Арк-Кайлест "Небо над Массилией"

В тот раз Рикардо рассердился не на шутку. Он вместе с Гуком усадил в ту же комнату, что была теперь с разбитым окном, а сам принялся расхаживать по ней туда-сюда. Неторопливо но тяжело стуча короткими сапогами. Это потом было видно когда он зол по настоящему а когда для вида. А тогда было страшно. Тук, тук, тук... Казалось будто он вколачивает подковы в самые печенки. Длинный, худой но плечистый, с едва не полностью седым хвостом. Казалось он так туго затянул волосы в этот хвост, что кожа на лице расправилась, частью убрала морщины, и обтянула породистый подбородок и скулы. Было в них что то правильное, доброе. Только глаза смотрели всегда так, будто он лезет ими в самое нутро, и ищет мерзость, чтобы без жалости вытащить наружу... вместе с кишками. — Ты — он проткнул воздух пальцем как будто своим длинным и тонким ножом, и показалось даже что кольнуло в грудь — Ты — идиот. Мне наплевать, чего ты там, змееныш, натерпелся. Ты заслуживаешь наказания, но вот именно сейчас я тебя не оскорбляю даже. Констатирую. Я приютил а вы разбили окно. Куда бежали? — Не знаю. — Сказать и в правду было нечего. — За то я знаю куда бы вы попали. Вас бы заперли в темницу, в такую же как те, где вы и жили всегда. С такими точно мопсами, как те, что стерегли тебя. За этим бежали?! Большой, что велел звать его Рикардо — не понимал. — Там было солнце. — Солнце?!... А ты! — теперь он ткнул невидимым ножом в Гука. Ты — мой должник. И ты тоже, змееныш. И суток не прошло как я пустил вас в дом, а в нем уже разорение. Вот там — он указал в окно — Была конюшня с тремя жеребцами, теперь их нет. Пойдут с молотка господам, которые в отличие от меня, ещё имеют голову на плечах и не тащат к себе в дом кого ни попадя. С-солнце... Он был непроницаем и проговаривал нарочито спокойно но так, что становилось не по себе, окончив гневную тираду, он призадумался, уже без всякой злобы, разглядывая мысок собственного ботинка. — Вы оба не готовы. — подытожил он свои мысли — Пойдете к солнцу через этот город — сгинете в тюрьме. Вы не умеете через него ходить. Папа Рико научит. А до тех пор пока не научились, посидите здесь. К тому же вы оба мне должны. И отдадите этот долг. После этих слов, Силуэт Рикардо, очерченный лучами закатного солнца стал зловещим. — Чтением. — продолжил он — И с завтрашнего же дня. Вы, звереныши, не заслуживаете права жить в комнате с человеческим окном, но, если будете прилежными и станете людьми, тогда... Я думаю не раньше чем через месяц, сможете жить в человеческой комнате. Возможно даже без решетки. — Мы можем без решетки. — Как называется улица, по которой ты бежал? Ответить было нечем. — Иначе... — добавил Рикардо, послушав тишину: — Что есть улица? Нечто такое помнилось: — Где нет заборов? Где нет стен! Рикардо, развел руками. — А ты — обратился он к Гуку: — Как твое имя? — Он не говорит. — Я не тебя спросил. Гук, невозмутимо дослушав короткую перепалку, раскрыл ладонь и поводил над ней пальцем как будто пишет. Без лишних слов Рикардо дал ему карандаш и поискал глазами на чем писать, но Гук уже вывел на полу: " Гу-эхэджии" — Больше на полу и стенах не пиши, Гу-эхеджии. — Ответил ему папа Рико и больше никогда его так не звал. Но звал Густаво или Гус — Я ошибался, вас, в темницу не возьмут. Слишком много возни. С такими познаниями вас сдадут скорее в цирк, едва вы окажетесь на улице. С этими словами Рикардо вышел из комнаты и вернулся с книгами. — Читайте. Вот ваш долг. — сказал он, уложив высокую пыльную стопку на стол. — Будете стараться, выпущу раньше. А сейчас мыться и спать. На сегодня с меня вашего общества довольно. Но завтра — приду рано. И папа Рико не соврал. Пришел действительно рано. И принялся втолковывали все то, что было писано во всех этих книгах. Заставил вспомнить грамматику и арифметику, от какой трещала, по началу голова, но после, все более хотелось понимать. Уж до того бойко у него выходило рассказывать, что каждая арифметическая задача выходила азартной, будто охота за крысой, забредшей ненароком в штрек. Ответ был вроде на поверхности но сразу и не ухватить. А после становилось слишком просто, скучно, и папа Рико находил задачу заковыристей. Однажды, вместо арифметических задач, Папа Рикардо взялся считать их с Гуком прожитые годы. Он с трудом находил зацепки, и все выспрашивал что рассказывали рабочие в шахтах о жизни, что текла снаружи, о погоде. На словах о том, что незадолго до того, как увезли в клетки, рабочим за труд стали давать разноцветные карточки, Рикардо оживился. — Я даже знаю что это была за шахта — его глаза нехорошо заблестели а ладони напряжённо уцепились за стол — И знаю год когда этот людоед от науки забрал вас в клетки... Когда посчитали вместе, вышло что всего пол года назад, и только на одном из приисков владелец потерпел убытки и стал вместо монет давать своим шахтёрам разноцветные карточки, какие можно было менять на еду. А через месяц их увезли. Пять месяцев они провели в клетках. Хотя казалось будто там было дольше чем на детской ферме и на шахте вместе взятых. Хотя в приюте миновало девять лет, а в шахте — два не полных. А вся жизнь — только десять и неполных два. О-дин-над-цать. ( так длинно учил говорить Рикардо) с половиной. А Гуку получалось: полных десять и три. Почти как тому здоровяку, какому они в шахте сломали рожу и руки. Рикардо научил читать и писать, почти так же быстро как думать. Чтобы отвлечь голову от Арифметики он открыл ещё другую книгу, в зелёном переплете и стал читать отрывки историй, да таких, что немедля хотелось знать продолжение. Читал он также быстро как и говорил, с выражением, чуть нменяя голоса а после, будто назло, закрывал книгу. — Дальше, дочитаете сами. Скоро вечер, а у меня ещё дела. — Говорил он и уходил, оставив книгу. И за нее случалось даже драться. Что говорить? Драться хотелось часто. Стоило только проснуться в вечерних сумерках или в полумраке рассвета, почуять запах вареного мяса, услышать визг на улице, и кулаки сжимались сами вместе с чувством страха. Хотелось рвать и победить чтоб успокоится. И Гук иногда видимо чувствовал то же. И начиналась свара. На ровном месте, почти без видимых причин. Всего от запаха мяса, или визга. На шум всегда являлся папа Рико, и раздавал затрещины. Тяжёлые и яркие от вспышек. С ним биться было бесполезно, да и рука не поднималась. Он бил не как надзиратели. Без злобы. И умел научить как обойтись миром. К примеру: научиться читать друг другу в слух чтобы узнать, историю о том, как полоумный малец посреди ночи полез за собакой в колодец, знал, что за это будет бит, а все равно полез. Не за едой и не за пойлом полез. Ну что сказать? Полоумный. Но вот, во время чтения, переживалось за ту собаку больше чем наверное за Гука. Ещё, намного позже, попалась похожая история, случайно. Стоило рассказать папе Рико о видениях, которые редко но являлись по ночам. О случае с бескрайней нишей под кроватью где нашлись два друга-черепка, и ещё о паре случаев на прииске. Когда во время сна являлись неведомые шахты, а после в них на яву случалось блуждать, пока шахтеры искали и нигде не могли найти. Он велел никому о том не рассказывать, а после показал книгу с пустой обложкой. Она была сокрыта в тайнике под досками библиотеки. Об этой книге Рикардо велел никому не рассказывать. В ней говорилось о запретном. О грёзах, какие, если верить папе Рико, являлись раньше всем живущим, по ночам, во время сна. Сама история была выдуманной. Там человек, потерял любимую и отправился за ней в эти самые грёзы. Чтобы увидеть и пережить все свои самые жуткие страхи, рискуя в них остаться навсегда. И он ее нашел, и вывел, из этих грез с собой. Живую. Наверно от того, что самый главный страх он пережил наяву. Наверно от того, что самым главным страхом была ее потеря, навсегда. После прочтения мысли не раз возвращались к ней. Глупая, если разобраться история. И за девченки так страдать... Но, до того красиво. Подумалось что за девчонкой точно б не пошел, за Гуком? — точно. И наверное за Ней, за Белой что была в приюте. О Ней папа Рико тоже успел рассказать. Но лучше бы не рассказывал. Хотелось верить в то, что в зале с мясом где выступал монокль со своими 'лекциями", ввиде бронзовой статуэтки, читающей книгу стояла не она, кто-то другая, просто похожая, не та. Белая, не стала бы читать пока рядом мелкие люди, которые еще не жили, рвут друг друга насмерть. Но увы то была она, собственной персоной, только в иной ипостаси, которых у нее бвло полно. Катриона-мать, Катриона-дочь. Катриона-просветительница Катриона-дарующая, Катриона-карающая. Катриона - плотская, И ещё много но все одна. Детская ферма, тоже звалась ее именем. А Большие, что равнодушно ходили пока дети у них на глазах умирали от зубной боли, голода и болезней, звались " Просящие сестры". Считалось что эти сестры только и заняты тем, что просят у всесильного фатума благоденствия для Нее. На остальных, как видно у Просящих сестер не оставалось милосердия. А были только розги, тумаки, и равнодушие... Наверно от того Рикардо нехотя знакомил с миром, чтоб было меньше разочарований. После шахт и клеток, все, что было за окном казалось бесконечным праздником и даже потрошиные переулки, представали феерией счастья, во всех его оттенках. Свободные люди, что могли идти куда им вздумается и по разному одетые. Женщины на веселой улице с раскрашенными лицами и очень приветливые. Рыбаки, которые умели ходить в море... Бесконечное, прекрасное, свободное. Без заборов и стен. Из дома папа Рико вывел раньше чем обещал. Уже на третью неделю. Сперва на терасу, и справа открылся вид на зелёные поля, к югу от Массилии, где стояли маленькие белые домики с соломенными крышами и разрисованными стенами. Казалось что идти до них, можно целую вечность, через холмы, изумрудные, от залитой солнцем травы. Справа — город, цветастый от крыш с красной черепицей или безупречно выбеленной солнцем, увитой цветущими вьюнами или с фигурками из камня на крышах — ближе к центру. А прямо — море. И стало ясно для чего он требовал, чтоб никуда не торопились. И осмотрелись прежде чем идти. Не зря и сам шел поодаль. Оно лежало прямо. Бесконечное и беспокойное. Оно будто жило своей жизнью, величественной и непоколебимой, честной, далёкой от людей и их мелких страстишек, до которых ему не было никакого дела. Город заканчивался скалами, изумрудные поля за пределами каменной чаши — холмами. А море не кончалось. Оно пугало и звало. Глаза видели то, что никак не мог представить разум. Глаза видели бескрайнее, от которого сердце перепутало как биться а грудь забыла как дышать, уж так ее расперло изнутри от одного только вида моря. Гук положил руку на плечо. Будто хватаясь будто забыл как ходить. И вытирал глаза. А катакомбы с шахтами и клетками в короткий миг стали далёкими, мелкими и ничтожными. И только Гук. Настоящим и живым. Наверно для того и нужно счастье чтобы делить его с кем-то. Когда один, каких бы поводов для радости не было. Радость, так и останется радостью. И то недолгой ибо: А кому она нужна? А вот тогда счастье — наступило. А папа Рико все смотрел со стороны, на объятия и слезы. И ждал. Он подошёл по позже. Когда стало возможным просто смотреть на море. Без соплей. Неро с трудом заставил себя обернуться и поднять глаза на дом, теперь покинутый и заросший. И почти физически, всей грудью ощутил сопротивление. А ноги будто отказались ходить. Шаг, затем другой, и всё... Терасса как и море оставались по ту сторону дома с полинявшей побелкой. Как только в жизни появились приятные воспоминания, следом за ними пришел опыт и правило: не ходить туда, где было хорошо. Там этого "хорошо" уже нет. Куда приятней было снова вспомнить как к ним, рыдающим и обнимающимся подошёл папа Рико — Дышите глубже. — Вступил он осторожно, чтобы не потревожить: — Радость, как и страх и ненависть нужно уметь пропускать через себя. Чтобы не обезуметь. Все хорошо. На вдохе и правда показалось будто свежий воздух заливает всю тревогу. И после выдоха немедля захотелось вдохнуть снова. Чтобы тревога улеглась. Тревога... Как это было странно. Вокруг спокойствие и благодать, и вдруг тревога. Наверное от страха потерять все это. — Я научу вас выходить туда. И в город и в море. И в поля. Верхом — рассказывал он после. Когда уже спустились к берегу, и он велел расстелить покрывала а на них поставить еду, какую взяли из дома — Вы в Массилии здесь дворянин, должен уметь не только читать, писать, ездить верхом и сражаться, но и обязательно ходить в море. И плавать. В воду было страшно заходить. Море не ждало гостей и выбрасывало волны, будто толкалось. Только Гук залез подальше, туда, где воды было до колен и звал с собой. Папа Рико сказал ему быть поосторожнее, что море толкается но Гук только помотал головой. Толкнул воздух и погладил себя по плечу: " Не толкается — гладит" И тут же волна опрокинула его и потащила к берегу, на заднице, спиной вперед. Было смешно... — А кто такой дворянин? Папа Рико посмотрел так, будто у него спросили очевидное: — Человек, который умеет читать, писать, ездить верхом, ходить в море и сражаться. Я же говорил. — В прочем. Так я считаю. Многие думают иначе. — А как? — Они думают что дворянин — это человек с особой кровью... Через солнце и море, иглой под левый бок кольнуло воспоминания о речах в зале с мясом. И они поплыли перед мысленным взором в черно-багровых тонах. — ... Мне казалось иначе — продолжал папа Рико, разглядывая горизонт — И потому я здесь. Дамы и господа (примерно те же что сидели в ложе мясного зала) загнали его сюда. За Веселую улицу, за потрошиные переулки, что начинали змеиться за ней. Высоко, на самый верх каменных краев "Большой Чаши" что звалась Массилия. Дамы и господа, какие говорили о высокой крови, о благородстве, благочестии и целомудрии и ещё о куче вещей о которых давно не имели понятия. Наверно от того и загнали, что папа Рико обо всем этом помнил. Они устроили скандал, замарали позором его доброе имя, папа Рико хотел смыть этот позор как привык и как считал нужным: Тройной сатисфакцией — поединком до смерти сразу с тремя обидчиками. Чтобы смыть клевету кровью, своей или чужой. Обидчики ответили иначе — новым доносом. Достаточно было заявить о его требованиях. Дуэли а тем более сатисфакции как и призывы к ним, уже карались шельмованием и виселицей. Когда дело дошло до губернатора он все же учел прочие заслуги и Рикардо оставили в живых не секли прилюдно, не ставили на колени и не ломали шпагу над головой, но полностью лишили титула, заслуг и привелегий. Тогда он поселился высоко на скалистых берегах чаши, к югу от города, под созвездие Корса. И стал достопримечательностью для местной "знати", которую тоже заставил себя уважать. Хозяевам потрошиных переулков было плевать было на титулы и на кровь что высокую что низкую. Они охотно пускали ту и другую и тем жили. Уважать но не без помощи друг другу. — Вы помните про долг, звереныши? — Говорил он, после лекций и клал на стол учебник — Читайте. А после исчезал. Иногда днём иногда ночью. Он оставлял вместо себя хромого одноглазого бродягу — бывшего моряка, по имени Крус, чтобы присмотреть за единственной теперь лошадью, за порядком во дворе и чтобы приготовить наваристую бобовую похлёбку, жирную, с густым бульоном, с кучей разных травок, и с дроблении орехами, какую умел делать только он. Иногда приходили две молодые хихикающие девицы с улицы веселой, какие протирали и мыли в доме все, что попадется под руку. Папа Рико отдавал им деньги и пускал восвояси а иногда оставлял одну или обоих на ночь и только утром отправлял к себе. Затем он приходил и спрашивал урок. И за невыученный наказывал жестоко. Не бил, но выводил во двор бороться против себя. И уже там бросал об землю и раздавал затрещины нещадно. Он сам учил стоять, и проводить приемы, бить и бросать. В борьбе с друг другом казалось все эти движения отточены до совершенства. Но стоило броситься на папу Рико. Вся выучка, казалось уходила в никуда. И чем свирепей были на него атаки, тем жёстче земля била в спину, тем ярче рассыпались огоньки в глазах от его тумаков. А иногда карал иначе. Заставлял приседать или отжиматься пока спина и руки не откажут. Пока бедра не сожгет огнем. И был конечно прав. Хотя в такие моменты хотелось проклинать его последними словами и ненавидеть всей душой. — Вы одержимы всем и сразу. говорил он в блаженные минуты отдыха. — Хотите бездельничать дни на пролет потому что свободны, хотите есть вкусно и от пуза, а потом спать днём и ночью, гулять. И потому вы не готовы к свободе. Стоит вас отпустить, и вы станете рабами собственных желаний. А значит станете рабами для тех, кто те желания сможет уталить. Полной свободы нет это сказка для рабов. Не для того я вас, зверенышей, оставил в своем доме, чтобы вы жили рабами. Есть воля. Воля делать то, что считаете нужным. Нужным не по велению плоти, но по воле разума. Они так часто конфликтуют, борятся за вас... Важно помнить: Желания плоти делают вас рабами. Желания разума, духа — делают вас свободными и радостными что бы не творилось вокруг. Радостными по настоящему а не сию минуту, пока не кончились украденные конфеты. Пока не оборвался праздный сон, на закате, и не открылось понимание что день ушел зря... Не всегда причиной невыученных уроков становилась лень. — Мы читали а не жрали. Книгу о пропавшем Капитане. Как было не читать когда его славные дети столько проехали? Как не читать, когда живёшь их жизнью до того, что даже в речи появлялись их слова и обороты? И папа Рико притворялся что понимал: — Похвально. Вот только это не наука. Развлечение. А развлечение во время, отведенное на труд, — есть праздность. Вот те минуты праздности теперь вам и предстоит догонять. И он вел догонять. В лошадином загоне, бегать кругами за его последней лошадью, бегать когда глаза режет от пота, когда отяжелевшие ноги вязнут в песке, а лёгкие готовы разорвать грудину и вытолкнуть сердце... После этих "скачек", было хорошо уже от того, что они закончились а солнце ещё не померкло навеки, и что Гук тоже жив. Вода казалась неземным нектаром а главное что после скачек наука шла на удивление хорошо. — Время упущено. — талдычил папа Рико: — Ребенок до пяти лет должен увидеть семь цветов. И научиться разделять десятки, нет, сотни оттенков. Тысячи! Что вы видели? В ответ хотелось перечислить: Серый, черный, красный. Но папа Рико утешал: — Я в вас впихну. Вы слышите? Впихну все это, и научу смотреть и думать. Читайте и смотрите во все глаза. Внимайте так, как только можете внимать. Я научу. И он учил: Арифметике, грамматике, медицине, физической культуре, навигации. Учил бороться, биться кулаками а после, подумав, ножом. Он говорил: — Я желаю научить вас быть свободными, но жизнь пока что увы сложена так, что непременным атрибутом свободы является оружие. И стал учить обращаться с револьверами. Тяжёлыми и длинными, какие приходилось наводить двумя руками, какие норовили выбить пальцы и свернуть запястья при отдаче. — Вы должны уметь стрелять не рукой и глазами но чутьем и телом, сердцем — наставлял Папа Рико — Но холодным, запомните, холодным сердцем. Схватите оружие сгоряча — натворите бед и сами пропадете. Пропадете заслуженно. В ваших руках сейчас чья-то смерть. Не вздумайте нести ее, кому попало. Несите её только тогда, когда поймёте что иной исход не возможен... И научил выцеливать цепочкой: глаза, мозг, рука, пальцы. Стрелять навскидку, не целясь через мушку, но всем телом, на слух. Казалось папа Рико разменял шестой десяток даже не лет, но жизней. Он знал буквально все, и учил всему что знал щедро и безжалостно. На склоки и бессмысленную ярость уже не оставалось ни сил ни времени. Отдохнуть можно было в двух случаях: Во время навигации, и то, не сразу, а как только папа Рико научил ходить в открытом море, когда полоска берега исчезала за горизонтом и место нахождения можно было определить только по компа́су и астролябии — днём, и по звездам — ночью. Тогда он говорил, что земля кончилась а в море все равны. А ещё славно удавалось отдохнуть, когда папа Рико отправлял по пустяковым, в общем-то, делам в город. Скорей не для того чтобы отвести лошадь к кузнецу или забрать заказ из бакалейной лавки, а для того, чтобы можно было увидеть жизнь какой кипела Массилия. И научиться "плавать" по ее улицам. Сперва городская жизнь казалась пёстрой от красок, запахов и звуков, бурным потоком, готовым унести неведомо куда, в котором чтоб не потеряться нужно было держаться маршрута и цели с какой отправили. Но после городская жизнь примелькалась. А улицы стали привычны и чтобы угнаться за новыми впечатлениями, нужно было идти дальше, открывать новые пути, закладывать ненужные крюки, терять время но открывать новое. Под час опасное... *** Все же не хватило смелости пройти к пустому дому Папы Рико. Но хватило чтобы подняться, пусть даже в стороне от дома, а все таки оглядеть зелёные луга за бухтой ввиде чаши, море и саму Массилию, пока она ещё при свете, с ее высокими шпилями ратуши, с горгульями на крышах центральных улиц, с цветущими кустами усадеб и с дурацкими вывесками потрошиных переулков, с аляпистым пятном рынка среди них, где даже на закате не затихало движение и от него рябило в глазах. Рябое, шевелящиеся в далеке пятно неумолимо затухало, а закатное солнце уходило с кривых тел горгулий, с мраморных тел полуголых мужчин и женщин, уступая место тьме. Она строже очерчивала их тела и понемногу наступала, забирая свет. Возможно навсегда. Тьма всегда строже... Оставалось полтора часа до встречи, со Старшими отцами. Хотелось успеть взглянуть на Массилию и... поблагодарить на всякий случай. Она и папа Рико дали все золотое, пусть даже с красным но та кровь — бодрила. Давала жизни вкус. И проливалась, в основном, за дело. Как Папа Рико завещал. Во всяком случае хотелось думать так. И получалось. От рынка вверх тянулась улица, достаточно широкая чтобы проехать экипажу или пробежать целой толпе озлобленных "щенят". Как это случилось в один погожий день, когда Папа Рико дал корзины и отправил за провизией. Сперва, все громче, доносились крики, звон разбитых окон, а потом раздалось нескладное: " Ка-ррр-ака!!!" И появилась толпа оборванцев. Малолетних зверьков тогда — ровестников. Кто с чем в руках, они волной неслись навстречу, сметая всех, кто попадется на пути. Женщин валили с ног, срывали то, что успевали, и с хохотом бежали дальше. На мужчин бросались по четыре - пять, чтоб сбить наверняка и ещё долго с визгом прыгали на них, пока другие неслись дальше, разбивая окна, переворачивая лотки со всякой всячиной. Прочие, кого не успевала захлестнуть волна зверьков, уносили ноги, спешили нырнуть в ближайшие переулки, скрыться там. Но с параллельной улицы через те же переулки врывались новые, свирепые от безнаказанности "щенки" Каррака. Оставалось как и другим прохожим скрыться в ближайший переулок, на удачу. Гук заскочил за угол первым, оттуда раздался тонкий визг, ноги сами понесли за ним. То, что случилось за ближайшим поворотом, происходило быстро и жестоко, но красиво, так, что до сих пор стояло в памяти каждое движение, одно порождало второе: Их было четыре или пять, теперь не вспомнить, глаза цепляли главное: Они стояли спинами, не ждали. Тот, что по центру, запоздало развернулся, уже вскидывая короткую дубинку. Гук, вывернул ему запястье, и удобно подставил кисть с дубинкой, осталось только ухватить. Рывок дубинки на себя стал сразу и замахом. Тот что слева, красиво брызнув кровью врезался в кирпичную стену. Рука пошла назад, наотмашь — хозяину дубинки повернуло челюсть. И сразу ногой — в мягкий живот третьему. Гук повалил его совсем. Под ноги бросился четвертый, сбил с ног и с ним пришлось схватиться и покатиться по земле, он был сильнее, но удирал, руки от чего-то стали мокрыми, а он стряхнул с себя, рванулся прочь. Гук и его схватил за ворот, стал прибивать к земле тяжёлыми ударами. Он все же вырвался, почти встал на ноги, и побежал. Гук прыгнул в след, успел схватить за штаны. Беглец упал, стал брыкаться длинными ногами, избавился от штанов и побежал вслед за своими подельниками в одних кальсонах, вдоль пустой разгромленной улицы, залитой ярким солнцем и кровью из головы прохожего, что лежал вдали но красное виднелось даже оттуда. Руки были перемазаны кровью, хотя на них не было ни царапины. Что-то ещё из увиденного тревожило и заставляло обернуться в тень узкого переулка где все случилось. Вовремя. Стоило сделать два шага вглубь, на земле что-то шевельнулось, зашелестело юбками... Девчонка. Тогда казалось что исчезла улица, и даже тот вонючий тупик. Осталась девчонка, что сидела на земле, вжимаясь в стену, спрятав ноги под узорчатую ткань. — Не подходи. Ее голос сорвался на писк. Она выставила вперёд тонкую руку с почти игрушечным стилетом, в серьёз думая им отбиться. От одного его вида почему-то захотелось обнять девченку и успокоить. Другой рукой она держала платье, порванное на груди. Пришлось остановиться в двух шагах и сесть на корточки, чтобы не нависать над ней. — Убью. Она ткнула воздух перед собой, и посмотрела выше. Оказалось это Гук стал приближаться. Пришлось остановить его жестом и только после повернуться к ней. Большущие глаза на бледном лице казались ещё чернее чем есть. Два белых огонька горели в них. Она сжимала рукоять стилета, сама похоже понимая как он мал. И совсем не думала сдаваться. Она была гототова умирать. Его острие было в крови, и стало ясно откуда она взялась на руках. И почему довольно крепкий парень, стал удирать. Невольно вспомнился подвал, и встреча с Папой Рико. — Не подходи. — зашипела она. — Не подхожу. Все хорош-шо, ш-што ты? — само собой вышло перейти на шепот, и растягивать шипящие как в разговоре с лошадями — Не бойся, мы—друзья. Мы отведем тебя домой. Вставай, и ножик при себе оставь... Рука все ещё сжимала тонкую, удобную деревяшку с железным шаром на конце, какие обычно прикручивают к кроватям. — А хочешь дубинку? На... Хорошая. Девченка как зачарованная уставилась на дубинку, теперь лежащую у ног, и вдруг то ли всхлипнула, то ли нервно усмехнулась. Потом ещё. — Хорошая. Как дашь по голове. Она хихикнула, прикрыв ладонью рот, задавила нервный смех, и стала подниматься. Руку со стилетом опустила, но вскинула опять, стоило ещё на шаг приблизиться. — Подожди. Так нельзя... В платье было достаточно лент и рюшек чтобы хоть как то скрепить между собой разорванную ткань. — Давай за нами. Дубинку она так и не взяла. И к лучшему, с дубинкой в собственной руке было спокойнее, хоть она и не пригодилась. Разгромленная улица была пуста. Девчонка шла за правым плечом. Порванной частью платья к стене. Следом за ней — Гук. Под ноги попадались сорванные ставни, доски от забора, шуршали осколки стекол, иногда смешанных с кровью. Тишина посреди солнечного дня казалась неуместной, но ее не хотелось нарушать. Девченка тоже не болтала, только сказала где свернуть. На соседнюю улицу уже выходили люди. Само собой вышло чуть замедлить шаг и идти поближе к девчонке, пару раз взглянуть на нее, захотелось спросить имя но все как-то было не ко времени. Почему то стало важно, чтобы Гук отстал или встречный прохожий, прошел подальше. А потом послышался цокот копыт, и в конце улицы показался Папа Рико. В одной рубашке и со скрученным кнутом в руке. За ним шли несколько местных "аристократов" тоже при оружии. Он оставил их позади, поскакал навстречу и стало уже не до имён. Он увидел девчонку, как будто узнал, и сразу заметил узел лоскутов на её левом плече. Девчонка поняла по своему: — Папа Рико, они друзья. Они спасли меня. — Верю — бросил он, спешился, возглавил почетный эскорт девицы и все испортил. До того она хотя бы бросала короткие взгляды. И почему-то это было приятно. А теперь она пялилась на Папу Рико. И вот с ним уже охотно болтала. А потом и вовсе осмелела, попросила обождать, отошла за угол, в такой же узкий проулок со стеной как тот, где над ней чуть не надругались, и вернулась оттуда с гладкой черной "гривой", а потом завернула ее и заколола аккуратно на затылке, приосанилась, поравнялась с папой Рико и они пошли впереди. И теперь он, задрав голову, и, вытаращив глаза, смотрела на него и звала Дон Рикардо. А папа Рико все расспрашивал ее об отце и ещё о каких-то людях. И наконец попросил рассказать что же случилось. — На меня напали. Наверно семь или десять человек! — зачем то соврала она — А они всех прогнали. Всех! Еслиб не они я бы погибла. — Мужчины — ответил Папа Рико. И только... Казалось с ней он очень осторожен в словах. И явно не спешил представить. И даже имена назвать, а только вел наверх, как к домой только западнее, дальше от моря, туда где ещё сохранились большие дома, а некоторым новые хозяева почти вернули прежний лоск. Не доходя до одного такого он остановился. — Пора прощаться сеньорита. Но сеньорита стала возражать. — Но как же? Я так не могу, они герои, дорогие гости. Пойдёмте. Она повернулась было. — Это мои люди, и у нас ещё есть дела. — Ваши? — она вмиг притихла, растерялась а потом... Потом повернулась и представилась: — Ана Мелароса Ко́ртесс Она промурлыкала это, очень мило порыкивая на каждой "р", вся подобралась и даже присела в реверансе. И подумалось: "Куда девалась та отчаянная дурочка со стилетом?" А ещё о том, как бывают переменчивы девчонки. А потом она хихикнула и улыбнулась уже по настоящему, не вежливо, то есть... не из вежливости подошла и сказала : — Для любого Ко́ртес. Вы всегда желанные гости в нашем доме. Гук, услышав похвалу от Папы Рико, и что ждут дела как то сразу преисполнился, а уж после её реверанса и вовсе раскланялся с ней как придурок, как показывал однажды Папа Рико и как писали в романах. Она ждала того же, но церемоний не хотелось. Хотелось смотреть, и тогда Ана Мелароса подошла сама, скоро поцеловала в щеку и сама же покраснела. — Для друзей — Ро́са. Показалось что она сказала это не Папе Рико и не Гуку. Потом она развернулась решительно, и пошла к дому, похожему на виллы с цветочных улиц, что простирались к центру, за Веселой, вот только изгородь, увитая розовыми кустами была куда выше чем вокруг любого "пряничного домика". Из за нее была видна только крыша с мезонинами, похожими на башенки и там в самом деле маячили фигуры людей с оружием. У входа таких стояло пятеро. Узнав Ро́су, они торопливо подбежали к ней. Папа Рико отсалютовал им скрученным кнутом и только. Их вожак отсалютовал в ответ. Так довелось узнать что такое "щенячий рейд" от мелких хулиганов с западных окраин Массилии, чьи "отцы" называли себя семейством Каррака и узнать: в каких домах живут отцы семейства Корса. Папа Рико все о чем то думал оставшуюся дорогу, а потом, уже на подходе глубокомысленно вздохнул: — Вот и остались мы, без вырезки теленка. Хорошо что хоть мясник жив... И снова стал самим собой. И даже радостным. Как в тот раз, когда Гуку впервые удалось привести яхту к причалу по одним только звёздам. Он не любил хвалить, но был задорно строгим и с горящими глазами. За ужином открыл вино и пустился в пространные рассуждения. — Зверёк - звереныш... Он умел говорить это не обидно. — Ведь я тебя почти не звал иначе. Не заслужил... И Густаво ехидно захихикал. Без голоса. Он просто быстро и гадко сопел в таких случаях. Как крыса. — Шучу конечно — задобрил Папа Рико, хотя объяснять было и необязательно — Просто не идёт тебе Винсент... Не получалось так назвать. Ты все напоминал кого-то. А сегодня вот, присмотрелся и понял кого. Был один славный малый... Папа Рико умел рассказывать истории из прежних жизней казалось он и теперь пустится в воспоминания. Но Папа начал не о том: — Такое же дерево с девчонками как ты... И Гук опять заржал беззвучно. Но только в этот раз его крысиное сопение кольнуло. — Ну так они кривляются как дуры! Чего теперь? Кривляться тоже?! — Э нет. Я этого не говорил — Папа Рико примирительно поднял руку — Поосторожней с ними. Они так могут погубить. — Кривляньями? — А вот представь себе... Бестолку о них. Я хотел о другом. Бывает же у человека два имени? — Бывает. — Пусть второе будет Неро. Когда он так сказал, показалось, будто невидимая одежка легла на плечи осторожно и на удивление ладно. Чистая, какую нипочем не хочется замарать. А он не торопил, все ждал ответа. Подошла? Нравится или нет? — Звучит. — Так значит будешь Винсент Неро — объявил Папа Рико и больше так почти не называл. А называл Зверёк или звереныш. По настроению. *** Следующим утром он явился во всем свежем, велел одеть то же и идти в зал, какой он приспособил под гимнастический. И начал упражнения со странной речи. — Сегодня я начну дарить вам знание. Начну дарить вам образ жизни и вернее всего — смерть. Теперь не только чью-то, но скорей всего и вашу. Уясните это, прежде чем решитесь взять в руки настоящую сталь. Он взял длинный узкий свёрток из дорогущего бархата. Но ещё помедлил. — Сейчас для многих юнцов это всего лишь декорация, как и понятия о чести. Но вы двое должны уяснить что это не просто оружие но путь. Наверное я слишком много ждал. Кое кто уже успел для этого состариться — он кивнул на пятнадцатилетнего Гука — за то теперь уверен что вы готовы этот путь принять. Папа Рико осторожно развязал золотистые шнурки и достал шпаги. Длинные и острые. Перехватил и подал их рукоятями вперед. Свет не спеша обогнул узоры на эффесах и вмиг сбегал по желобам узких лезвий, успевая блестнуть на острие. — Ваш путь и ваша могила. Рукоятка будто родная легла в руку, приятно похолодила пальцы от ладони и, показалось, до самой спины. Гук помедлил. — Не бойся, старик — ободрил его Папа Рико — Этому искусству дворян учили с рождения, теперь — учат по выходным и праздникам. Вы с этим будете жить. И будет сносно, получше чем у многих. Что до пути, о каком я говорил, вы на него уже встали. Вчера я в этом убедился. И тогда Гук принял оружие. Спокойно, основательно. Он все так делал. И папа Рико начал урок: сперва учил лишь стойкам. — Я научу вас говорить на этом языке — пространно начал он и стал учить позициям. — Первая — едва вынув шпагу, поставил остриём у ног, будто хотел воткнуть в землю. — Вторая — оставил острие у пола но переместил его в право. — Третья, четвертая — не поднимая руки, он поднял лезвие вверх, сначала слева от себя, потом справа. — Пятая и шестая — то же но с поднятой рукой, обратив лезвие шпаги к противнику, слева от себя потом справа. От первой до шестой, седьмой и восьмой, они могут быть и атакой и защитой. Попробуем повторить. И он велел принять стойку в первой позиции. Сперва это казалось отличной игрой лёгкой, увлекательной и ничуть не тяжёлой, но Папа Рико лишь присматривался. Стоило принять стойку и взять первую позицию, он обратился в иное существо, будто ему не то что разбили окно, но спалили дом. — Две неотёсанных дубины! — Кричал он и хватался за палку, от которой уже нельзя было убежать, а только принимать побои. — Что здесь за грация свиньи, два борова, с копытами взялись за шпаги? А ну-ка отложите их, и как следует протрите оружие после себя от сала. Он поправлял руками и хворостиной. По бёдрам, лодыжкам, по запястьям. — Стоять! — Ревел он при попытке дернуться от боли — Вы думали этот язык берут из книжек? Здесь внешняя! — он бил наотмашь со стороны спины — Здесь внутренняя — со стороны груди. — Этот язык не учат по картинкам, но учат телом, болью. — Вторая! — Командовал он и бил по внешней стороне, тяжело и хлестко, так что нога казалось что вот вот отвалится. — Третья! — и со всей силы перетягивал по спине. — Так и не понял? — ревел он и бил опять, пока не приходило понимание что палка в руках отклоняется в право и открылвыает спину, или бедро, вот он и бьет. И нужно довернуть кисть, развернуть предплечье... И палка папы Рико била об собственную, не достигая ни спины ни бедра. Поиздевавшись вдоволь он шел к Гуку, тому было проще. Он уже знал где кроется ошибка. И так — всегда. Сначала тело показалось деревянным и неказистым в каждом движении. После — оно покрылось болью ударов, застоявшийся под кожей но стало пластичнее, отзывчивее на каждое движение свирепого существа, которое било. Потом Оно взялось отрабатывать защиту от ударов с уходами, и переводами. Оно сначала кололо в третью, в первую, и сверху в шетсую. Прямо по макушке. Когда получалось отбивать, делало нечто такое что нельзя было увидеть. И нога становилась чужой, рассыпались искры в глазах или воздух вышибало из лёгких, он уходил, грозясь вывернуть за собой все нутро. Пятая, третья, первая. Первая, первая, пятая. Уход... И снова боль. Потом опять... Когда в глазах уже темнело, ноги подкосились, сложилось одно колено, Оно остановилось. А Гука он так не пытал... — Ты не видишь, не видишь как я рву дистанцию. Как ухожу тебе за спину... Здесь как в кулачном бое... Ну... — Он опустил учебную рапиру, и подошёл поближе, едва заметно вскинул руку, попробовал ударить в корпус, тело повернулось само, рука вскользь прошла по животу — Ну.. Вот.. Вот так... — Он чуть заметно доворачивал удар плечами, в грудь, в голову в живот — Ты видишь их... А в фехтовании все так же как в кулачном только дальше. Здесь бой куется не руками, ты видишь силуэт противника перед собой и пишешь по нему самым остриём шпаги. Красным. — Он отступил назад и поднял шпагу в восемь, изящно развернув кистью вверх — Чёрточки — Его клинок подбил острие в низ, и слабо полоснул по груди — И точки... Он уколол в грудь, с подшагом, ноги, переступив, разорвали дистанцию. Наконечник проткнул только воздух. — Ты понял? Понял? — Повторял он, наступая, и снова прокалывая воздух. Я ближе — дальше. Здесь важна дистанция, здесь важно чувствовать движение, потоньше чем в кулачном бое. Я научу, восстановись. Папа Рико впервые за все тренировки отсалютовал. А на следующий день объявил урок танцев и привел девицу очень средних лет, скорее всего давнюю подругу. Уже не молодая, тяжёлая в бедрах она вела себя, как будто ей семнадцать и Папа Рико ей в том охотно подыгрывал. Смех да и только. Однако поведение было всего лишь нескончаемой чередой шуток, а двигаться и держать себя Синьора умела так, как будто она и впрямь до сих пор лёгка и хрупка не хуже чем та же Ро́са. От какой осталось только воспоминание: теплая улыбка и озорные брови над черными глазищами. " Девицу" звали Камилла. — Но ты смотри мне не испорть кадета — Напутствовал Папа Неро. — Как можно, папочка, прошу вас, не смущайте. — Отвечала Камилла, хлопая ресницами — Начнем? — говорила она, повернувшись, нарочито глубоким голосом, от какого странно пробирало и становилось чуть не по себе. И призывно изгибала бровь. И начинала. Под счёт, под музыку, она учила чувствать ритм всем телом. А главное — дистанцию. Сперва улавливать малейшее движение вперёд или назад, когда руки у нее на бедрах, потом — все дальше. Когда в руках только ее пальцы. Она не вскидывала рук, как в боксе, но каждое ее движение уже читалось. Потом заканчивались танцы и в зале появлялся Папа Рико. И снова бил. — Ну что, звереныш за старым псом смотреть уже не так забавно как за Камиллой? — Глумился он и снова бил, вот только доставал все реже. А в это время "девочка" Камилла упражнялась с Гуком, и с ней у Гука однажды все случилось. Ему как раз исполнилось шестнадцать лет. Он часто говорил о ней, в итоге вот... Папа Рико вообще был не так требователен к нему. — Меня не хватит на двоих — ответил Папа Рико однажды, после очередного боя на деревяшках, когда ноги уже не держали, и вопрос вырвался сам собой. — Он староват для этого всего. Когда бы он с рождения рос в заботе, в упражнениях, когда бы лет с пяти он брал уроки танцев... — Папа Рико подержал руку в воздухе и махнул ей — Было б тоже. Не говорил тебе, но у меня чутье к талантам. И я стараюсь тебя не упустить. Хоть ты и упираешься, а времени все меньше. Даа... Он помолчал глубокомысленно, Утер пот. — Забудь, звереныш, к оружию! И снова стал атаковать нещадно. Избитое, измотанное тело уже хотело не отдохнуть но выжить, и изворачивалось так, как только можно. Теперь случалось и атаковать... *** Как не старался Папа Рико загружать науками, и тренировкой, все больше думалось о том, что за забором дома. По вечерам огни, разлитые по дну Большой чаши, манили взгляд все что-то обещая. И все сложнее было просто так уснуть и выгнать из головы картины, будоражащие воображение. В конце концов, хотелось просто посмотреть на жизнь, какая протекала за пределами маршрутов до парфюмерной лавки и до ателье с одеждой что стояли в глубине цветочных кварталов. Гук, лишь подогревал воображение. И сам уже казался взрослым, поджарый, и крепкий как жеребец, и с гривой до плеч. Камилла сказала однажды что ему пошла бы шевелюра и он отрастил волосы, длинную челку, теперь он откидывал ее с глаз и жаждал новых подвигов. И вдохновлял: он все кивал на огни за окном, загадочно улыбался, и все твердил о девицах, которых те огни скрывают. Сочные, с формами ( на каких он обожал смотреть), стройные, изящные, благородные, озорные да какими угодно... Он изображал их одними только руками, и гримасами. Смех еле удавалось заглушить. Потом он одел часть простынь на голову, манерно оттопырил руку и так продефелировал... На хохот в дверь ударил Крус. Пришлось давиться смехом. Гук замер изогнувшись, он проступал сквозь слезы и кривлялся. Пришлось отвернуться от него чтобы снова не заржать. Однако не спалось, и все мечталось об огнях. И было решено идти. И подвиги случились. Вышло добраться аж до Первой портовой, и попасть в цветник ввиде трёх благородных но легкомысленных барышень (в те годы от чего-то думалось что все, кто ходит по Портовой и Проспекту Ее величества — благородные) Барышни были рады новым лицам, но стоило сказать им откуда собственно эти новые лица явились, барышни стали куда менее приветливыми и испортили настроение. А после появились их кавалеры, завязалась драка и пришлось удирать от постовых — мопсов как их звали за улицей Веселой. Благо удалось скрыться в одном из огромных домов, удрать на крышу, оттуда - на соседнюю а вот уже с неё... А вот уже с нее увидеть море, сотканное светом фонарей внизу. Крыша как будто лежала на этих огнях тускло желтых или белых, которые рассыпались внизу и разбегались по улицам вокруг, и даже тлели на высоких, скалистых краях чаши. Они были всюду на севере и на юге, на западе. Куда ни посмотри, и только на востоке упирались в море, будто сливаясь в дорожку по воде к самой луне, что висела далеко среди звезд, и преспокойно смотрела оттуда, возвышаясь над городом. Покинуть это место вышло только тогда, когда начало светать и городские огни стали гаснуть. И было было решено пойти ещё. Папа Рико скорее всего догадывался об этих вылазках. Но не подавал вида. Просто будил с рассветом и начинал занятия. Потрошиные переулки уже казались не праздничными, но жаркими и липкими от зловонных помоев и запаха бульонки из рыбацких таверен, и от заводских бараков, который цепко въедался в одежду, так, что не проветрить даже в море. А люди, что ходили по ним уже не казались такими свободными. Оказалось: жить без забора и надзирателей совсем не значит ходить куда вздумается. Дневной народ потрошиных переулков как правило имел озадаченный и серый вид. Фабричные в потертых робах, швеи и ткачихи, портовые грузчики... По утрам они шли, поспешая, и мало смотрели по сторонам, взгляд блуждал в их собственных мыслях, совсем не праздных, далёких от солнца и моря, а поздним вечером их взгляд становится непоправимо потухшим, от тяжкого труда или от пойла. Ночные обитатели потрошиных переулков уже никуда не спешили. Но любили собираться в группы и гулять, на первый взгляд бесцельно. Наигранно веселые проститутки, вечно подвыпившие бездельники, неясно откуда берущие деньги на пойло, опустившиеся люди в лохмотьях — любители аша или какой то мутной сыворотки в шприцах. Эти ходили с блеклыми глазами неясного цвета, казалось жизнь ушла из них уже давно и только тело, по недоразумению, ещё оставалось среди живых, лишь для того, чтобы выполнять бессмысленные действия. Сидеть, лежать где попало, переставлять непослушные ноги, в попытке ходить. А иногда бросаться на окружающих. И так же ночью появлялись жители иного сорта. Не похожие ни на кого другого — картельеры или "славные парни". Днём их редко можно было встретить, однако ночью они приходили неведомо откуда шумными ватагами но чаше небольшими компаниями в три-четыре человека и вставали у ворот публичных заведений: рыбацких таверен, борделей, курилен. Обыкновенно они стояли без дела, негромко переговариваясь, но цепко оглядывая прохожих. Те старались обходить славных парней стороной, а если обращались то очень вежливо и осторожно. Они как правило ходили в добротной но поношенной одежде, поверх которой странным образом мог красоваться дорогой сюртук, шляпа или туфли с пряжками, какие даже в самых цветущих кварталах Массилии могли подолгу стоять на витрине притягивая вожделеющие взгляды. Они любили золото и серебро, что на затертых тряпках блестело как стеклянные осколки в пыли. Ярче украшений было только оружие: нож, нещадно опиленная с двух сторон винтовка или револьвер непременно с бордовым шнурком или лентой намотанной на рукоять. Оружие могло быть пристегнуто к бедру, висеть на животе или под самой грудью, торчать из сапога но обязательно на показ. А заодно так, чтобы в любой момент удобней было выхватить. И доводилось видеть как они выхватывают. Это было ночью, у ворот заброшенного дома который стал курильней. Картельеров было всего двое, они беззаботно болтали о чем-то, когда из курильни к ним вышли четверо разодетых крепких парней, при оружии — явно недовольных чем-то. Парни явно искали драки скорей всего уже успев чем то разогреться, и с руганью уже схватились кто за кобуру а кто за ножи... Короткий удар, ножом в горло самому крикливому, и стал слышен лишь утробный клекот. Второй осел на землю от удара сзади под лопатку. Два револьверных залпа, подстегнули ночную тишину, и четверо грозных на вид людей стали кровавыми следами на песке. Их оттащили в переулок, чтобы не портить без того невзрачный фасад заведения. Картельеры вернулись туда где стояли и продолжили свои неспешные разговоры как ни в чем не бывало. Разве что чуть громче стал их смех, чуть живей жестикуляция. Кожанный жилет парня, что затих от невидимого удара, теперь красовался на одном из картельеров. Парней не приходили искать ни жандармы ни полиция. Тела этих четверых и им подобных оставались кормить крыс и собак там, куда их бросили. За улицей весёлой на Юге, правили картельеры семейства Корса - в честь созвездия в небе над их кварталами, похожего на двух бегущих псов от того Каррака любили уничижительно звать их псами, принадлежность к картелю была прописана черной тушью на телах бандитов, ввиде узоров, похожих на чёрное пламя, грубовато прорисованных змей, черепов или кинжалов, и даже ввиде Катрионы-карающей или Катрионы - матери во все плечо или спину. Ее изображение можно было видеть и на стенах. Обычно где нибудь в укромных уголках, и тихих тупиках. Изображение предвечной всегда было окружено огарками свечей и неприкасаемой горкой подношений ввиде гильз со шнурком, игрушек или ленточек. Попадалось и другие тупики, освещенные свечами, где на стене, изогнувшись, и, растопырив острые углы, красовалась буква "К". Возле которой не лежало подношений, а были только чёрточки на стене, перечеркнутые поперек. Иногда угольком, иногда запекшейся кровью... Стоило пройти через кварталы с потрошиными переулками, миновать Веселую, и пойти вниз, в играющее огнями дно Чаши, улицы становились все просторнее и светлее. Дома все причудлливей и выше, морской бриз прогонял зловоние, а запахи от розовых кустов и вьюнов, оплетавших веранды пряничных домиков, превращали воздух в бодрящую амброзию. И бодрости конечно же хотелось, чтобы увидеть все вокруг и вдоволь наглядеться, на изогнутые двуколки, проносяшиеся по улицам, на разодетых прохожих, на цветущие дома, фонтаны, живые изгороди и статуи в виде зверей и птиц, ввиде прекрасных женщин — с едва прикрытыми роскошными телами и мужчин — крепко обвязанных гипсовой мускулатурой. Они казались золочёными от света фонарей, какой не просто подчеркивал но оживлял их красоту. Пока они взирали сверху, вот вот готовые прыгнуть с крыш и окунуться в вечный праздник, что царил на Первой портовой и на соседних улицах. Фонтаны, фейерверки, музыканты... Чтобы попасть туда нужно было пройти через потрошиные переулки. Само собой приходилось обходить стороной цепкие взгляды картельеров. Само собой встреча с ними была вопросом времени... В тот вечер фасад таверны у какой они обыкновенно стояли — пустовал. Ноги по привычке понесли в обход, на параллельный переулок. Где они в тот вечер и стояли, всей честно́й кампанией. В колличестве пяти. Пока четверо играли в кости, собравшись вокруг лавки, пятый стоял особняком, и перекрывал собой всю улицу. Он не был огромным, среднего роста, с худыми руками, торчащими из кожаного жилета, одетого на голое тело, но в четырнадцать взрослые ещё казались большими. Одна его рука сжимала короткий приклад обреза, что он картинно положил на плечо, а тело и лицо было испещрено черным. Он стоял и смотрел так, что отступать уже казалось непозволительным, осталось идти навстречу под его пристальным, хоть и невидимым взглядом. Глаза скрывали потраченные поля старого котелка, надвинутого чуть больше на левый глаз. Само собой его невидимый взгляд смутил вид двух подростков, разодетых под стать золотым кварталам. — Вы кто такие? Заблудились? Он не спеша задавал вопросы медленно вышагивая навстречу. Особо не хотелось приближаться, но он взялся сам сократить расстояние. — Где живёте? Куражась он шаркнул по булыжнику подкованным ботинком. Чуть звякнуло, чуть заискрило под ногой, от звука захотелось вздрогнуть. Подойдя почти вплотную, он стволами обреза сдвинул шляпу на затылок, открыл лицо и чуть пригнулся, чтобы быть одного роста. Будто огромные синяки под глазами были наколоты черные пятна, изображающие глазницы, вдоль губ — шли вертикальные черные полоски, похожие на зубы черепа. Картельер нехорошо осклабился, изображая приветствие, блеснув золотым зубом: — Мальчикам с цветочных улиц надоело жить? Здесь хулиганы ходят — предостерег Картельер, и за его спиной заржали. — Т-с-с Не оборачиваясь, он приложил палец к губам и зашипел еле слышно. Смех затих. — Мы можем проводить. За небольшую плату. Он недвусмысленно оглядел их с Гуком сюртуки: черный и фиолетовый, с золотыми пуговицами. Папа Рико не скупился на одежду. " Достаточно с вас лохмотьев" сказал однажды он и привел портного, который снял мерки и пошил одежду, в какой бы не прогнали с первой портовой, и даже с улицы Её величества. — Сами дойдем. — Собственный голос слышался со стороны. Излишне резкий для простой фразы. — Ухх — притворно восхитился картельер, и его блеклый серый взгляд из глубины наколотых глазниц, стал острым как нож, каким пугают безоружных прохожих. — Цветочный мальчик не боится? — Мы здесь живём. Вышло сказать спокойнее. Едва не в тон черепу. — Врешь. Череп в ответ сузил свои свои серые колящие глазки в черных "глазницах" — Здесь я всех знаю, цветочный мальчик. — Вон там, под самой Корсой. Возле кладбища. Череп мельком взглянул на созвездие, ввиде двух бегущих псов, потом себе под ноги, и когда снова поднял глаза, то посмотрел уже с пренебрежением и отвернулся к своим: — Синий, Пыж, доведёте куда скажут. Без всяких... — Крикнул он назад и добавил: — Я думал вы — цветочные придурки, а вы обычные идиоты. Скажите Папе Рико, что это Дохлый вас домой отправил. А когда он будет вас пороть, пусть от меня добавит парочку горячих. И чтоб я больше вас не видел. Признаний Папе Рико не случилось. Синий с Пыжом думали что ведут двух мальчишек, какие боятся собственной тени и не особо-то смотрели. От них легко вышло удрать и очутиться там, куда шли. Пять центральных улиц, ждали чтобы показать себя во всей красе. Но только в тот вечер, взгляд на их великолепие уже не вызывал щенячьего восторга. Все больше наводил на размышления. Теперь казалось будто картельеры, на каких блестели золотые и серебряные трофеи, страхом а то и кровью взятые у жителей "цветочных" и "золотых" кварталов, хотят урвать себе хоть толику той красоты, какая здесь цвела, проносилась в экипажах и замирала в золотистом свете фонарей. Карьельеры не казались хорошими, или благородными. Они грабили, и убивали людей, какие не делали им ничего плохого. Они с оружием ходили в западную часть окраин принадлежащую другим картелям, запугивая всех кто там живёт, и в перестрелках несли смерть не только врагам. Кровь, насилие и смерть была их жизнью, но если-б выросли они вот здесь, во всем этом великолепии, на человеческой еде и воспитании а не на объедках, закинутых в бульонку для навара, когда бы был у каждого свой Папа Рико, пусть не у каждого но хотя бы один на на десятерых, разве были бы они такими? Их не пускали в "цветочную" часть города. А на пяти центральных — брали под арест или просто без лишних разговоров отстреливали. Их образ жизни порицался и вполне себе за дело. А благодетелью для жителей окраин считался труд. Весь день и вечер, с малых лет и до смерти. Вот только добродеятельных оборванцев в старых робах, и промысловых моряков, пропахших рыбой — ровно так же как и картельеров не пускали ни в цветочные кварталы с их усадьбами, ни тем более на пять центральных улиц. А вместо этого ухоженные, сытые и доброжелательные жители пряничных домиков и величественных строений звали жандарма, какой любезно указывал людям в морских и фабричных робах путь домой в барак, не забыв выписать квитанцию о штрафе, ровно так же, как это хотел сделать "Череп", которого, как стало известно позже, звали Арнандо или просто: Дохлый. Позже он оказался славным тогда ещё двадцати пяти летним парнем, какой умел напялить на себя последние лохмотья и выглядеть при этом модным франтом. Его : "Чтоб я вас больше не видел" означало не ходить больше ночью и только там, где ходит он. Днём такие как Дохлый, обыкновенно отдыхали а бодрствовали другие: "щенята" — дети потрошиных переулков, такие же свирепые как те, что прибегали с западной части, из под "Хвоста". Беглецы с фабрик, из семей где жилось тяжелее чем на улице, и те кого нужда заставила выйти из дома, найти себе еды. Потому что родителям на фабриках и прачечных, где они убивают себя день напролет, не предусмотрена оплата на прокорм их ребенка. Каждый из них выходил просить, потом учился защищать добытое от таких же как он сам. И так щенята быстро понимали что попрошайничать шайкой — безопаснее, да и не только попрошайничать а впятером - шестером, добыть "жирного камзола" будь он больше хоть в двое а на спине глаз нет. А шило, колотушка или пика с ограды - она и есть: шило, колотушка и пика. Что в большой руке что в мелкой. И вот тогда к ним обращались картельеры и скоро объясняли им у кого можно забирать а у кого нельзя. И щенята слушали их наставления, вытаращив глаза от восторга. И не было у них иной мечты и бвть не могло кроме как стать такими же как картельеры: опаснымые, разодетые в пух и прах, с начищенными "пушками" на перевес. И разве не вечное благоденствие, когда живот больше не крутит от голода каждый день? Когда вокруг братья, всегда готовые помочь. Отчаянные и опасные, и сам ты - такой же, и никто больше не смотрит как на крысу, а смотрит снизу вверх, со страхом и почтением? Когда в конце концов есть старый, мудрый человек, который заботится и называет тебя сыном? Да не один... Как ни крути, а выходило так, что после наставлений старших, "камзолов" для прокорма дома не хватало. Щенята шли вниз, подбираясь к центральным улицам. Про них писали даже в газетах, и упрекали в их жестокости лоточников что торговали тонкими книжонками какие содержали похоть и жестокость. О том, что пятнадцатилетние девочки, что шли в проститутки как и щенята, что ходили в город грабить, читать, как правило, не умели, газетчикам как видно было невдомек. А что вернее всего: не по карману были школы. И потому, все продолжало идти своим чередом: лоточников с книжонками — штрафовали. Девочки — продавались. Щенята — грабили и побирались: шли к центру, не доходя положенных пять улиц, шли в гости к Каррака, показать смелость старшим "братьям". И уж конечно в собственном квартале на незнакомых и разодетых, смотрели как на еду. Встречи с ними случались задолго до того, как Дохлый преградил дорогу в цветочные кварталы, однако удавалось разойтись. Напугать или просто договориться. До драки доходило редко но однажды, через пару недель после встречи с Дохлым, встретилось двое на удивление отчаянных, щенят лет тринадцати. Они тоже решили будто перед ними два мальчика с цветочных улиц и вели себя грозно, уверенно, и от того забавно. Особенно под конец встречи когда один хозяин улиц молил о пощаде, пока его верный подельник убегал, петляя а вслед ему летели: булыжник, пустая бутылка и обломок кирпича, запущенные Гуком. Так, для острастки, чтоб запомнил. Верный подельник, убегая верещал как поросенок И стало до того смешно, что даже грозно нависать над его подельником уже стало не интересно. И он удрал. Их было жалко но едой тоже быть не хотелось. И хорошо еще что было только двое... Спустя две недели, встретился один из них. Он гордо встал напротив ( шагах, примерно в четырех-пяти, как раз чтобы удрать), демонстративно перечеркнул себе горло пальцем, заявил что оба приговорены и удалился, гордо поспешая. Спустя три дня, папа Рико отправил в цветочные кварталы, в парфюмерную лавку забрать заказ - презент неведомо кому. Оставалось миновать уже последний квартал перед Веселой — бараки для фабричных, и ночлежки промысловых рыбаков. За Веселой ждал небольшой пустырь, зеленеющий к низу, где уже виднелись цветущие изгороди а из за них — крыши особняков цветочных улиц. Веселая делила два этих мира и после нее путь до парфюмерии из вылазки становился прогулкой. Весёлая была близко, когда из за серой стены барака вышли четверо, за ними ещё двое, и трое появились сзади. А после объявился их вожак. Они стояли уверенные в своем превосходстве. Уже не такие щуплые как первые два щенка. Эти были старше, лучше одеты, крепче сложены, а кое кто из них уже с трофеями. У каждого в руках железный прут, труба или острая пика — навершие, снятое с оград. Ровно десять, как говорила Ана Мелароса Кортесс когда хвасталась Папе Рико. И Ро́са "для друзей"... совсем не кстати а вот вспомнилась. Само собой вышло попятиться и прижаться спинами к ближайшей стене, чтоб выстоять хоть немного, и не продать жизнь задёшево. — Вот и пришли, пижоны? — сказал самый высокий из них: чернявый, лет шестнадцати, почти Большой. В отличие от щенков он был умыт, с черными причесанными волосами и как раз с трофеем — золотой цепью на шее, и в бархатной рубашке наверняка тоже с кого-то снятой. Он был спокоен не тороплив, и явно наслаждался моментом: — Хотите что нибудь сказать бродягам? Вожак широким жестом указал на тех, кто стоял за его спиной. Слов не нашлось. Под повисшее молчание вышли те двое щенков. Одному из них чернявый покровительственно положил руку на плечо. — Вы тронули моих голодных братьев, которые просили вас поделиться. Они — нуждались вы их побили а значит — тронули меня. Мое имя Торес. Он помолчал для важности, чтоб имя разнеслось как следует вокруг: — Торес не прощает когда бьют голодных. Но мои младшие братья добрее. Правда? И щенята закивали, взглянув на вожака со страхом и на них с Гуком уже с превосходством. — Вот видите, пижоны, они добрые. — продолжил Торес — Делитесь, просите прощения, на коленях, и идите с миром в ваши пряничные домики. Тишина, стала ещё пронзительней. Исчезли лишние звуки и стало слышно как скрипит песок под туфлями Тореса. Он шаг за шагом приближался, держа руки в карманах, и правильно делал. С каждым шагом он приближал собственную смерть. Папа Рико научил носить ножи под пиджаком у левой груди рукояткой вниз и никогда их не застегивать. Разум цеплялся за надежду что если убить его первым а затем самых решительных остальные разбегутся. — Так ничего и не надумали? — с наигранной грустью сказал вожак, остановившись в двух шагах — Что скажешь, чёлка? Он обратился к Гуку, и Гук ответил. Сухим и мелодичным щелчком, тяжёлого семизарядного " Аттано" который, стоило услышать, сердце забилось чаще разгоняя кровь до самых висков, наполняя радостью битвы. Те семеро что были за спиной у Тореса, кто отшатнулся кто попятился, и только сам он не двинулся с места. Только из позы ушла вальяжность. — Ишь ты... — прошипел он неопределенно — А без ствола ответить можешь? Чего молчишь? — А он уже ответил — теперь казалось: вся способность видеть сжалась до фигуры вожака с карманами в руках. — Ты сам то, без щенят ответить можешь? Давай... Сыграем? Ставлю этот сюртук. Решение пришло само собой. Сюртук полетел в песок, все равно стеснял движения. Вслед за ним ремень с обоюдоострым ножом. — Ха! Тореса явно позабавила идея. Щенята, вслед ему, заулыбались, глядя как он стягивает рубаху, открывая бугристый торс, какой она скрывала. Тренированный. А вот в четырнадцать мясо ещё не росло, как ни тренируйся. — Иди сюда, пижончик — куражился вожак, небрежно поднимая руки — Папа Торес тебя научит. И он ударил, сперва лениво, медленно, второй — быстрее, потом все быстрей, сильней опаснее. От его замахов получалось уходить легко, в тон его пренебрежению. Он все кружился, выпрямляясь, выше поднимая руки, обратив их кулаками к себе, явно знакомый с кулачным боем, вот только Папа Рико учил что так дерутся только на ярмарках, и говорил что гордая осанка никчему и что удары нужно только угадать, и уходить в лево — под основную руку, вправо, или вообще не отступая. Только не назад. И уклоняться, заряжая тело на удар. Щенята всё галдели, Торес бесился, особенно когда в разрез с атакой получил короткий хук в ребра. Молниеносно бросил руку чтоб снести... Его кулак, с ветерком рассек воздух возле скулы, его правая рука прошла над плечом. Тело сжалось, пропуская ее, и выстрелило снизу вверх: от мыска, к бедру, спине, плечу, меж рук Тодеса. Сжатый кулак почти не почувствовал боли, и только вечером кисть распухла. А в то утро щенячий вожак ничком упал в песок и под общее молчание лежал пол минуты, а после встал будто проснувшись. Все так же в тишине, какой способствовал взведенный револьвер в руках у Гука, он встал, тряхнул головой, то ли откидывая волосы со лба, то ли пытаясь унять головокружение. — Хороший удар, пижончик — сказал он наконец. — Сюртук оставь себе. Сегодня разрешаю: — продолжал он, не спеша застёгивая рубашку. — Но знай, услышу ещё раз, что тронул моих младших братьев, игры уже не будет. Торес вполне серьезно провел пальцем по горлу. — Ты уяснил? — Вполне. Все вокруг как будто стало ярче в тот момент. Как будто в мысленных картинках при прочтении романов о подвигах. Да и шло ровно также. Каждое собственное движение казалось прекрасным. По счастью нож, отброшенный вместе с сюртуком, вывалился из ножен и в ответ на грозный взгляд Тореса, рука зачесалась провернуть нож между пальцев так, что солнце успело блестнуть на лезвии, и только после с щелчком вставить в ножны. — Нам пора идти. — Сейчас — идите. — ответил Торес многозначительно, пытаясь сохранять лицо перед щенятами. Они так и стояли, безмолвно глядя в спины, все ещё щетинясь трубами, прутами и пиками. Но не преследуя. И оставалось идти не торопясь но и не оборачиваясь. А солнце все светило ярче чем обычно, а воздух был свежее чем всегда. За поворотом Гук похлопал по плечу чтобы привлечь внимание, но говорить не стал, а только улыбнулся так же, как улыбался в клетках, когда намеренно продул третью партию. А больше и не надо было ничего чтоб рассмеяться и почувствовать себя счастливым и живым. В тот день Гук снова спас жизнь обоим. Папа Рико ещё с утра заметил пропажу револьвера, а в середине дня, по возвращению — распухшую руку. Но отнёсся с пониманием. — Я его взял чтобы говорить. — Звереныши — объявил он строго, но в никуда: — Чтобы говорить, нужен язык а не револьвер. — Без него нас бы не услышали... — Вот сволочи. Подитожил он, не то коря не то со скрытым восхищением. Но принялся пытать что было. И пришлось сказать. Ходил он к отцам Корса или нет — неведомо. Но Торес больше не встречался. То ли случайно удавалось избегать его то ли он сам избегал встречи. Хотя однажды встреча состоялась и там, где ожидалось менее всего. — Папа Рико! — закричал Торес, одним погожим и уже сразу жарким утром, стоя у ворот ограды, и уже не держал руки в карманах а был сама галантность. Не дождавшись ответа он попробовал ещё: — Дон Рикардо! Папе Рико было наплевать на тон обращения. Просто когда он оставлял одну из девочек на ночь, он позволял себе поспать, у себя на верху, подольше и мог попросту не услышать. А вот из окон спальни первого этажа, Тореса было отлично слышно и с первого раза. Папа Рико все же вышел чуть смурным, вальяжным, однако был вежлив. Охотно впустил Тореса и между делом спрашивал о том о сем: как поживает отец, как здоровье матушки, и как дела у его сестер. Однако в дом не запускал. Редко доводилось видеть Папу Рико таким. Он был безукоризненно вежливым но не особо рад визиту. Впрочем Торес этого как будто не замечал. Благоговейно звал его Папа Рико, а потом и вовсе объявил что хотел навестить даже не его. — Я хотел навестить ваших... стрелков? — Моих воспитанников. Парни! Тут к вам. — Позвал он и отошёл к конюшне, как будто по делам, но сам не выпускал из вида. При встрече Торес пошел на мировую: — Неплохой удар. — повторил он: — Ты помнится, ставил сюртук с кинжалом? — Только сюртук. — Но все же — он усмехнулся и снял с себя цепь, взвесил в руке: — За сюртук вполне потянет. — Чего же там не дал? Хотелось поддеть но Торес даже не повысил голос. — Так ты и не назначал ответной ставки. Подарок. Он не тянул руки́ но и убрать цепочку не спешил. — Мир. Это благодарность. И не только от меня. — А за что? Захотелось принять хотя бы из любопытства, пожать руки, представиться. И объяснить наконец что Гуку а точнее: Густаво, не досуг болтать о ерунде. — Ждём вас сегодня вечером в гости. И дону Рико предложите. Пойдет — будем рады. Отсюда и на запад два квартала. Мимо не пройдете — объявил Торес, оседлал вороного жеребца, будто нарочно под цвет шелковой сорочки и скрылся, почти мгновенно. Папа Рико не пошел. Только дал небольшое напутствие: — Там будет весело. И будет много разговоров о родстве, семье и чести. Я это уже слышал. Вы — послушаете. Осторожнее. Я верю в вас, парни. — Ты раньше так не говорил. — Я сказал что верю этим вечером, звереныш. А так, вы — бестолочь конечно. И проклятье дому — отшутился он а уже вечером нарядил в не пойми откуда взятые сюртуки из змеиной шкуры, черные шелковые сорочки, и привел двух жеребцов, что понесли сначала вниз, не доезжая рынка, а потом — на запад. И было даже жаль что так быстро приехали. На них хотелось гнать до главной площади, к фонтанам и статуе Предвечной, где Первая портовая превращалась в проспект Её величества, и жеребцы не возражали. По приезду они ещё нетерпеливо гарцевали и рвались бежать, но адресат заставил в миг о них забыть. То был дом, похожий на виллы с цветочных улиц, с высокой изгородью, и розовыми кустами. А из за них торчала крыша с мезонинами, похожими на боевые башенки. Широкие ворота были открыты настежь, как и ворота дома. А возле них стояли музыканты...