цвета... Отметил офицер, из глубины строя ему передали пышный черный букет — Прими, если угодно. Не тебе, это им... Рамон молчал. — Это с честными пожеланиями. Пусть будет им спокойно и хорошо. И стало слышно как под сапогами офицера заскрипел песок он двинулся к гробам, остановился в двух шагах от них. Рамон кивнул. — Мне очень жаль — говорил офицер одними губами, возлагая осторожно. Рамон задержал его, сказав что-то вслед. Они обменялись парой реплик уже не громко. Те, кто были ближе потом говорили потом будто Рамон спросил о прежнем губернаторе. А офицер сказал: — Ответит по закону — Что твой закон? — А что твой закон...? И офицер ушел, не оборачиваясь. Он сел в большую крытую карету, а вслед за ним поехал длинный экипаж, с большой картечницей, вокруг которой расселись гвардейцы. А на прощание, все целовали собственные пальцы, и прикладывали их к голове лежащим. Гук задержался возле Ирмы, и пропускал уже других, но все смотрел на нее, как будто что-то говорил. Лицо Росы, скрывал белый шелк. Сложив руки на груди, она держала свой стилет. Тот самый. Он так блестел, ещё готовый защищать хозяйку... И расплылся. Как и все вокруг от слез. Пальцы сами нашли вуаль. А губы — щеку под ней. Казалось если закрыть глаза, хоть на мгновение будет так как раньше. И Роса здесь и волосы пахнут также. Земля закачалась под ногами. Гук с Папой Рико подняли с колен. А может это они не настоящие?! Но они держали. Гук — под одну руку, Папа Рико — Под другую. А потом времена суток исчезли, просто для чего-то становилось то темно, то светло. Приходил Гук, приходил Папа Рико. Не лезли, просто сидели рядом. А потом явился Торесс. Он что то говорил, неспешно но настойчиво. Что-то рассказывал и постепенно удалось понять смысл — одно странное обстоятельство. Отцы Корса договорились с "щелчками" о мире ещё до того, как в южные кварталы пришли мопсы с "экспедицией". Вот только жандармы на удивление хорошо знали куда идти и что делать, особенно те, что ворвались в дом Кортесс, когда основной отряд ещё был на подходе, те что врывались в комнаты и стреляли на любое шевеление. Их трупы украсили гостиную. Офицер, что командовал расправой, был взят живьём. Слишком трудно спрятать золотые эполеты и лампасы в потрошиных переулках, вот и ему не удалось. Торес рассказывал что он ещё долго выл заполняя мертвую тишину дома Кортесс. Однако ничего нового от офицера узнать не удалось. Он толком ничего не знал, да и ловили его не для информации, для утешения безудержной скорби любящего мужа и отца семейства. — Не помогло. — подытожил Торесс. Шутки и большие украшения слетели с него как шелуха. Хоть он и был по-прежнему наряден но теперь траурный шелк сорочки, и бордовый сюртук с позолотой, сидели на нем иначе. Не как попытка выделится, скорее как само собой разумеющееся, не более. И сам он, смотрел — дольше, а руками двигал — меньше. — Между нами: Совсем не помогло. Не тянет пока старик. Не отошёл. А дел не мало. Настоящих. Не щенячьих свар. А потому, говорю без всяких: Давайте к нам? Сразу ответить не вышло. Это у щенят от такого предложения вспыхнули бы глаза и заиграла хищная недетская улыбка. Чтобы уйти в картель из дома папы Рико, глаза должны были потухнуть. И они потухли. Что в отражении зеркала, что у Гука. Иногда казалось что он высечен из камня. Он ведь тоже смотрел на Ирму, и тогда, в их мертвой спальне, проводил ее по своему: Усадил в кресло и накрыл одеялом. Вот только не потерял самообладания, помог оттуда выйти. Теперь он тоже не хотел иной дороги. Хотел мстить. А Папа Рико конечно же был против. Пришлось отвечать и за себя и за Гука. — Что я такое натворил? — рассуждал Папа Рико в слух, глядя перед собой: — Когда я вам сказал? В какой день? Что уйти в картель — стоящее дело. — Говорил что Рамон — достойный человек. — И что теперь? Служить ему? Да мало ли на свете достойных людей? Там все не то, чем кажется. В той жизни благородства — крохи! — А в чем благородство? Отсиживаться здесь, пока к нам ходят звереныши щелчков и каратели? А разве не вместе с Корса вы освободили меня? А разве не Корса помогли тебе выкупить Густаво? Папа Рико ответил не сразу: — Однажды ты поймёшь, что услуга за услугу — это не то же что благородство. Вот только пути назад уже не будет, если уйдешь туда. — Я не хочу другой дороги. — Да у тебя их тысячи. Ты мог бы стать отличным мореходом. Даже открывателем. Ты мог бы .... — Я не одену мундира. — Эта война была всегда. И будет. Ты не изменишь ничего. — Пусть так, но служить не стану. — Густаво? Гук даже не успел показать ответ. Папа Рико посмотрел на него, все понял и вздохнул беззвучно. — Ты мог бы стать отличным поединщиком. — Чтоб ублажать господ? — Скорей наоборот. — Чтоб убивать одних в угоду другим? Которые гуляют за наш счёт вдоль Первой портовой и Проспекту ее величества, а нам шлют карателей? Такие же мундиры, только без яиц. И заменять им яйца на дуэлях...? Папа Рико ещё сидел без движения, но глаза почернели. — Преподавать?.... — И сам махнул рукой. Разобрала злость неведомо на что, она ядом вертелась на языке но вылилась именно на папу Рико. — К чему твои учебники? Здесь убивают, а ты все о науках? Или о фехтовании? Кому все это нужно?! — Вон. — он молча указал на дверь. Так жёстко, будто пальцем хотел проткнуть ее. Как ругал тогда.... Казалось, уже сотни лет назад за разбитое окно. За первый выход в город... — Ты сам так говорил... *** В Корса приняли радушно но ритуал есть ритуал. Кровь — за выход, кровь — за вход. Тем, кто вступал в Семью, было принято пускать кровь. Сперва свою. Желающих попробовать пустить было не много. Нападать было принято без пощады. И каждый понимал что без пощады будут и отвечать. Отцы рассудили что Неро и Густаво и без того пролили достаточно своей крови, а вот чужую - никто не отменял. За ней было принято ходить в квартал враждебного картеля. Но было перемирие, и были адресаты интересней, да такие, что Торесс вызвался участвовать. Уже потеряв отряд, на новую экспедицию в потрошиные переулки так и не решались. Тот офицер сказал, что экспедиций более не будет, но мопсов не спешил убрать. Стоило только перейти Веселую, и спуститься вниз, к пряничным кварталам, сразу стали видны их патрули. Одни ходили квадратом вдоль улиц. Другие отдыхали, составив винтовки горками. Синие мундиры, красные самодовольные рожи... — А ну кто такие? — бросил один из шестерых, через губу, не иначе видел откуда спустились. — Хотели что-то передать господам жандармам. — Чего? — И было упоительно смотреть на то, как нагло он смотрит пьяными глазами на собственную смерть. — Привет, от Анны - Мелароссы Кортесс... Ему порвало брюхо дробным дуплетом. И он орал, пока другие падали разбрызгивая кровь от пуль, что потрошили их тела. Когда стрельба затихла, его визг ещё резал уши. По молчаливому сговору его никто никто не трогал, а только под его поросячий визг, повесили на ограду черную розу. На стрельбу уже спешили другие мопсы. Вот только они слишком плохо знали улочки, по каким бежали. И слишком много ещё было дел... Четыре розы удалось в ту ночь презентовать жандармам, прежде чем они перекрыли улицы. Предвечная и незакатная Катриона — карающая в ту ночь плескалась в крови убийц, хохоча от удовольствия. Девятнадцать новых зарубок появилось в ту ночь перед ее святым образом. Не такая прекрасная как в приюте, нарисованная углем на кирпичной стене, она молча приняла подношение. Никто из тех, на ком не было погон, не пострадал. Как обещали тому офицеру. Отцы Корса были в гневе, все кроме Рамона. Он и убедил обоих. На то он и первый Отец. И потому на посвящении благословили все трое: Барка, Мерриго и конечно Кортесс он вложил в руку револьвер и указал на статуэтку предвечной. — Руку картельера ведёт священный фатум, что выше выше предвечной, выше всего сущего. Ты сам есть фатум. Яви его волю. Предвечная — карающая. Она стояла вытянув меч. С весами в другой руке, с завязанными глазами. Вспомнилось как довелось ее увидеть в первый раз, хоть и в другой ипостаси: Катриона-мать — в приюте. Такую ласковую, заботливую, пусть даже из холодного мрамора. Стрелять не получалось сразу. Но получалось говорить с ней про себя: " А где же ты была? Куда смотрела, когда мы в том приюте умирали? Где были твои глаза, там, в клетках, когда мы рвали друг друга на куски? В книжке? Теперь ты их и вовсе завязала? Оно и лучше. Не увидишь кто в тебя стреляет..." Мраморная, ладная статуэтка разлетелась на куски.