Страх взрослого, бремя ребенка (An Adult's Fear, A Child's Burden)

Смерть, надо сказать, была весьма нерелигиозна. Конечно, любой идиот может сказать вам это, но не каждый идиот еще не умер. Уилбур Сут, конечно, умер. Это было странно, не так ли? Он был мертв. Мысль, которую он еще не успел обдумать. Если честно, он вообще мало что успел переварить с тех пор, как попал сюда. Что можно было переварить, когда человек умирал? Уилбур знал, что думает о тысячах вопросов, и ни на один из них он не получит ответа. Но ведь так было всегда, не так ли? С самого начала всего этого СМП? Уилбур не был уверен, чего ожидать от загробной жизни, он никогда не был религиозным ребенком и никогда не верил в богов, но он знал, что если бог — бог — реален, то он неожиданно, без всяких ограничений, станет полным и абсолютным пиздюком. Потому что полная и абсолютная дрянь нашла бы жестокое удовольствие в том, чтобы превратить чью-то загробную жизнь в вокзал. Дым исказил каждый дюйм платформы, на которой он стоял, оставив это место еще более жутким и неприветливым. Темные тени — призраки того, что могло бы быть людьми, качались туда-сюда, садясь и выходя из поездов, до которых Уилбур так и не смог добраться, несмотря на все свои попытки. И все, что он мог слышать, это постоянное шарканье поездов взад и вперед, и ни один из них не был для него, ни один из них не был здесь, чтобы спасти его, забрать его отсюда. Он был длинным, бесконечным, темным, и почти весь он был таким… таким тесным. И Уилбур ненавидел это. Уилбур ненавидел многое, но больше всего он ненавидел то, каким удушающим и жалким было это место. Ему приходилось сдерживать каждый дюйм себя, чтобы не сойти с ума, чтобы сердце не выскочило из груди, чтобы горло не сжалось, чтобы его не вырвало. Он достаточно быстро научился сдерживать паническое дыхание, но это не избавило его от постоянного ужасного страха, который он чувствовал, когтями впиваясь в затылок. И это было все, это был его дом, его последний дом на веки вечные, и не имело значения, кричал ли он о помощи, потому что никто не мог его услышать, а даже если бы и услышал, им было бы все равно. По большей части Уилбур был совершенно и абсолютно одинок. За исключением одного человека. Одного мужчины. Один глюк в этой идеально контрастной, адской системе, созданной только для того, чтобы мучить Уилбура и только Уилбура. И звали его ТоммиИннит. И Уилбур был уверен, что боится ненавидит его больше всего на свете. - Уилбур никогда не знал, что сказать Томми. Может быть, потому, что просто не знал, его разум был пуст, разбит и полон, ему нечего было предложить Томми, и все. К сожалению, Томми было что сказать Уилбуру. И он презирал это, презирал эти их маленькие беседы, в которых Томми искал его, а Уилбур просто позволял ему, потому что что еще оставалось делать в таком месте? Уилбур не знал, откуда Томми приходит, он просто проходил сквозь толпы туманов и теней, сходил с многочисленных поездов, которые проезжали мимо Уилбура, и встречал его с однобокой ухмылкой и колодой игральных карт. Всегда В основном это было Уно. Потому что Томми всегда обманывал играл лучше всех в «Уно». И они просто сидели так часами, Томми болтал ни о чем, болтал без умолку, как всегда, а Уилбур, в голове которого роилась буря мыслей, отвечал расчетливо, довольно, как всегда. И Уилбур ненавидел то, как непринужденно все это разыгрывалось. Томми просто сидел напротив него, голубые глаза спокойно, холодно смотрели на Уилбура. Уилбур всегда отводил взгляд, потому что не мог — не мог прямо смотреть Томми в глаза, ни сейчас, ни когда-либо еще, потому что каждую секунду, когда он смотрел, каждый другой Томми смотрел на него в ответ, и Уилбур вздрагивал, ему становилось труднее дышать. Это был тот самый человек, который взорвал Л’Манберг. Это был тот самый человек, который ласково ерошил волосы Уилбура, когда тот ругал его за неумение правильно держать меч. Это был человек, который оставил все и в то же время ничего. И все это он унес с собой в могилу. И он вел себя так, словно имел право просто поговорить с Уилбуром, как со старым другом. И он был так спокоен в этом. И Уилбур ненавидел это, потому что Томми никогда в жизни не был спокоен. - Если бы Томми был кем-то другим, Уилбур назвал бы его пламенем. Яркий и пылающий, страсть и ярость, и оставляющий после себя все в огне, будь то ярость или тепло. Даже во время потерь и трагедий Томми носил свое сердце на рукаве и оставлял очаг открытым, чтобы пламя мерцало и разрасталось. Ничто не могло охладить железную волю ТоммиИннита, ничто не могло погасить искру старшего брата Уилбура, он был президентом Л’Манберга, грозным лидером, заботливым братом, бесконечным вдохновением для народных масс, он был хорошим парнем. Он был хорошим парнем. Он должен был быть хорошим парнем. По крайней мере, так говорили Уилбуру, по крайней мере, так его заставляли думать. - Уилбур и раньше видел Томми в состоянии стресса, он видел его в состоянии легкого стресса, но таким взъерошенным Томми он еще не видел. Полупомехи, полукрики, некоторые были направлены на Уилбура, некоторые просто бессвязно повторялись про себя, и все это происходило в пыльной дыре, которую эти двое называли «Погтопией». Он мог только наблюдать, как его брат раскачивается на двух каблуках, расхаживая взад-вперед. Томми всегда был легко читаемым, открытой книгой, и иногда это было полезно, а иногда, наоборот, заставляло его казаться еще страшнее. Уилбур всегда умел улавливать эмоции людей, а в сочетании с его серебряным языком, природным обаянием, он мог легко успокаивать других. Но на этот раз все было не так, на этот раз ему было страшно, на этот раз вселенная, казалось, помнила, что Уилбур был ребенком. А Томми — нет. Блондин словно вынырнул из своего разочарованного состояния и уставился на Уилбура, который смотрел на пол, одаривая брата ухмылкой, которую можно было бы назвать не иначе как приятной. — Уилбур, большой человек, где хорошие парни, да? Да? Верно? В этот момент Уилбур был бы рад, если бы кто-то обрушил на него тонну кирпичей, потому что это было бы менее болезненно, чем отвечать на этот гребаный вопрос. — Я-я имею в виду, да, конечно… Черт побери, нас изгнали из нашей собственной страны, их злодеи… Туббо здесь злодей, — Уилбур думал над каждым словом, прежде чем выплюнуть его, и он не был уверен, соглашается ли он с Томми, потому что тот прав, или потому что он в ужасе. Почему он заикался? Почему он так испугался? — Видишь! Ты понял, большой человек! Это мы против, Уилбур! Все они! — Томми трещал, ухмыляясь своей ужасной гребаной ухмылкой. — «Они»…? — Уилбур нахмурился, и улыбка Томми мгновенно исчезла. Ему не нравилось, как Уилбур излагает, ему не нравилось, как Уилбур задает ему вопросы. — Уилбуур, Уилбии, мой большой мальчик, мой большой человек, самый лучший грязный маленький критикующий мальчик, — начал Томми, направляясь к Уилбуру, его руки вцепились в младшего брата изо всех сил, и Уилбур мог только чувствовать его прерывистое дыхание. Это было больно, он причинял ему боль, Томми причинял ему боль. — Разве ты не видишь? Что все остальные там? Они? Они, большой человек, они — плохие парни! — Томми говорил так, как будто это было так просто. — Мы не можем доверять никому, кроме себя! Никому! Никто нас не прикроет! Никто не придет за нами сюда, большой человек!!! И самое главное! Никто не спасет нашу гребаную нацию! Кроме нас! И хватка Томми сжалась, и Уилбур мог только хныкать, глядя в глаза безумцу. Человека, снедаемого отчаянием. Пламя Томми разрасталось, и он сжигал себя и всех вокруг, пока делал это. И ему было все равно. Он не мог тратить свое драгоценное время на это. — Так… где, герои? — Уилбур едва мог откашляться от шепота, но этого ответа было достаточно, чтобы Томми принял его и ослабил хватку. И за это Уилбур был благодарен. — Точно! Уилби! Мы!!! Мы, блядь! Герои, понимаешь! — радостно сказал Томми, широко раскинув руки, чтобы донести свою мысль. — И ты знаешь, что делают герои! — он рассмеялся. Уилбур не ответил ему, но Томми продолжал. — Спасают вещи! Большой человек! Спасают людей!!! Спасают места!!! Спаси то, что ценно, понимаешь? — его старший брат все еще продолжал, полностью погрузившись в свое заблуждение к этому моменту. — Я не… К чему ты клонишь? — Уилбур изо всех сил старался казаться безумным, но он не боялся, не боялся. И тут грандиозная речь Томми оборвалась, когда его голова снова метнулась к голове Уилбура, а глаза устремились прямо на его младшего брата. Уилбур вырос в довольно долговязого молодого человека, или «непростительно высокого дрочилу ребенка», как однажды с юмором выразился Томми. Но в этот самый момент он никогда не чувствовал себя меньше, слабее, когда Томми нависал над ним. — Мы можем спасти его, Уилбур, мы можем спасти Л’Манберг. — Как?.. Я не… — Спасти его от всех, от всего — от придурков, которые его не заслуживают, помочь ему, освободить его. Чего бы это ни стоило, чего бы это ни стоило… Мы… МЫ МОЖЕМ БЫТЬ ХОРОШИМИ ДРУЗЬЯМИ!!! УИЛБУР!!! МЫ МОЖЕМ БЫТЬ ГЕРОЯМИ!!! И это была одна из немногих бесед Уилбура и Томми, до того, как все пошло прахом, до того, как Томми окончательно сошел с ума, до того, как Томми все взорвал, с улыбкой и умирающим, удушающим пламенем. И оно окончательно погасло, когда Сэм всадил Тридант в грудь собственного сына. И огонь, которым был ТоммиИннит, действительно умер. - И это было все, это было начало и конец ТоммиИннита. Уилбур ненавидел себя за воспоминания, за то, что вспоминает все, что произошло, но в самом деле? Что еще оставалось делать теперь, когда он был здесь. У него было столько времени в мире. Все время, чтобы вспоминать и спрашивать себя обо всем, что пошло не так. Конечно, правда? Почему бы, черт возьми, нет? ---- ---- — Ух… Уно, между прочим, — голос отозвался эхом, не… голос Томми отозвался эхом. Уилбур поднял голову. О. Точно. Они играли в карты. — Да, — это все, что смог сказать Уилбур. Он играл в карты, в аду, на вокзале, со своим мертвым, жестоким братом. Как он мог забыть?