Страх взрослого, бремя ребенка (An Adult's Fear, A Child's Burden)

Уилбур начал писать на стенах. Он не знал, что на него нашло, но это как-то помогало ему отвлечься от грызущей скуки, которая мучила его каждый день, проведенный здесь. С другой стороны, это место должно было стать его вечным проклятием, так что, возможно, скуки следовало ожидать. Может быть, кровь — не самая чистая вещь для письма, но это все, что есть у Уилбура, и если он очень постарается, то сможет не обращать внимания на онемевшие раны, которые он прикрыл старой тканью и испачканными бинтами. Он пишет часы, дни, месяцы, которые он провел здесь, и не уверен, гордится ли он тем, как хорошо он все задокументировал, или тем, как ужасает реальность, что прошло уже почти полтора месяца. В его глазах полтора-два месяца — это долго (Полтора месяца, как он застрял с Томми.) (Полтора месяца с тех пор, как тот человек избил его до смерти.) (Полтора месяца с тех пор, как он в последний раз видел Шлатта, или Дрима, или кого-нибудь из своих друзей). Томми только посмеялся над ним. Может быть, над его отчаянием, может быть, над тем, как грязно он был одет, может быть, над тем, как сильно дрожали его руки, когда он писал, может быть, просто смеялся над ним. Как жалко он выглядел. — Знаешь, есть пятьдесят чертовых миллиардов других вещей, которыми ты мог бы заниматься, — говорит Томми, закатив глаза, от него уже воняет дымом, и Уилбур ненавидит это, ненавидит его. — Другие дела? Здесь? Отвали, — Уилбур попытался зарычать, но, как обычно, его голос прозвучал испуганно. — Здесь столько всего интересного, — Томми усмехнулся. — Например? Гребанное Уно? — Да. — Блядь, я тебя ненавижу, — Подросток застонал, потирая лоб, больше не заботясь о крови, которая теперь окрашивала его черты. — Если я собираюсь застрять, играя с тобой в дерьмовую карточную игру, то это не будет чертово Уно, снова. — И что например? — спросил Томми с ехидной ухмылкой, потому что он знает, что уже выиграл этот бой, этот спор. — Черт возьми, я не знаю, пасьянс? — Черта с два мы будем играть в это дерьмо, оно для долбаных ботаников, — Томми ехидничает, а Уилбур просто оборачивается, чтобы нахмуриться на него, заново поправляя очки. — Да, как и ты, сплошной гребаный неудачник, — Блондин смеется, как будто это просто легкое подшучивание между ними двумя, и что Уилбур не пытается продырявить человека насквозь. — Пошел ты на хуй, и на хуй твои дерьмовые карточные игры, — Это все, что Уилбур успевает шикнуть, прежде чем Томми подходит к нему ближе на два шага, и Уилбур почти мгновенно замирает в ответ. Томми хмурится. Уилбур хмурится. — Ты боишься меня, — В голосе Томми нет интонации, и Уилбур ненавидит это. — …Что ты хочешь, чтобы я сказал на это? — Уилбур прерывисто дышит. Он не может встретиться взглядом с братом, несмотря на то, что он выше, никогда не может. Томми делает паузу, закрывает глаза и глубоко вздыхает. — Конечно, ты испугался бы, а? Я не знаю, чего я действительно ожидал, — Он горько смеется. — Все-таки я хочу спросить, — размышляет Томми, засовывая руки обратно в свой дерьмовый полуразвалившийся балахон. — Ты ненавидишь меня больше, чем боишься? — Уилбур не понимает, почему его брат улыбается, когда он спрашивает об этом. — Я-я не знаю… Я… Просто… — Уилбур ненавидит то, как жалко он звучит. Когда-то именно у него были ответы на все вопросы, он умел обращаться со словами, с людьми. Но Томми всегда удавалось сделать его и его серебряный язык бесполезными. Томми знал его как свои пять пальцев, он мог видеть каждую паутину, которую мог сплести Уилбур. — Да ладно, не так уж сложно ответить, не спрашивают же, блядь, отрежишь ли ты себе руку или еще какое-нибудь дерьмо, — Его старший брат смеется. Всегда нетерпеливый засранец, всегда. — Я-я, я хочу тебя ненавидеть, — начинает Уилбур, чувствуя, как комок начинает расти в его горле. — У меня должно быть полное право ненавидеть тебя, ты, ты, ты все разрушил, — Несмотря на страх в его голосе, он чувствовал, как в нем закипает гнев. — Ты испортил меня, ты испортил Шлатта, ты позволил Шлатту умереть из-за твоего дерьмового курса, ты причинил боль стольким, стольким гребаным людям! — Вся сдержанность, с которой Уилбур себя сдерживал, давно прошла, он был зол, он был чертовски зол, он устал. — Ты взорвал целую гребаную страну, только потому, что ты эгоистичный гребаный мудак, который не мог видеть, что кто-то еще имеет на нее право. И ты называешь себя героем? Героем за что, блядь? — Уилбур кипел. — Ты, блядь, монстр, и я, блядь, мечтаю тебя ненавидеть, — Уилбур хотел кричать на него, кричать о том, как сильно он презирает его. Но он был измотан, ошеломлен и напуган. А Томми, ублюдок, имел наглость просто стоять там, опустив глаза, принимая каждое слово, сказанное в его адрес. Он зажег еще одну сигарету. — Но ты не можешь. — …Но я не могу, — повторил Уилбур, задыхаясь от рыданий. — Потому что я слабый и глупый, слабый глупый гребаный ребенок, — он шипел, пытаясь вытереть слезы, пока брат не увидел. — Глупый гребаный ребенок, который был добрее, чем того заслуживали люди, — мягко заговорил Томми, и Уилбур остановился, наконец встретившись взглядом с глазами брата. — …Что? Томми мрачно усмехнулся. — Я знаю, что облажался, но я также знаю, что назад дороги нет, понимаешь? — прямо сказал Томми. — И хотя, возможно, да, мы — половина причины, по которой этот сервер превратился в дерьмо. — …Хотелось бы, чтобы для тебя все сложилось лучше, — Томми пожал плечами. Уилбур нахмурился, и он почти сделал шаг ближе. Он не понимал. Почему Томми вдруг стал заботливым? А когда он заботился? — Да ладно, здоровяк, не нужно быть гением, чтобы понять, как сильно я тебя поимел, — Он продолжал смеяться без прежней нежности. — Половина моей натуры, да? Просто, блядь, разрушать все, к чему я прикасаюсь, — И в том, как Томми говорит это, есть боль, он видит, как его старший брат моргает. Он пытается не плакать. Он пытается не плакать. Уилбур ненавидит Томми, конечно, ненавидит. Но нет человека, который ненавидел бы Томми больше, чем он сам. Этот ублюдок. Этот тупой гребаный ублюдок. После всего, что он сделал, он, конечно, будет плакать. Потому что, как бы он ни пытался спрятаться за маской, Томми всегда был эмоциональным. Потому что, как бы он ни разрушил все, он все еще заботился об Уилбуре, своем младшем брате. И как бы Уилбур ни хотел его презирать, это чувство было взаимным. И Уилбур ненавидел себя. Он все еще заботился о нем, все еще заботился о Томми. Уилбур просто смотрит на него, его глаза блестят. — Я ненавижу тебя, — едва слышно шепчет он. — Я знаю, — отвечает его старший брат, потому что, конечно, он знает. Он всегда знает. Уилбур шатко идет вперед, пока его руки не хватаются за ужасную красную рубашку Томми, пока он не сжимает ткань в кулак. И он упирается шеей в плечо Томми и рыдает. Он повторяет это снова и снова. — Я ненавижу тебя, я ненавижу тебя, я ненавижу тебя. Пока Томми не вбил себе в голову эту проклятую фразу. И все же он все еще стоял там, обхватив брата руками, притягивая его к себе, так близко, как только мог. Несмотря на то, как сильно его младший брат, очевидно, презирал его, как сильно он, казалось, дрожал и вздрагивал в его объятиях. — Я знаю, — Это было все, что Томми смог прохрипеть, в горле у него стоял запах дыма. Уилбур был прав. Уилбур всегда был прав. — Я ненавижу тебя. Серьезно? А кто бы не ненавидел?