Мило

Только Мила, наверное, знает, насколько я могу быть переполнена злобой, но выжидающе молчит, практически не скрывая улыбки, на то, как багровый декан полощет меня на летучке за темы бакалаврских работ. Разве что Стерлигова не цитирует, взывая к традициям современной православной матушки-Руси. Во мне бушует шторм, но приходится сдерживаться, хотя наши коллеги, господи прости, в программах переподготовки всё ещё популярных в массах основ психосоматики вещают в таких случаях о неизбежной гипертонии. Я молчу, хотя цветом, надеюсь, не такая багровая. И убеждаю себя не перечить, потому что другой работы сразу найти не смогу. Не со своим бэкграундом. Здравствуйте, уважаемые присяжные заседатели, меня зовут Марина, и я не то чтобы алкоголик. Хорошо, сухой алкоголик. На медальке не настаиваю, но не пью не сказать чтобы недавно. И за работу, на которую мне удалось выйти, искренне благодарна Миле, Людмиле Германовне, в театральной паузе таки полоснувшей декана фразой: — Ну, сразу православных психологов мы пока не готовим. Специальности в реестре нет. Он запинается. Спасибо, Мила! Если бы не твой верный супруг, я бы свернулась у ног твоих клубочком ещё лет двадцать назад и ждала бы перстов в моих если не стриженных в ультрапикси волосах, ибо не настолько умею опережать события, но в каком-нибудь точно невыносимом по длине каре. Проректор по учебной работе рукой останавливает порку, считая её достаточно состоявшейся, и переходит к насущным темам. Мила подмигивает мне. Жаль, что это не флирт и мы уже не аспирантки ставшего её супругом профессора, давшего и мне путевку в мир академической науки, будь она неладна. Завершающим аккордом в качестве предупреждения с меня снимают нагрузку в виде научного руководства даже над курсовыми прожектами. Любо-дорого теперь будет мне получать зарплату с такой перспективой. Мила предлагает пройти в её кабинет через полчаса, когда собрание торжественно объявляется закрытым. И мне кажется, что и падать дальше некуда, но привет от меня передаётся первым и вторым курсам теперь, буду читать пока общую психологию, даром же я повышала квалификацию, судя по всему. — Я не знаю, что он так развопился, на самом деле, темы дипломов были известны ещё четыре месяца назад и нормоконтроль прошли, и преддипломную практику без вопросов. Но кто знал, что он как председатель комиссии притащится на ГИА, такой тяги к работе я за ним много лет не замечала. Может, собрался в политику. Я молчу, а она продолжает, нажимая на кнопочку своей кофеварки, минуя помощника, который делит обязанности секретаря двух приёмных: и её, и декана, чтоб его залысины достигли уже плешивой тонзуры к исходу сентября! — Будешь давать классику. Нечего при них склонять наших будущих выпускников обилием гендеров. Им в России жить и скрепы благообразно скреплять дальше. А у нас государственное учреждение, — царственно выговаривает Мила, прежде чем заржать. — Погоди пока, набери в трудовую хоть ещё пару лет непрерывного опыта в хорошем месте, — отсмеявшись, уже серьёзно продолжает она, откидываясь в любимое кресло. Я вытягиваю ноги на диванчике, сбросив туфли, и, не красуясь, раз её это уже не волнует, как прежде, прошу о недельном отпуске за свой счет. — Только не пить. — Мне не кажется, в её взгляде ещё заметен испуг, вопреки вроде бы открытому подколу в голосе. — Ни за что. — Я разве что грустно могу улыбнуться ей. Мы не были ровесниками, когда познакомились, но у неё уже имелась чёткая цель — муж-профессор, собственная карьера и собственное же имя. И сейчас, в свои пятьдесят, у неё всё это есть. Именно благодаря браку с нашим тогда уже седым научником. Я же была той самой отдушиной поюнее, очевидно, но осталась лишь милым сердцу другом, когда потонула в депрессии её профессионального становления. И как тот самый светлый образ, связанный с лучшими годами, или как пресловутый чемодан без ручки, осталась в милости, когда все отвернулись. Ну, или хорошо, когда я сама отвернула от себя всех. Ответственность — такая ответственность. Её нужно кому-то нести. Мила, когда увидела, насколько низко я пала уже в поисках работы, позвала к себе и почти не прогадала. Правда, ставка была высокой — никаких загулов, но вполне преодолимой. Я допилась так, что действительно больше не хочу. И вот, неся трезвость как норму жизни, всё равно получила литаврами традиционности по неспокойной своей башке. — Не переживай, меня больше не вывести на тёмную сторону, — поведала я ей, чувствуя, что окончательно успокоилась. Я закрыла глаза, пристраиваясь на подлокотнике, и задремала, а Мила не стала меня будить. Все, что я умею, — не только её заслуга, естественно, но в какой-то момент, получая должность в академической среде без реальных связей, ты начинаешь всюду пропускать чьих-то родственников, а в какой-то момент и детей. И до внуков дойдет в перспективе. Тебя убирают из нагрузки, отдавая её вчерашнему магистру, чьему-то любимому даже не сыну, а, к примеру, племяннику, подающему надежды. И приходится себя смирять, понимая, что не настолько ты и суперспециалист, чтобы замены тебе не нашлось. Со мной именно так и вышло, но на заре справедливости я ещё горела ею, только выдохлась через несколько лет. И моя прекрасная любовница, тяготясь нашим сокрытием правды от всех, честно и нежно распрощалась со мной, уезжая на время на басурманскую землю за своим профессором, чтобы вернуться с триумфом. Именно тогда мне казалось, что бокал красного в конце рабочего дня позволен любому менеджеру среднего звена. Я и раньше могла, и ничего такого в этом не видела. И упорно даже отрицала выгорание, мне виделось логичным наше расставание, хотя болезненно его не воспринимать не получалось, а в какой-то момент я начала забивать на пары. Мне вполне себе грезилось, что студенты меня и так любят и будут только рады получить больше свободного времени. Не хочу углубляться в детали, но, вопреки расхожему мнению, женский алкоголизм вполне себе лечится. И без особенных трагедий и драм. Ну и деньги имеют свойство заканчиваться, а допиться до продажи своей малогабаритной двушки у черта на рогах относительно центра нерезиновой, я была не готова. Даже странно. Долго ли, коротко ли, но отмывшись и отмыв весь тлен вокруг и внутри себя, я попыталась покаянно вернуться. Триумфа не вышло. Занесения в личное дело тоже, мне повезло, даже заявление позволили написать по собственному желанию, но в академической опять-таки среде такие промахи прощаются лишь звёздам, коей я, видимо, не являюсь, несмотря на всё моё честолюбие. А байки потом сочиняются такие, что в курсе даже стажёры, взятые на лето в приёмную комиссию. Вспоминать не хочется, но надо и о паре пьяных лекций, после которых жалобы пошли уже от студентов, дай им бог трудоустройства по специальности с хорошей зарплатой. Это нынче редкость. Мила сидела рядом и уже гладила мои волосы, когда дневной сон затянулся. Она же поведала мне, что две недели надо отработать-таки, а потом всё равно мы увидимся на работе лишь в сентябре. — Это сделает меня сильней, коллега? — не открывая глаз, спросила я. — Нет, но определённо разумнее, — ответила она, убирая руку, за которой всё ещё хотелось тянуться, хоть я знала, что это бесполезно. Я вернулась в наш кабинет, где все сразу умолкли при моём появлении, только Сашка предложила выйти покурить, чтобы обсудить детали. Не покурить, а постоять рядом, пусть июнь и не радовал солнечными прогнозами. Я согласилась, несмотря на то, что бросила тогда же, когда и завязала с алкоголем. На что там должны были поменяться аж две зависимости, я старалась не думать. Привет психосоматикам! Дождь моросил, Сашка в лицах пародировала декана, перестав лишь под недремлющим оком явившейся на крыльцо с широким обзором кадровички. — Будешь увольняться? Там народ уже чуть ли не ставки принимает, — спросила она. — Не дождутся, — сравнивая цвет её глаз с сегодняшним небом, театрально прошептала я вверх к дыму, который она выпускала из своего очаровательного рта. Но… смотреть в её сторону было опасно — ярая гомофобия в сочетании с лёгким характером не давала ни единого шанса, хотя с другими коллегами подобных взглядов я и не думала завязывать даже подобия дружбы, но как уж получилось. Дома меня не ждали сорок кошек, только пыль и заброшенное на беговую дорожку саморазвитие. Лето обещало быть московским до безобразия, ибо дачного фанатства за мною отродясь не водилось, я подумала, что, если сдать комнату, за год вполне себе получится накопить на какой-нибудь курорт Краснодарского края, или, может, Египет откроют всё-таки, раз уж остальные границы на замке. Но это же кого-то впускать в свою жизнь. В пандемию-то. Кстати, этим летом все мои знакомые собирались в Крым, потому что в прошлом году все были в Сочи, наивно полагая, что удастся не оказаться в котле из тел в этот раз. Следующую неделю я отдала себя полностью любимой работе, подняв всё, что мне теперь было необходимо и согласовав приблизительно расписание, которое неизбежно будет меняться и переноситься, а в следующую тупо пила чай и собирала информацию. Вопреки брызжущей слюне декана, против меня никто особенно не планировал дружить, но и нагрузку мою желающих подхватить хватало. Вздыхали только методистки, охая, кто им теперь поможет пристроить тормозов, что не выбрали тему и научруков вовремя. Ну, найдут кого-нибудь, не пропадут, поди. Декана, например. Наперекор надеждам синоптиков, лето решило, что мы его не заслужили. Я ходила в одиночестве по открытым музеям, прикрывшись маской и обмазываясь санитайзером. Пару раз посетила на даче благородное семейство Милы, внимательно следившей, чтобы Сергей Геннадьевич и их пёсель Вильгельм не пропускали своих кардиологических горстей с таблетками. Мила рекомендовала мне кого-нибудь уже себе найти, раз перевалило за сорок, я предельно честно отзывалась, что абы кого не хочется, а лучше её никого пока не нашла. Вероятно, она все же испытывала передо мной чувство вины, считая, что я несчастна именно из-за её давнего отказа продолжать наши полные интима отношения, пав жертвой её неземной красоты, ума и длинных кудрявых волос, ныне обрезанных в аккуратную стрижку, полагающуюся ученой даме. Она вздохнула печально, высматривая скорый закат, а я патетично ответила, что тоже уже её не люблю, как было прежде, но иногда не понимаю, как нам удалось сохранить друг к другу такие теплые, светлые и определенно дружеские чувства. Наверное, я просто постарела и тоже остыла. Наверное, затянула вялотекущая жизнь. Или депрессия не до конца простилась со мною. Мила сказала, чтобы я всё-таки проветрила свою голову, пока не пришел маячивший на горизонте сентябрь. Несколькими днями позже в клубе, который всё ещё работал, хотя мне было сложно вспомнить, когда последний раз в нём была, глядя на юных созданий, ставящих в силу возраста эксперименты над своей сексуальностью, я убеждалась в том, что действительно слишком стара для этого дерьма. И почти успев завести мысленно первую из сорока кошек, оказалась в плену у очаровательный феминной до болезненности кудряшки, которую звали Юлией, что, насколько мне не изменяет память, сочеталось с происхождением её имени. Она была до безобразия мила и до неприличия проста в том, где я хотела глубины, но с лёгкостью затащила меня в свою студию на Волоколамке продолжать вечер. Ее губы не были сладкими, но поцелуи нежнейшими определенно являлись, стоны не казались приторными, хотя я не особенно старалась, обводя языком её клитор, лаская и проникая в сочное лоно, не могу не быть честна. А грудь оказалась совсем не чувствительной, как и шея, и плечи. Я совсем не желала страсти, срывания друг с друга одежд и искусанных губ, но такая неприкрытая откровенность и мягкость казалось незаслуженными, будто украденными у той партнерши, которая Юлю заслуживала больше, чем я. Хотя я давно перестала сомневаться в себе в подобных случаях. Мы лежали рядом после совсем не раздирающего душу оргазма, спокойные и расслабленные, будто старые супруги, как, наверное, лежали сейчас рядом Мила и Сергей, разве что, мне кажется, там сексом не сильно пахло. Но и интересоваться подобным мне казалось безнравственным отнюдь не слегка. Юля, потянувшись на своем белье с печатью цветущей глицинии, закинула руки за голову и поинтересовалась, кто я и чем занимаюсь. Я, не растекаясь мыслью по древу, ответила, почти засыпая, что преподаю психологию, что её явно заинтересовало, потому что она прослушала аж семидесятидвухчасовые курсы не пойми какого учебного центра и решила, что теперь коуч, который учит женщин не дышать маткой, конечно, но единиться с феминною природою, не делая акцент на сексуальной ориентации, ведя свой блог и собирая вебинары с мастер-классами. Сон слетел с меня мигом, но я не стала открывать глаза. Как же было прекрасно, пока она не начала описывать мне наше продуктивное сотрудничество в будущем, создавая картины совместных проектов, я же профи. Я не хотела это слушать и обвела языком кожу вокруг аккуратного пупка, там она оказалась весьма чувствительной. Поцелуи в этот раз казались мне уже вялыми и мучительными, кто-то начал переигрывать с чувственностью, и это явно была не я. Я устала доводить её до оргазма так скоро после первого, но во время секса она хотя бы не обсуждала свой дилетантский бизнес-план. Вероятно, приняв мое молчание за знак согласия, она поднялась с постели нагая и мягкая и отошла за бутылкой просеко к кухонному уголку. Я отказалась ещё до того, как кудряшка достала бокалы, но тем же мягким вкрадчивым тоном мне поведали, что женщине нельзя лишать себя маленьких удовольствий и мое «нет» явно звучит как то самое «да», отложенное на потом. Чтобы не создавать повышенный потенциал в этом месте боли, да-да, моей внутренней трещины. Я не пригубила даже, боже, а она «не обиделась», после чего мне уже хотелось проститься и честь знать, но меня все же уломали остаться занятым делом ртом. Она сделала всё, чтобы мне понравиться, очевидно оттачивая чары по какому-то особому протоколу, только я не прониклась, хотя и бесстыже заснула, пока она что-то рисовала на моей спине своим мягким и влажным языком и падающими вперёд кудряшками. Утром меня ждал поджаренный, как я не люблю, омлет и сваренный в медной турке из самой турецкой Турции кофе с эритритом вместо сахара. Номерами мы не обменялись, потому что она, по-видимому, надеялась, что её коучерских чар достаточно для появления инициативы у меня. Следует признать, это был хороший опыт после длительного воздержания, но самым лучшим в нем стало то, что отсутствовала необходимость его повторять.