Всё началось с твоих волос

Я дрочу, и в голове почему-то его волосы. Его дурацкие чёрные волосы, спадающие ниже плеч, гладкие и мягкие на вид. В моём сознании они живые: медленно выскальзывают из-под тонкой резинки, распадаются на прядки и собираются снова, прилипая к щекам, шее, ключицам. Они обрамляют его аристократично худое, бледное лицо. Цветом — почти сливаются с глазами: глубоко-карими, бездонно-чёрными, как драгоценный оникс, в темноте. На контрасте с его гладкой кожей это выглядит… болезненно. Для меня болезненно. Потому что я слишком застрял. Помешался. Поехал крышей. Ну, в конце концов, я дрочу на волосы своего брата — что тут ещё добавить? Я точно знаю: всё началось сразу, как только Итачи переехал обратно в наш фамильный дом. В детали я не вдавалася, но, по-моему, дело, которое он затеял со своим другом Шисуи в Америке после окончания Стэнфорда, прогорело, и в связи с неудачным инвестированием в новый проект они потеряли почти все скопленные для старта средства. Итачи больше не мог обеспечивать себя сам вдали от дома, и, пусть отец был не слишком доволен новостями, он всё-таки поддержал брата в попытках начать с нуля и разрешил вернуться обратно в семейное гнёздышко, в Японию. Мама, конечно, была несказанно счастлива, хоть и старалась этого не показывать. Как можно меньше мельтешила у Итачи на глазах и не лезла с заботливыми советами, чтобы он не потерял ощущение личного пространства и самостоятельности. Ну а я… Что ж, детские годы, когда я постоянно скакал вокруг брата и дёргал его за футболку, выпрашивая со мной поиграть, давно прошли. В этот раз я даже не знал, что чувствовать, когда услышал про его переезд. Я ведь толком не видел Итачи семь лет, с тех пор как он стал студентом в Америке. Разумеется, поначалу он регулярно звонил нам по видеосвязи, несколько раз в год прилетал на праздники, да и что там — ещё в мои четырнадцать, пятнадцать, стоило ему вернуться в Японию, мы почти не отлипали друг от друга. Делились секретами, дурачились, рубились в приставку, даже ходили по магазинам. Не могли порознь. Наше общение было таким же лёгким, гладким, приятным, почти как раньше. Но, увы, это не сохранилось надолго: несмотря на нашу выстроенную ещё в детстве близость, с каждым месяцем мне всё отчётливей казалось, что мы становимся чужими. Я долго игнорировал, прятал и не хотел принимать чувство растущей пустоты на месте Итачи, однако бежать от правды было бесполезно. Чем упорнее Итачи учился, тем меньше времени он уделял семье и тем меньше свободного пространства он оставлял в голове для меня. Он начал забывать истории, которыми я делился, неловко заканчивал телефонные разговоры, ссылаясь на срочные дела; он перестал давать осознанные советы и вообще постоянно выглядел либо слишком занято, либо слишком устало, чтобы даже шевелить языком. В конце концов, у меня в жизни тоже началось много сумбура: переход в старшую школу, куча дополнительных секций, друзья, девушки — и вот как-то раз я просто проснулся и понял, что старший брат у меня есть только в теории, а на практике… Да. В общем, мы изменились. И я, и он. У него в голове до сих пор варились сплошные деловые штуки, бизнес-планы, в которых я ни черта не понимал, а я переживал остатки этапа взросления, когда «всё можно, плевать на «осторожно». Я пытался жить как хочу. Пробовал всякое. Искал себя, задавал вопросы, ставил под сомнение авторитеты. Бунтовал и доказывал свою правоту даже там, где прав быть априори не мог. И так вышло, что в год переезда Итачи я особенно часто скандалил с родителями. Я намеренно не поддавался их контролю, менял разные компании, посещал вредные студенческие вечеринки и задерживался допоздна с ребятами с актёрского факультета; они были ещё теми фриками — свободными, живыми, без тормозов. С ними я впервые попробовал лёгкие наркотики, впервые поцеловался с парнем (мне не сильно зашло), впервые… Да я вообще сплошь и рядом открывал новые горизонты. Меня это захватывало и наполняло бесценным опытом, но родители были против. Конечно, были. Отец даже грозил как-то выгнать из дома за мои взрывные выходки, но маме удалось смягчить его гнев, и после очередной ссоры я остался лишь мрачным, раздражённым и злым сидеть в своей комнате на втором этаже. Слушал агрессивные плейлисты с limp bizkit и slipknot на репите. Что-то было в их музыке… Бунтарское, да. У каждого по-своему, но всем порой хочется тяжелей и покрепче. Тем не менее, моя хаотичная подростковая жизнь оказалась на пороге серьёзных перемен. Хотя сначала я так не подумал. Приезжает Итачи, сказала мама. Надолго. Ну и что? Я тогда лишь пожал плечами и бросил сухое «окей». Потом отец поставил перед фактом, что мы всей семьёй едем встречать его в аэропорт. И снова я пожал плечами. Ну едем, ну встретим. Как будто это что-то изменит. Пф. Я не представлял тогда, насколько наивно мыслил. Поначалу, конечно, было просто очень много неловкости. С моей стороны. Я понятия не имел, как вести себя со своим повзрослевшим, серьёзным, пугающе спокойным и уравновешенным братом. Первые несколько дней он вообще казался мне недосягаемым. Инопланетным. Я старался не сталкиваться с ним в коридорах, на кухне, в гостиной или вообще в пределах дома. Особо не контактировал. Даже подслушал однажды разговор Итачи с мамой, мол, что там с Саске? Он избегает меня? Мама ему в ответ тихо засмеялась и сказала, что у меня трудный период, и я вообще отдаляюсь от семьи. Что скорее не Итачи иностранец здесь, а я — я, который жил с ними все девятнадцать лет и не сваливал ни в какую Америку! Короче, во мне закипела ревность, и тогда к чувству неловкости легко примешалось раздражение. Даже какая-то злость. Я злился на Итачи, потому что он появился из ниоткуда и внезапно стал центром всеобщего внимания. К нам в дом начали время от времени заглядывать смутно знакомые мне люди — старые друзья брата. А в один выходной так и вовсе затеялся целый званый ужин с толпой бывших одноклассников Итачи, с которыми он и через Америку умудрился не потерять связь. Мне же отец никогда не разрешал водить столько человек в дом. Он вообще моих друзей не одобрял. А я никак не мог понять, чем своенравный Суйгецу хуже громкоголосого придурка Дейдары, который за вечер умудрился разбить стакан, оттого что слишком сильно махал руками в порыве эмоций. Не знаю, как так вышло, но очень скоро присутствие Итачи в нашем доме стало казаться мне проклятием. И мы никак не могли наладить контакт. Вернее, Итачи-то пытался, а вот я… Я — нет. И мне не стыдно признать: я был единственным, кто обрывал все ниточки, способные помочь нам связаться. Я видеть его не хотел. И каждый день в тайне я надеялся, что скоро Итачи укатит обратно в свою Америку и не будет забираться зудом мне под кожу. Но время шло. Месяц. Второй. Я понемногу начинал привыкать заново к тихому, ненавязчивому присутствию брата. Привыкать — к его распорядку дня, к ранним подъёмам и запотевшим зеркалам в ванной, когда я приходил принять душ перед универом. К стандартному рингтону айфона и к его голосу за стенкой, низко и серьёзно бубнящего что-то в трубку. Я начал привыкать к его вежливым «доброе утро, Саске» и заботливым «подвезти тебя до университета»? Да, кстати, отец отдал ему свою вторую машину — матовый внедорожник хёндай. А мне! Мне на восемнадцать лет, когда я сквозь пот и слёзы поступил в один из ведущих университетов Токио, подарили несчастный лэптоп. Ну хорошо, окей, не такой он несчастный, вещь полезная, а для учёбы вообще незаменимая, но! Меня бесило, что Итачи мог ездить на машине, а я нет. И меня бесило, что он спрашивал, не нужно ли меня подвезти. Бесило. Но я привыкал. Понемногу. Тихо. Сам не замечал как. Я думаю, дело было в моментах: редких, но, бесспорно, значимых. Например, когда я одним вечером пришёл домой поздно с маленькой тусовки у Суйгецу и от меня разборчиво несло алкоголем, это Итачи положил уверенную ладонь на плечо отца и мягко попросил от меня отстать. Потому что временно. Потому что «скоро он сам поймёт, что ему это не нужно. Нет смысла читать лекции». Или когда я подрался с безмозглым Наруто со смежного потока и пришёл домой с заплывшими глазом и содранными костяшками, это Итачи безапелляционным тоном заставил меня сесть на стул на кухне и притащил аптечку. Это Итачи, не отрывая от меня своих строгих чёрных глаз, обрабатывал мелкие ссадины. Это Итачи — говорил прекращать вести себя как ребёнок, но за его грозными предостережениями я слышал страх и заботу. И на самом деле, бывали ещё мелочи, которых не упомнишь, но они автоматически въедались мне в подсознание и оставались частью меня. Пусть сначала на такие внутренние перемены я реагировал агрессивно, потом — как я и сказал — пошёл этап привыкания. А сейчас… Сейчас меня кроет до звёздочек в глазах, и не только волосы, но весь Итачи не идёт у меня из головы уже четвёртую неделю. Идиотизм какой-то. Сказал бы кто пару месяцев назад — не поверил бы ни единому слову. Он всё ещё живёт с нами, но, я боюсь, скоро это кончится. Максимум месяц. Два — совсем край. Он уже подыскал себе жильё — небольшую квартиру ближе к центру Токио: хочет взять её в ипотеку и начать дело уже здесь, в Японии. Судя по таким уверенным шагам, у него есть веские причины полагать, что сейчас всё получится — и не придется уезжать на другой конец света. А меня эти дела заботят мало, но я не могу не радоваться тому, что Итачи будет в зоне досягаемости. Наверно. Если мои эмоции можно назвать радостью. Чёрт, не знаю. У меня мокрая, скользкая от смазки и пота рука. Мне горячо, и за закрытыми веками он, он, он. Там, в темноте фантазий, его мягко очерченные губы вокруг моего члена: обнимают, причмокивают, ласкают. А я держу его волосы. Стягиваю обеими руками в хвост, тяну назад и обратно — навстречу промежности. Он слегка давится мной, но глотает, принимает в податливое горло, утыкаясь нахмуренным лбом в живот. Я знаю, как это круто, когда сосут глубоко — Итачи наверняка так не умеет и вообще не пробовал, но сейчас мне плевать. В моей голове он делает всё безупречно, а я тону, тону. Вязну, как в болоте, и вот-вот провалюсь в скользкий ил целиком. Хочу кончить ему на лицо, хочу видеть мокрое, тёплое и моё у него в волосах, хочу заклеймить, присвоить, хочухочу… Оргазм глушит жёстко, и на пару мгновений я теряю из виду реальность. Нет звука, нет изображения — одна сплошная тьма и горячее удовольствие, пульсирующее в размягчённом теле. Я чувствую его, и мне так хорошо, будто я обдолбался. Это лучше наркотиков. Если бы не дикий стыд и страх смотреть в глаза Итачи после — было бы совсем идеально. Неужели наше отчуждение так сильно на меня повлияло? Я перестал видеть грани и разрешил себе пускать Итачи в больную голову. Может, я сломан с рождения? Или подростковая жажда адреналина всё ещё во мне не угасла? Или это просто… волосы? Хорошо, пришло время признаться: лет, наверно, с шестнадцати, после перехода в старшую школу, у меня началась странная зацикленность на женских волосах. Я потому и не сомневался, что бо́льшая часть меня — гетеро. Идея отращивать самому, дело ясное, меня не соблазняла, но если видел девушку, у которой длинные ухоженные пряди, распущенные или в простом строгом хвосте, особенно тёмные — мне обязательно её хотелось. И я уводил таких красавиц в постель, пока родителей не было дома, пробовал целых два раза, но ни первая, ни вторая не оценили мои грубые попытки поиграть с их главной драгоценностью. А нежно меня не вставляло. Я ни с кем не делился, но в тайне хотел зарываться в эти их волосы всем лицом, жадно трогать, дышать ими, держать во рту и сжимать в пальцах. А потом пропускать сквозь, расчёсывая и распрямляя их, пытаясь обратно придать божеский вид. Я двинутый, да? Не понимаю сам. Просто знаю, что нравится до отключки, и ничего тут вроде не сделаешь. Поэтому когда Итачи, здесь, да ещё со своими… Естественно, я заметил их сразу. Сразу, как только увидел его в аэропорту, счастливым, но уставшим после долгого перелёта. Я заметил, однако из привычной будоражащей меня картины выбивалось сразу два фактора: а) он парень, б) он мой брат. Всё. Этого было достаточно, чтобы такие волосы я мгновенно списал со счетов и продолжил вести себя как самый проблемный тинэйджер на планете. Теперь я думаю, я мог злиться на Итачи ещё и потому, что он недоступен и неприступен. А его волосы — тем более. Просто… как он за ними ухаживал, чёрт. Дотошно. Основательно. В нашей общей ванной на втором этаже после его приезда появилось сразу с полдюжины новых бутылочек: дорогие шампуни, бальзамы, масла́. Не уверен, что он пользовался всем и сразу, но они были точно его. И первым делом, после того как он заканчивал водные процедуры, я обязательно слышал звук фена из его комнаты, пока он делал укладку. Казалось бы, что тут странного? Что — ненормального? Парень с длинными волосами, который следит за их состоянием: кого нынче этим удивишь? Но дело было не в том, что я считал его волосы нестандартными. Просто однажды я совершил страшный грех, попробовав представить, как Итачи их сушит, медленно расчёсывая, распрямляя их и наконец убирая в аккуратный хвост на затылке. Тогда-то всё и пошло вниз по наклонной. Я совершил этот грех раз, два, три, и постепенно он перерос в мою дурную привычку. Несколько раз в неделю, по вечерам, я стал прикладывать ухо к смежной стенке наших комнат и завороженно слушать фен. Я закрывал глаза. И образ играющего с волосами Итачи так чётко, так красочно рисовался в сознании, что мне становилось страшно. Да, поначалу я сильно самого себя пугал, но тормознуть перед аварией не вышло. Не хватило воли. Да и в конце концов, успокоил я себя после пары подслушанных сушек, это ведь просто фантазии, да? Кому от них хуже? Мне? Вот уж нет. Итачи? Тем более. Он никогда об этом не узнает и даже догадаться не сможет, потому что извращенец из меня нестандартный. Так что всё к лучшему. Пусть. А когда он уедет, я обязательно слезу с этой иглы и переключусь; легко найду девушку с такими же прекрасными чёрными волосами — почти у каждой второй в Японии такие! — и буду холить её и лелеять, может даже влюблюсь и женюсь, и всё. Да, эти девушки — не Итачи, но ведь так даже лучше, правда? Правда?.. Я тщетно пытался рисовать себе границы: что можно представлять, а что нельзя; чего я хочу на самом деле, а что — лишь пустое развлечение для мозга. Я убеждал себя, что любое сексуальное желание, в центре которого мой брат, сводится строго к волосам и моей общей на них помешанности. Спустя месяц… я уже не знал, что думать о себе. Я до сих пор не знаю. Мне хреново. У меня кризис. И Итачи по-прежнему живёт со мной в одном доме, через стенку, по-прежнему сушит волосы по вторникам, пятницам и воскресеньям, и я не хочу, чтобы он уезжал, даже если его присутствие мучает и тяготит меня. Уныло стираю салфетками наделанный недавно беспорядок. Бросаю испачканные бумажки в мусорное ведро в углу комнаты и встаю с кровати, чтобы сходить в душ. Я порядком вспотел — надо смыть с себя всю гадость. Если бы только с эмоциями было так же просто… если бы можно было очиститься парой движений рук, забыть и перестать быть двинутым младшим братцем. Если бы. Я знаю, что мои мечты не осуществимы. И я застрял посередине между «хочу» и «нельзя», потому что никак не могу запретить себе хотеть вообще, но и не разрешаю броситься во все тяжкие.

***

И будто по велению Вселенной, через пару дней происходит несчастье. Во время своей еженедельной тренировки в фитнес-зале Итачи повреждает запястье. Вывих. Он возвращается вместе с отцом из травмпункта, когда я привычно расслабляюсь воскресным вечером у себя на кровати: так расслабляюсь, что даже комната у меня не закрыта. Читаю в полной тишине Паланика и вдруг слышу тихий хлопок двери с первого этажа. Потом — какой-то взволнованный кипиш, шуршание, бормотание. Голоса Итачи и отца. — Ничего, я сам. Пауза. — Угораздило же тебя, Итачи. — Знаю-знаю, прости. Я заставил тебя понервничать. — Да уж куда тебе было за руль с такой травмой. Теперь сиди дома и восстанавливайся. И руку зря не нагружай. Если что — переезд подождёт, я ведь не изверг. — Спасибо, пап. Правда. Надеюсь, всё это ненадолго. Моё сердце начинает тревожно колотиться. «С такой травмой»? Я в беспокойстве вскакиваю с кровати и спешно выхожу из комнаты в коридор. Итачи уже поднимается по лестнице и, увидев меня в проёме, приветливо улыбается. Хотя лицо у него бледное, усталое, измученное. — Что случилось? — спрашиваю я с ходу. В руке у меня всё ещё книга с заложенным меж страниц пальцем, чтобы не потерять нужное место. Голос звучит предательски отчаянно, но я стараюсь об этом не думать. — Вывихнул запястье на тренировке, — Итачи поднимает из-за спины перевязанную, зафиксированную в одном положении кисть. Моя тревога никуда не уходит, но я сразу же дико теряюсь. Что мне сказать в такой ситуации? Мы вроде как… точнее, я в состоянии холодной войны с Итачи. Пусть не внутренне, но внешне надо поддерживать легенду. Так безопаснее. — Оу, эм… Кхм. Аккуратней в следующий раз, — неловко бормочу я, пока Итачи идёт по коридору мне навстречу и мимо — к своей комнате. — В следующий раз — обязательно, — усмехается он. И, помедлив, прежде чем уйти к себе: — Спасибо за заботу, Саске. Последнее, что я вижу, прежде чем за ним мягко закрывается дверь, — неизменно спокойную улыбку и чуть растрепавшийся хвост на затылке. «Спасибо за заботу»? Не то чтобы я заботился… Ну хорошо, да, я заботился, но обязательно ли было так открыто меня обличать? Я хмурюсь и на этот раз полностью запираюсь в комнате, чуть ли сразу не на замок. Раздражён по привычке. Ложусь на кровать, как лежал раньше, но расслабления больше не чувствую, и книга не читается — не хватает концентрации, строчки сливаются перед глазами, и я перестаю понимать смысл. Чёрт. Захлопнув книгу, убираю её на прикроватную тумбу и шумно вздыхаю, сложив на груди руки. Дурацкий Итачи. И нужно ему было именно сегодня вывихнуть запястье? Чтобы весь мой выходной пошёл насмарку? В тот момент, сетуя на судьбу, я ещё не понимаю всех последствий столь внезапного несчастного случая. Однако осознать мне дают уже к вечеру, и с тех пор всё — абсолютно всё в моём маленьком злом мире — идёт наперекосяк. Около восьми часов, когда я уже порядком успокаиваюсь и трачу время на бездумную промотку ленты в инстаграме, Итачи принимает душ. Я удивлён, потому что не представляю, как без функционирующей нормально руки вообще можно помыться. Гипс ему наверняка наложили полимерный, влагостойкий — в этом я не сомневаюсь, папа в вопросах здоровья дотошный и денег не жалеет. Но… Одной рукой? Левой? Я думаю, как он там справляется, и невольно начинаю рисовать его с мокрых, покрытых пеной от шампуня волос. Как он их моет? Неужели ему не нужна помощь? Я вздрагиваю, и мне моментально плохеет, ведь если бы Итачи попросил помочь меня… Чисто гипотетически: согласился ли бы я? Испугался бы? Ответить трудно. Но стоять рядом с ним в душе, раздетым, близко к скользкой, пахнущей вкусным гелем и чистотой коже… Будь мы обычными братьями, тут бы не нашлось ничего извращённого. Но мы бракованные. Точнее я. А Итачи — чёрт его там разберёт. Боюсь, теперь я едва его знаю как человека: какие у него цели в жизни, в чём кроются мотивы его поступков и вообще — какой он на самом деле, под отшлифованной безупречностью и извечно тёплыми улыбками. Каким его знают те школьные друзья, которые собирались в нашем доме и весело смеялись за столом? Я глубоко дышу. Впервые пытаюсь насильно задавить неразумное предвкушение. Я мог бы спросить, не нужна ли ему помощь. Мог бы. Но не спрошу. Потому что ещё есть голова на плечах и потому что я не мазохист. Наверно. Наверно — ключевое слово. Откладываю телефон и лежу в трупной позе на кровати, вслушиваясь в вечерний шум машин с далёкой автострады. Стараюсь не думать, как бы медитирую. А потом, спустя минут двадцать или вроде того, раздаётся стук в дверь, и все попытки успокоиться — коту под хвост. Я морщусь. — Кто? — кричу. Вместо ответа, ручка двери неловко опускается, и чуть румяный, разомлевший, влажный после душа Итачи показывается у меня на пороге. Я незаметно сглатываю, настороженно садясь на кровати. — Чего тебе? — А, не в настроении? — Итачи усмехается понимающе, но всё-таки входит без приглашения. Только сейчас я вижу в его левой — здоровой — руке фен и расчёску, и у меня очень, очень плохое предчувствие. Ёжусь, будто от ветра из открытого окна, но на деле — заранее догадываюсь, зачем пришёл Итачи, и заранее же стараюсь не паниковать. — Извини, если отвлёк от важных дел. — Да нет у меня дел, — бубню я и поздно понимаю, что надо было соврать. Сказать, что у меня неотложный звонок с другом из Австралии, у моей подруги заболел кот и ей нужна моральная поддержка; я, в конце концов, собираюсь лечь пораньше и начать восстанавливать режим. Какое угодно дерьмо. Но конечно, Итачи уже услышал, что я ничем не занят, а значит, вполне могу выкроить десять минут для… — Тогда поможешь мне высушить волосы? — да, он говорит это. Он официально это говорит, как будто сам Дьявол прознал обо всех моих запретных желаниях и решил подвести ближе к соблазну, проверить, насколько я прочный, как много жара я могу отдать, чтобы Ему в преисподней было веселей вариться. — Ну… — я нервно почёсываю затылок, молясь, чтобы не покраснели щёки. — Парикмахер из меня, конечно, так себе… Итачи смеётся, походя ближе к кровати, и кладёт расчёску с феном на край. — Не волнуйся, это проще, чем кажется. Я бы даже попробовал сам, но волосы лучше расчёсывать и сушить одновременно, а с моей рукой… — Да это понятно, — вздыхаю я, пресекая лишнюю неловкость, а потом двигаюсь, чтобы позволить Итачи сесть рядом на кровать. — Сделаю, что смогу. Стараюсь не подавать вида. Стараюсь не чувствовать волнение и возбуждение от мысли, что прямо сейчас, сейчас я буду в такой близости к волосам брата. — Спасибо, Саске. Я боялся, что ты откажешься, — он улыбается, будто бы извиняясь. Хм. За что? За то, что потревожил? За то, что просит помощи? Я думаю: единственное, за что Итачи стоит извиниться — за свою шевелюру. За то, что отрастил её и любит достаточно, чтобы не прерывать привычную уходовую рутину даже с вывихнутым запястьем. Мне кажется, я никогда не спрашивал его об этом: почему он вообще так о них заботится? Я боюсь затрагивать тему волос, боюсь случайно проявить свой нездоровый интерес и показаться безумцем. Я успел сделать много тупых и диких вещей на первом году универа, но по какой-то причине именно волосы всегда оставались табу для меня в разговорах. Уж тем более с Итачи. Однако сейчас ситуация… вроде бы позволяет. И вроде бы невинно. У меня даже язык чешется начать задавать вопросы, пока Итачи неторопливо включает устройство в розетку рядом с кроватью, а потом перестраивается и тянет руку с феном мне. Прямо мне. Я считаю, процесс начинается слишком внезапно, и по шкале готовности от нуля до ста, я вообще бездыханно валяюсь в минусе. Хотя к чему тут готовиться, а, Саске? Понятное дело, с тобой случай клинический, но тогда — может, оно и к лучшему? Тебя буквально ставят перед фактом: суши волосы. И всё. Нет тебе времени подумать о плюсах и минусах, о страхах и удовольствиях. Суши. Точка. Я беру фен, будто впервые его вижу, и кручу в руке, рассматривая с разных сторон. Сам я им, конечно, редко пользуюсь, но не до такой степени, чтобы поражаться ему, будто я прибыл из сороковых и заполучил в пользование десятый айфон. И всё равно фен ощущается в руке инородно. Непривычно. Итачи продолжает сидеть на краю кровати, а я теперь заползаю на на неё целиком и неловко встаю позади него на колени. Окей, и что? Это будет… вот так? — Не забудь расчёску, — говорит Итачи, пока слушает, как я вожусь у него за спиной. — Эм… И как я?.. — вооружившись всем необходимым, я мямлю, боясь подступиться к его мокрым, чуть вьющимся от влаги, чёрным-чёрным прядям. — Суши от корней до кончиков, сверху вниз, — даёт спокойные инструкции брат, показывая левой рукой. — Сначала расчёска, потом фен. Я говорю, ничего сложного. Мощность сначала установи на единицу, я скажу, когда переключить на двойку. — Тьфу ты чёрт. Это, по-твоему, ничего сложного? — возмущаюсь я. — Если испорчу твои драгоценные волосы… — Их сложно испортить просто феном, Саске. Так что расслабься и приступай. У меня в животе что-то туго сжимается. Итачи заводит меня, когда он деловой. Но он вообще меня заводит. И это те самые мысли, которые не должны быть у меня в голове, особенно сейчас. Я зачем-то прочищаю горло и тихо выдыхаю: — Ладно… Я не тупой. Не совсем. Смотрю на ручку фена и передвигаю включатель на единицу. Устройство оживает у меня в пальцах, начиная мерно шуметь, и я пытаюсь приступить к своему заданию. Сверху вниз, от корней до кончиков, ага… Левой рукой подношу расчёску к волосам и начинаю прочёсывать, ведя поверху разглаженных прядей феном. Волосы Итачи на удивление податливые. Почти не спутанные, гладкие и от влаги кажутся глянцевыми. Я смотрю на них, как завороженный, аккуратно, почти благоговейно орудуя расчёской и неровно держа жужжащий фен. — Смелей, Саске, — говорит мне брат, чуть подёрнув плечами, и я дёргаюсь тоже. Вот ведь. Смелей ему подавай. А у меня вообще тут приступ шока, между прочим. Или что должен чувствовать человек, на которого вдруг свалилась возможность получить желаемое? Человек, который верил лишь в то, что желаемое неосуществимо? Я пытаюсь быть смелее. Перехватываю фен крепче и хмурюсь, напрягая мозг для блокировки лишних мыслей. Просто волосы, Саске, давай же. Это просто тупые волосы. Тебя ведь тянет блевать, когда ты обнаруживаешь, что волосами забит слив ванной? Или когда находишь волос в еде? Или когда смотришь на не вычищенную расчёску? Тогда почему это — тебя возбуждает? Почему ты хочешь касаться волос Итачи руками? Почему хочешь приблизиться и понюхать как следует? Впрочем, они и отсюда пахнут восхитительно: чем-то ненавязчивым, цветочным или травяным — я не разбираюсь в запахах. Но мне просто нравится. Свежо и чисто. Влажно. Соблаз… нительно? О боги. Меня коротит. Я делаю вид, что всё в порядке, дышу ровно. Продолжаю сушить и где-то на середине своего занятия слышу одобрительное мычание от Итачи, а потом… — Переключай на двойку. Я легко подчиняюсь. Фен шумит громче, и появляется чувство, будто этот шум в синхроне с закипающей внутри меня бурей. В который раз глотаю тяжело слюну, и волосы Итачи медленно преображаются, становятся такими, какими я их знаю — волосами, на которые я… (как же стыдно) дрочу. Это нелепость. Сидеть так близко к Итачи, сушить его голову и вспоминать о своих несчастных сессиях мастурбации. У меня на секунду вспыхивают щёки: мне кажется, он может прочитать мои мысли. Особенно когда они столь яркие, насыщенные и непобедимые, и когда мы сидим так близко, пусть и не лицом к лицу. — Мм, ты хорошо справляешься, — вдруг лениво хвалит меня Итачи сквозь шум, но лучше бы я этот бред не услышал. По коже бегут мурашки. — Если будет удобнее, можешь оставить расчёску и досушить просто так. Просто так? Что он имеет в виду под «просто так»? Мой мозг не работает, и я опять механически следую инструкции, игнорируя коварное «если». Аккуратно откладываю расчёску на кровать рядом с собой. Немного мнусь в дискомфорте от долгого стояния на коленях, пусть и матрас мягкий, но это ощущение растворяется так же быстро, как я его осознаю. Потому что я убрал расчёску, устроился заново, с новыми силами и?.. Что теперь? Я должен?.. Времени на раздумья нет, иначе — подозрительно. Собираю волю в кулак, заставляю затихнуть всполошённые нервы и робко протягиваю руку. Касаюсь осторожно. Кладу волосы Итачи на ладонь и уже знакомым жестом веду феном поверх, позволяя тёплому воздуху забрать остатки прохладной влажности. Они мягкие. Не побоюсь этого слова — шёлковые. Рассыпаются, струятся по моей коже, и мне быстро становится трудно дышать. Боже, я хочу прикасаться к ним вечно. Чем Итачи пользуется? Что он с ними делает? Уже предвкушаю: как только Итачи уйдёт, я буду дрочить. Долго и насыщенно. Теперь я знаю точно, какие его волосы на ощупь, и пока они ещё близко — я не могу остановиться, не могу перестать трогать. Шевелю рукой с феном бездумно, на автомате, а сам ласкаю пряди Итачи, слабо сжимая их в пальцах на середине и отпуская у кончиков, чтобы начать путешествие заново. Перед глазами сладко мутнеет, плывёт, будто это мираж. Я нежно убираю его непросушенные волосы спереди, ненавязчиво касаюсь лба, висков. Заправляю растрёпанные волоски за уши, и пальцы начинают подрагивать от интимности этих жестов. Внизу живота вяжется плотный узел. Мне горячо, но Итачи молчит, ни о чём не подозревая, и фен шумит ровно, без перебоев. А я получаю какой-то внеземной кайф, проделывая одни и те же движения снова, и снова, и снова. — Думаю, уже хватит. Можешь выключать, — слышу я наконец от Итачи, но нахожусь в таком глубоком трансе, что даже не сразу его понимаю. Но в конце концов до меня доходит. Уже хватит, выключать — значит… Всё. Зэ энд. Финита. Наигрался, Саске, отдавай обратно. Я разочарованно выпутываю пальцы из его сухих волос и неохотно выключаю фен. Моё тело вибрирует, и в тишине я чётко чувствую, как сильно успел накалиться. Свободные шорты не выдают полувставшего члена, но я болезненно осознаю его там, в тесноте под мягкой тканью боксеров. Ощущаю томное, приятное желание, текущее вязко под кожей. Мне плохо. В мыслях лишь одно: «Итачи, прошу, уходи и забирай с собой всё это безобразие. Дай побыть одному и тихо похныкать в подушку, шуруя кулаком в трусах». Но Итачи как назло уходить не торопится и вдруг, запустив руку в карман штанов, протягивает мне назад резинку для волос. Уставившись на эту маленькую безобидную вещь как на врага, я абсолютно не втыкаю: чего ещё он от меня хочет? — Раз у тебя так хорошо получилось высушить, сделаешь мне хвост? И я не знаю, за что зацепиться. За то, что у меня «хорошо получилось», за то, что Итачи делает хвост даже на ночь, или за то, что теперь я могу трогать его волосы ещё? Да-да, трогать ещё… Только теперь уже фен шуметь не будет. Итачи наверняка услышит мои прерывистые вздохи и то, как я облизываю губы. Причём неважно, сидит он ко мне спиной или нет. Мой брат — опасный человек: он говорит мало, но слышит всё — так мне кажется. А может, я просто параноик. В итоге из моего рта вырывается раздражённое, издевательское: — Тебе ещё массаж головы, может, организовать? Но Итачи воспринимает предложение серьёзно и лишь слегка пожимает плечами. — Если хочешь. Во рту разом становится сухо, и язык противно липнет к нёбу. — Ты серьёзно? — пытаюсь звучать ещё злее, но голос неестественно хрипит. Краснею, прочищая горло. Боже. Как будто бы он всё знает. Но Итачи не подаёт никаких подозрительных знаков — лишь вздыхает со скребущей душу меланхолией и признаётся: — Просто… Это первый раз, с тех пор как я приехал, когда мне не кажется, что ты хочешь меня придушить. Или чтобы я поскорей от тебя отвалил. Стоп. Что? Его слова хлещут меня, как плётка, оставляя горящий, болезненно ноющий след меж рёбер. Внезапно. А я даже не знаю, как описать теперь свои чувства. Сожаление? Может и оно. Хотя ещё мне точно становится стыдно — за себя. За то, что согласился на сушку волос из-за своих тараканов, а не из-за попытки сойтись, и за то, что из-за тех же тараканов у нас с Итачи никак не клеится. — Что за бред? — в итоге бормочу я. — Я никогда не хотел тебя придушить, — (подёргать за волосы — да, но точно не душить). — Но хотел, чтобы я свалил? Я рад, что он сидит ко мне спиной: я бы не выдержал такой разговор лицом к лицу. — Нет… — неуверенно отрицаю, прекрасно понимая, что ответ похож на ложь. С тем, как я себя вёл, как избегал его, как боялся лишний раз на него взглянуть и не знал, о чём говорить в его присутствии. — Я не пытаюсь тебя в чём-то обвинить, Саске, — сжаливается быстро Итачи, пока воздух не загустел от напряжения. — Я просто хочу сократить расстояние между нами, вот и всё. Понимаешь? Я понимаю. Я тоже хочу. Даже больше, чем ты можешь себе представить, Итачи. И это проблема. — Ну… — на словах я теряюсь. Правда не знаю, что сказать. Таких откровенных разговоров у нас с ним ещё не было: даже в период, когда мы стали отдаляться, никто из нас не пытался аккуратно вскрыть проблему и сгладить острые углы. Я — потому что был тупым подростком, голова которого и так полнилась проблемами; подростком, который отрицал всё, что говорили вокруг и что выбивалось из его представлений. А Итачи… Наверное, ему было просто не до этого, да и я бы уже не понял. Так могла ли у нас быть другая история? — Ты хочешь, чтобы я ушёл? — наконец прямо спрашивает Итачи. Он смелый. Не любит ходить вокруг да около, а я при такой прямоте не решаюсь на спасительную ложь. Отрицательно мотаю головой, но запоздало соображаю, что он меня не видит. — Нет, — хриплю опять. — Но я устал так стоять на коленях и… Если хочешь, чтобы я возился с твоими волосами, надо как-то по-другому. Язык как заколдованный шевелится во рту сам по себе, и связки формируют звуки против моей воли. Я не знаю, что я несу и зачем, ведь я должен прогнать Итачи. Несмотря на его трогательные откровения, несмотря на зуд в ладонях, который говорит мне, как сильно я хочу трогать и гладить. И даже несмотря на жар в груди, который тянет меня ближе к брату, к его запаху и голосу, к его коже и его теплу. Я должен согласиться: мне всё это не нужно, у меня полно дел, я хочу спать. Но эта лживая чушь рвётся в клочья, горит, растворяется прямо в черепной коробке — и я не в силах остановить процесс. Я не в силах остановить Итачи, который без вопросов кладет резинку для волос на покрывало, а сам аккуратно сползает на пол и прислоняется к краю кровати. — Так лучше? — он оборачивается, глядя на меня через плечо, снизу вверх, и вопрошающий взгляд чёрных глаз запускает новую волну паники в моём кипящем мозгу. — Нормально, — сухо отвечаю я, скрывая эмоции. Стараюсь не тупить, устраиваясь сидя на краю постели, но туплю всё равно: реальность не регистрируется, код не совпадает с ключом, будто в мозгах у меня произошла ошибка. Ошибка — это Итачи, который немыслимым образом попал ко мне между ног. И мало того — теперь, если он захочет, сможет легко откинуться назад, коснувшись живота макушкой, или приткнуться щёкой к моему голому в задравшихся шортах бедру. Я вспыхиваю от этих мыслей. Нет-нет-нет. Одна лишь его поза заставляет немягкий член в моих трусах дрогнуть и окрепнуть сильнее. Я конкретно попал, влип по самое не балуй. Я уже чувствую, как волосы Итачи, упавшие на плечи, слегка касаются ног. — Ладно, эм, — намеренно громко объявляю я, но торможу, не зная точно, с чего начать. — Можешь не торопиться, — кивает Итачи. — Мне так даже удобнее. Он комфортно устраивается на мягком коврике перед кроватью, ёрзает, а я не могу перестать думать о том, что его волосы в паре сантиметров и в двух слоях одежды от моего члена. Какой же я больной. Какой я ненормальный. Мне хочется себя треснуть, или сразу пристрелить, чтобы не участвовать во всей этой неловкой секс-комедии. Но в зоне досягаемости нет пистолета. Есть только Итачи и его волосы, всё ещё волшебно мягкие, гладкие и прямые. Они похожи на заколдованный водопад. Чёрная магия. Чтобы притягивать злое и порочное — меня. Совращать сильнее, дразнить и не давать забыть о соблазнах. А я… А что я? Потерявший волю, тянусь. Забытая резинка лежит рядом со мной на кровати, но я даже не думаю о ней: сперва ведь я обещал ему массаж, так? Да помогут мне какие-нибудь боги. Запускаю руки в прохладу его волос и зарываюсь вплоть до основания пальцев. Пряди окутывают тыльную сторону ладоней, кисти; я ощущаю тепло его головы и оставшуюся в глубине даже после сушки влажность. Дыхание обрывается в глотке, и я едва держусь, чтобы не пискнуть, не застонать неловко. Закрываю глаза, хмурясь от запретного удовольствия. Как хорошо, что Итачи не видит меня. Может, он тоже сейчас сидит с закрытыми глазами? Наслаждается? Я давлю подушечками на упругую кожу у корней, массирую медленными мелкими кругами. Боже, совсем не могу дышать. Хочу чувствовать, как его волосы окутывают мои самые сокровенные места. Как они щекотно липнут к горячей головке члена, ласково оплетают ствол. Они… твою мать, как они безупречны! Я мог бы поставить алтарь или открыть секту для поклонения. Раз коснувшись обеими руками, без фена и расчёски, я уже не в состоянии размышлять хоть каплю трезво и вынужден бороться с целым потоком великолепных эротических картинок в голове. Я раздавлен. Повержен. Насыщаю волосами Итачи осязательную память, глажу их по всей длине, до затылка, до верхней части спины и плеч… — Мм, у тебя талант, Саске, — неожиданно хриплым голосом хвалит брат, и всё внутри у меня поджимается, замирает. Низ живота стягивает крепче — я возбуждаюсь как фрик. Моё желание острое и тяжёлое, но оно всё ещё набухает, не цветёт в полную силу. Внутренние блоки не дают мне расслабиться, и я слишком мало дышу, чтобы крови хватило кислорода прилить ко всем неправильным местам. — Первый раз это делаю, — почему-то выходит полушёпотом, с придыханием. В воздухе меж нами слишком много интима, пряности, и меня это пугает до безобразия. — Хотя это, кхм… странно. Зачем тебе такие длинные волосы? Окей, правильно, молодец. Нужно поговорить о чём-то нейтральном. То есть, не нейтральном, но это лучше, чем тишина. Намного лучше. Итачи усмехается, откидываясь немного назад, и я осмеливаюсь открыть глаза, чтобы хоть мельком посмотреть на него. Да. Веки брата и правда опущены, лицо расслаблено. А мои руки… они прямо там, перепутанные с чёрными прядками, шевелятся и массируют, будто существуют сами по себе. Будто они не мои вовсе. Или это я на секунду вышел из тела, потеряв от переизбытка впечатлений контроль над духом. — Я люблю свои волосы, — лениво, уже почти сонно отвечает Итачи. И я понимаю, господи, как я понимаю. Люблю его волосы тоже. — Мне нравится их отращивать, ухаживать за ними… Да и потом, мне идёт такая длина. — Мм, — мычу я невнятно. Но Итачи не пропускает звук мимо ушей. Вздёргивает бровь, не открывая глаз, и спрашивает: — Тоже думаешь, что мне лучше с длинными? — Я не помню тебя с другими, — отвечаю тихо, стараясь этим разговором отвлечь самого себя от происходящего между ног. — Да, — понимающе вздыхает Итачи. — Это верно. Я стригся покороче однажды в Америке ради эксперимента, но быстро пожалел. К счастью, бо́льшая часть отросла за несколько месяцев. По-моему, в тот год я даже не приезжал на праздники из-за учёбы, так что… Конечно, ты не помнишь. Упоминание Америки отчего-то оставляет противный осадок в груди. Я вспоминаю, откуда это началось, и — да, если бы не наше отчуждение, я бы и не стал воспринимать Итачи как… Ну, как я воспринимаю его сейчас. Не позволил бы себе баловаться с его волосами и думать об ужасно не-братских вещах. Или это просто у меня в генах? Это — безумная программа против всех ценностей общества, с которой я родился? Так или иначе, отматывать назад уже поздно. — И тебя не дразнили из-за этого в универе? — продолжаю я сыпать вопросами. — В смысле? — Ну там… Якобы ты как девчонка или как… гей, — я немедленно прикусываю язык. Вау. Обалденно. Высший класс. Добавь сюда больше неловкости, Саске. Но Итачи только смеётся искренне, и я чувствую, как подрагивают его плечи. — Боже, Саске. Это ведь Калифорния. И в Стэнфорде я учился с людьми, у которых были достаточно широкие взгляды на мир. Они бы никогда не опустились до глупых стереотипов. Хотя, признаю, второе утверждение не было бы далеко от правды. И всё равно это не оскорбление. Второе утверждение… Не сразу сообразив, про что он, пытаясь немедленно стереть из памяти сказанную чушь, я зависаю и даже на время перестаю массировать ему голову. Он про… «как гей»? Недалеко от правды? — В смысле недалеко от правды? — резко спрашиваю я. Даже слишком резко, судя по тому, как каменеют плечи и спина Итачи и как он в дискомфорте перестраивается на полу. Меня же тема захватывает так, что я намеренно не обращаю внимания на его напряг и почти перестаю уделять внимание волосам. — Я бисексуал, Саске. Он говорит это нормальным ровным тоном — констатирует факт. Не признаётся нервно, не боится; он явно не из тех, кто недавно вышел из шкафа. Значит, о его ориентации знают. Значит, это… такая же часть его, как длинные волосы. Но почему я, чёрт дери, слышу впервые?! — Оу, я… не знал, — выдыхаю то ли обиженно, то ли расстроенно. — Правда? — удивляется Итачи, но его плечи с новым вздохом расслабляются опять. — Видимо, мы отдалились сильнее, чем я думал. Я пытаюсь не напоминать себе, что это моя вина. Полностью моя. Прочищаю горло. — И что, даже родители… — Только мама, — сразу качает головой Итачи. — И она попросила не говорить отцу. Сказала, что бисексуальность не гомосексуальность, поэтому незачем его зря беспокоить. Конечно, сперва меня это задело, и я мог бы признаться назло. Но потом я вспомнил, в какой консервативной среде вырос наш папа. Даже если он примет, ему будет трудно. А я, в конце концов, всегда больше думал о карьере, чем о личной жизни. Кто знает, как всё обернётся… Сердце у меня в груди бьётся неистово. Это так сюрреально — слушать, как Итачи говорит о своих предпочтениях; осознавать, как у него дела на личном фронте. Я был так зациклен на его волосах, что напрочь забыл о том, насколько мой брат привлекателен в целом. Интригующий, всегда упорядоченный, ухоженный, целеустремлённый и эмоционально устойчивый. За ним должны бегать толпы — и парни, и девушки. Даже я, его глупый младший брат, с удовольствием встал бы в очередь, но для меня там просто нет места. От этой горькой мысли в желудок прокрадывается тошнота. Я не хотел это знать. Не хочу. Я не хочу в который раз мечтать о возможностях и разбиваться о дно реальности. У меня тупой кинк на длинные волосы — у Итачи длинные волосы, но он мой брат; я думал, что Итачи привлекают только девушки — ему нравятся и парни тоже, но он всё ещё мой брат. От резко вспыхнувшей злости на судьбу не замечаю, как сжимаю пряди Итачи и неаккуратно тяну их на себя. Он ахает. — Саске? — Прости, — прихожу в себя быстро и ослабляю хватку. Чёрт. — Так, эм… ты что, правда встречался с парнями? Сначала Итачи лишь неопределенно мычит. А потом выдаёт: — Шисуи. Я встречался с Шисуи. Я в который раз замираю в шоке. Вечер глобальных открытий, лучше не скажешь. Возможно, мне стоило раньше вытащить голову из задницы и поспрашивать Итачи о жизни. Иначе я бы не сидел тут сейчас и не чувствовал, как мозг медленно растворяется в черепе, испаряясь через уши. — Э… — Вообще-то, я думаю, это из-за наших отношений всё так… испортилось, — Итачи глубоко вдыхает через нос, — и у нас ничего не получилось. Там, в Америке. — И ты вернулся, — осторожно добавляю я. Хрупкая тема. Я ничего не знаю о неудачах Итачи после универа и об их с Шисуи прогоревшем общем деле. Но штука явно была серьёзная. Бросить жизнь в чужой стране и вернуться на родину, попроситься обратно под крыло отца, наступив на горло гордости… Неужели всё отчасти потому, что они были любовниками? — Да, — тихо подтверждает Итачи. А потом: — Ты остановился. Я очухиваюсь, и мои руки у него в волосах послушно оживают. Что ж, хотя бы из-за шокирующих подробностей жизни Итачи, я перестаю болезненно ощущать возбуждение. — Это… Может, тупой вопрос, но если вы расстались или что-то такое, почему не получилось продолжить с бизнесом? Необязательно же, ну… так остро относиться. Нужно и о будущем думать. Итачи снова тяжело вздыхает и перестраивается у меня между ног. Склоняет голову вбок, а потом — как я боялся — аккуратно ложится щекой мне на бедро. Я невольно напрягаюсь, но сопротивляться давно бессмысленно. Заботливо собираю его волосы к правому плечу и позволяю своей ноге быть для Итачи подушкой. Наверно, это было бы мило, даже трогательно, если бы не… если бы тут сидел не Итачи. Когда я уже перестану быть на взводе? — Что ж, всем известно, в бизнесе вообще нет места эмоциональной привязанности. Мне кажется, в глубине души я с самого начала знал, что всё кончится плохо. Я тоже виноват. Но в основном… Это Шисуи, — продолжает тихо, под стать атмосфере, Итачи. — Когда мы потерпели неудачу во второй раз, он сразу захотел всё прекратить. Вообще всё. Я говорил ему о последствиях, предлагал альтернативы, но что-то взбрело ему в голову… Не знаю. Он не хотел меня слушать, затаил какие-то неясные обиды. Накануне разрыва мы уже часто ссорились, как будто перестали понимать друг друга. Он ревновал меня к каждому столбу, а я слишком устал его убеждать, что мне больше никто не интересен. В конце концов, мы оба выгорели. Но я по-прежнему смотрел в будущее, а он застрял у себя в голове. Думаю, у него накопилось много нерешённых проблем с самим собой, хотя сейчас это уже неважно. Я не ищу ему оправданий и даже до сих пор не уверен, что простил. Вообще-то… Пройдёт ещё много времени, прежде чем я снова научусь кому-то доверять после него. Тяжело привыкать снова полагаться только на себя. Я больше не делаю массаж. Просто глажу его по волосам, ласково прочёсывая пряди, слушая его голос, его плавную, немного спутанную расслаблением и меланхолией речь. Сглатываю и думаю, сколько же всего я намеренно упускал из виду, сколько всего не хотел знать. В груди ноет, но боль не то чтобы меня тяготит: в ней есть что-то сладкое, будто даже исцеляющее. Как боль от укола, который — ты знаешь точно — принесёт облегчение. Я с удивлением понимаю, что мне нравится узнавать Итачи. Пусть оно и губительно, пусть его истории заставляют меня хотеть сильнее. Да, теперь я думаю, как было бы сейчас приятно и уместно поцеловать его закрытые глаза, пушистые ресницы, погладить его уши, пощекотать нежную кожу под подбородком и заставить его улыбнуться. Отвратительно. В кого я превращаюсь? И как это остановить? — Мне жаль, что ты больше не можешь никому доверять… — говорю я вполголоса простое, банальное. Хотя мне правда жаль. Со мной такого не случалось, но я как-то чувствую его тоску. Может, это что-то вроде потерянной, но не исчезнувшей бесследно братской связи? — Ну, не совсем никому, — вдруг оживляется Итачи. — У меня есть вы. — Мы? — Мама, папа и ты. Я моргаю, не понимая до конца, что он имеет в виду. — Я? Пф. Хочешь сказать, что доверяешь мне? — спрашиваю с сомнением. Но Итачи согласно мычит и больше ничего не добавляет, будто это очевидно. Само собой разумеется. Я кривлю губы, почему-то вдруг уверенный, что он так надо мной издевается. Пытается польстить? Показать мне, какой он добрый, благородный и великодушный и какой несправедливый, жёсткий, упрямый я? — С чего тебе мне доверять? — ощетиниваюсь, пусть и понимаю, что уже рушу интимную атмосферу вокруг нас. Просто… Да — с чего бы? Если бы он знал, о каких отвратительных вещах я способен думать, он никогда бы даже ко мне не приблизился — не то что заводил разговоры о доверии и делился неудачами в жизни. — Потому что ты моя семья, — спокойно отвечает Итачи. И всё. Моего печально-влюблённого настроения как не бывало, будто кто-то снова залил мне раскалённой лавой грудь. Злость. Как же мне знакомо и как меня достало это чувство. — Мало ли что я семья, — мой тон становится жёстче, я сам слышу. Пальцы тоже перестают быть нежными, а потом и вовсе оставляют волосы Итачи. Я слепо нащупываю рядом с собой резинку и собираюсь было начать затягивать ему хвост, но Итачи сразу реагирует. Отрывает голову от моего бедра, разворачивается полубоком и останавливает мою руку. — Саске. Что такого я сказал? Сердце пропускает удар. Я наконец-то вижу его лицо, и мне опять неловко, оттого что он сидит вот так у меня между ног. Я больше не хочу думать о нём и о всяких там шансах. Особенно теперь, когда его волосы растрёпаны (только расчёсывал зря, когда сушил) и он выглядит слишком открыто, уязвимо, глядя на меня снизу вверх. И действительно, думаю я, что такого он сказал? Да ничего. В том-то и дело: он сказал всё правильно. Мы семья. Кровные узы и прочая лабуда, а не то, что у меня творится внутри от одного на него взгляда. Меня мутит. — Ничего, — отвечаю как есть. Но выражение моего лица Итачи явно не удовлетворяет. Он поднимается с пола, опираясь на моё колено. Я помню о повреждённой руке и ничего не говорю — рефлекторно даже дергаюсь помочь, но останавливаюсь в последний момент. Лучше он сам. Он сам. Садится на кровать со мной рядом, и вид у него почти сонный, немного рассеянный. Я даже замечаю полоску-след на его щеке от складки моих шорт. Волосы слегка распушились по обеим сторонам ото лба. Чёрная футболка чистая, но не глаженная, и я в секунде от того, чтобы запрокинуть голову к потолку и крикнуть вникуда: «за что?». — Я знаю, о чём ты думаешь, — вдруг объявляет Итачи, тихо и отчего-то виновато. А меня тут же бросает в пот; я незаметно смотрю вниз, переживая, что показался сквозь шорты стояк, когда я был на пике наслаждения волосами. Боюсь: вдруг Итачи заметил, пока мы не начали говорить по душам? — Да? — выдыхаю нервно. Итачи кивает. — Ты думаешь: как я могу говорить, что доверяю тебе, когда ты сам мне доверять не можешь? Наверно, ты уже и не чувствуешь меня своим братом, — он грустно усмехается. — Мы стали почти чужими друг другу, пока я был далеко, и я знаю, Саске. Я знаю, почему ты злишься на меня. Почему ты обижаешься. Всё это нормально. Но я хотел… Я хочу, чтобы ты знал: я по-прежнему люблю тебя и… — Нии-чан. Не надо, — я вдруг захлёбываюсь словами и в панике называю его так, как не назвал ни разу за последние месяцы. Я уже давно так не терялся. И давно сквозь меня не проходило такое электричество, будто я услышал что-то жуткое, невероятное, невообразимое. «Я по-прежнему люблю тебя». Мне вдруг хочется плакать. Чувствую себя эмоционально неуравновешенным дерьмом: то собираюсь дрочить, то порываюсь выгнать, то тянет обнять, то руки чешутся треснуть его по щеке. Не знаю. Итачи… Какого хрена с ним всё так сложно? Я шмыгаю носом: резкий звук в нависшей над нами тишине. Это не всхлип. Я не плачу на самом деле — просто внутри всё дрожит и ломается. Сжимаю покрывало в пальцах сильней, а на ладонях — всё ещё фантомный след от его волос. Это ощущение я уже ни с чем не спутаю. Но будет ли оно мне ещё когда-нибудь доступно? И дело даже не в том, разрешит ли мне Итачи — конечно, он разрешит. Он ничего не знает: думает, что пытается наладить связь, и всё у нас однажды станет чудесно. Нет-нет, я говорю о себе. Позволю ли я себе? Ведь это будет жестоко — давать Итачи надежду на сближение, поощрять его попытки быть хорошим старшим братом, а на самом деле… Я не хочу так. Не хочу врать, но признаться не могу тем более. Остаётся лишь вытравить как-нибудь заразу и, может, однажды хоть что-то получится? — Саске… — Знаешь, ты прав. Я так и думаю. И если ты хочешь побыть классным и понимающим братом, разбрасываться всякими «я люблю тебя», делай это в другом месте. Не со мной. Потому что я… — Ты даже не хочешь дать мне шанс? — Итачи меня обрывает, осторожно кладя здоровую руку на плечо, и тело прошибает дрожь. Чёрт, я не смогу. Ведь это тоже ложь. Что ни возьми — всё ложь, когда мне отчаянно нужно скрыть правду. — Я не… — Я уехал учиться не потому что хотел поскорее от вас избавиться. Я хотел увидеть мир, бредил Америкой и знал, что справлюсь с учёбой заграницей. Так всё и случилось. У меня вышло, до поры до времени. Но это не значит, что все эти годы я не скучал, и это не значит, что мне не больно, когда ты снова и снова меня отталкиваешь. Саске, пожалуйста… Со мной обязательно что-нибудь сейчас случится. Я взорвусь. Чувствую, как собирается, копится под сердцем топливо для бомбы. Когда ядро переполнится — внутри всё разлетится на части, и я совершу какую-то дрянь. Я проходил через это. Когда давил отец, когда доставали друзья, когда выносили мозг преподаватели. Но сейчас… Это бомба с неизвестным содержимым. Понятия не имею, какой она нанесёт урон и что вылетит из моего рта или что сделают мои руки. — Что ты хочешь от меня? — хмурюсь я почти по-детски, а горло скребут совсем другие, взрослые слова. — Чтобы я дал шанс? А смысл? Ты всё правильно понял: мы слишком разные, мы чужие, у нас не осталось ничего общего, кроме родителей, и всё равно ты опять скоро свалишь. Зачем пытаться? — И ты что, совсем не хочешь? Не хочешь меня в своей жизни? — тихо спрашивает Итачи, пытаясь заглянуть в глаза, но я старательно отвожу их. Хочу. Я хочу, как последний придурок, и даже больше, чем в жизни, хочу везде, с ним, в нём, но это ведь совсем уже болезнь? Никогда я такое не скажу. И даже тот факт, что этот бред сейчас у меня в мыслях, ужасает до холода в костях. Его не было раньше. Не зря я избегал оставаться с ним наедине, сближаться, откровенничать. Вот до чего меня довели буквально пара тихих часов плюс его компания. — Саске. Посмотри на меня. Он просит уже открыто, но я упрямлюсь. Уткнувшись носом себе в плечо, прячу лицо, но Итачи не сдаётся: его рука скользит мне на шею, а потом — нащупывает подбородок и силой пытается повернуть. Я мог бы отмахнуться. Встать с кровати, выйти за дверь, сбежать, но именно так — просьба на меня действует. Я слушаюсь. Следую за его мягким, но настойчивым прикосновением, и это очень плохо. Вся эта атмосфера — плохо. Его близость — плохо. Мои мысли — плохо, плохо вдвойне. Я смотрю на Итачи, и взгляд его тёмных глаз с бликами оранжевой лампы на прикроватной тумбе мгновенно впивается иголками в душу. Так много в нём — обычно нечитаемом и строгом — мольбы, вины, отчаяния. Неужели ему так важно, чтобы я пошел навстречу? Неужели он и правда страдает, оттого что я отказываюсь сокращать меж нами расстояние? Если честно, об этом я ещё не думал. Не думал, что тоже причиняю ему боль. А ведь мне стоило бы, ведь сейчас он такой… печальный. Я не хочу, чтобы он был печальный, но, наверное, исправить это вообще не в моих силах. — Почему ты так сильно злишься на меня? Я просто не понимаю. Скажи мне, и я обещаю, что перестану пытаться. Даже если это глупо, я всё равно хочу зна… Всё происходит, как во сне: расплывчато, бредово и бессмысленно. Вот я сижу и слушаю Итачи, а вот я — делаю рывок и накрываю его застывший посреди фразы рот своим. Эти губы. Они мягкие, сухие, тёплые. У них слабый мятный вкус зубной пасты, и мне вдруг так приятно целовать Итачи, так уютно и правильно, что ни о чём другом я думать уже не могу. Мозг вылетает, там вирус, и данные из папок «почему нельзя делать это с братом» и «что будет, если ты скажешь правду» удалены, украдены, выжжены с диска. Данных нет, границ и запретов — тоже, и меня всего прорывает. Чувствую, как трещит по швам душа, будто с самого её дна на поверхность наконец проливается искренность. Истинные эмоции. Всё сказано этим резким, нелогичным, односторонним поцелуем. Итачи не отталкивает меня, но и не отвечает, а я в панике отскакиваю сам, когда помутнение проходит так же резко, как началось. Боже. Что я вообще творю? Пульс скачет сумасшедше. Уже не новое чувство, но теперь меня буквально штырит от адреналина. Лоб кроется испариной, а на щеках — огонь. От шока мой рот приоткрыт, и я заведённо дышу, съезжая задницей по матрасу ближе к изножью кровати, дальше от Итачи. Будто это он меня сейчас поцеловал, а не я его, и будто мне стало по-настоящему мерзко, а не ему. Чёрт, пожалуйста, пусть я сплю, пусть этого не было, пусть Итачи свалится от ужаса в обморок и забудет навсегда, что это случилось… Но чудес не бывает. Тишина проглатывает, превращает меня в безумца, наблюдающего картинки, которых нет. Потому что мне кажется, Итачи подносит свою здоровую руку к губам и аккуратно их трогает, будто не может поверить. И на лице у него изумление, но не отвращение. И на щеках у него нежный лёгкий румянец. Он такой красивый, такой растерянный, а я — ошалелый, пьяный и больной. Это мираж? — Вот твоя правда, — хрипло выдаю я, а в мыслях вспышкой — наш поцелуй. Может, в первый и последний раз, но я не могу не подумать вдруг, что оно того стоило. — Доволен теперь? — Я быстро закрываюсь обратно в свою скорлупу, говорю с горечью: — Всё как ты сказал: я не чувствую тебя своим братом. Не чувствую, и всё тут. Так что… Хватит. Хватит тебе пытаться. Итачи опасно молчит, не отрывая пальцев от мокрых губ. Мне хочется, чтобы он бросил мне злой взгляд. Чтобы скривил в отвращении рот, помотал разочарованно головой и вышел из комнаты, негромко хлопнув дверью. Мне хочется, чтобы наши пути наконец разошлись и я смог перестать себя мучить жалкими, никак не исчезающими надеждами, но… ничего не происходит. Его молчание расплющивает, и я не могу пошевелиться, даже когда так сильно хочу сбежать. — Хах, — наконец выдыхает Итачи, будто ему потребовалось чуть больше времени отойти. Ну всё. Теперь точно конец. — Вот, значит, как. И давно это у тебя? Я скованно пожимаю плечами, чувствуя груз, свалившийся на них. — Где-то месяц. — Месяц, — повторяет Итачи. — Примерно. Он обращает свой пристальный взгляд на меня, изучает, пытается что-то понять, но я на этот взгляд не отвечаю. Слишком трушу. — И поэтому ты меня избегал? В ответ — пожимаю плечами снова. Прямо не верится, что вся правда вывернулась наружу: так нелепо, так… неожиданно. Всё время, что я хранил страшную тайну, становится бессмысленным, а мир вокруг переворачивается с ног на голову. Я в параллельной вселенной, точно. Но если я застрял в ней, непременно должен быть путь обратно: туда, где Итачи совсем-совсем ничего не знает о моих причудах, или туда, где я не испытываю к нему влечения вовсе. Вернуться. Я хочу вернуться. Пожалуйста, пусть я вернусь. — Я… надеялся, что ты так и не узнаешь. До переезда. И вообще никогда. Хотя уже пофиг. Зато у тебя появился ещё повод уехать, — бездумно говорю первое, что приходит в голову, нервно царапаю ногтями ткань покрывала. На взводе. Итачи недоумённо хмыкает. — Я же сказал, у меня не было поводов уехать. Кроме того, что я хотел выбраться за пределы Японии. Ни родители, ни ты… — Значит, теперь повод будет! — взрываюсь я, сжимая руки в кулаки. Я не могу так больше — сидеть, делать вид, что всё нормально и мы можем спокойно поговорить, разрулить ситуацию. Я даже подрываюсь с кровати, вставая на ноги, но не знаю, куда бежать. Внутри кипит паника. — Саске, успоко… — Успокоиться?! — от негодования я даже поворачиваю голову и смотрю на него. — Хотя бы сбавь тон, — вздыхает Итачи, и мне от его умиротворённой рожи просто тошно. Румянец быстро сошёл с его щёк, а губы высохли, и теперь он выглядит почти так же, как до поцелуя: такой же сонный, такой же расслабленный. — Да ты… ты хоть понимаешь, что происходит?! — шиплю я вполголоса. Пусть хочется орать, я помню о родителях и не хочу, чтобы они услышали, подумали, будто мы ссоримся. — Понимаю, — кивает Итачи, приглаживая волосы рукой. Они ещё растрёпаны после массажа, но я стараюсь не обращать внимания на этот жест, не даю себе отвлечься от разрушительной сути. — Я понимаю, что ты слишком много об этом думал и слишком сильно себя винил. — Да… да причём тут!.. — я даже не могу найти слов. Итачи будто напрочь игнорирует корень, глубину проблемы. — Конечно, я думал, и конечно, я винил себя, ведь… — Всё не так страшно, как кажется на первый взгляд, — настойчиво качает головой Итачи, начиная слегка терять терпение. Но лишь слегка. А во мне вот терпения ноль; на секунду и вовсе хочется его придушить. Он даже не пытается осознать, издевается надо мной, или это способ психологической защиты? — Не так страшно? — у меня чешутся руки, у меня горят щёки и вздымается от неровного дыхания грудь. — Вот это, — я машу пальцем между нами, намекая на связь, — по-твоему, не так страшно? В ответ мне взгляд Итачи неожиданно становится жёстче и строже. Он по-деловому выпрямляет спину, склоняет голову вбок, хмурится и говорит: — Я всё понимаю, но хватит бегать от себя, Саске. Что бы ты ни чувствовал, нужно об этом подумать, а не ждать, пока тебя отругают и накажут. Сядь. Хах. Его хлёсткие слова парализуют меня, а новая поза — настораживает. Я снова вспоминаю, каким он успел стать там, в Америке: независимым, хладнокровным, способным взять любую ситуацию под контроль. Он пользовался этими доминирующими штучками в разговорах с отцом, когда тот уходил не в ту степь по поводу его неудач и провалов; он менял тон голоса, когда решал вопросы по телефону, не оставляя собеседнику лазеек для отказа и поводов для возражений. Он был таким для меня в первые дни после переезда. И ощущение резко разросшейся дистанции меж нами быстро охлаждает меня, заставив стушеваться. Я послушно сажусь обратно на кровать. Чувствую себя щенком, которого ткнули носом в место, куда он нагадил. А Итачи, будто поняв, что я воспринял его слова слишком остро, тяжело вздыхает, и голос его опять становится мягким: — Пожалуйста, давай поговорим. — О чём? — я бубню обиженно, сделав вид, что не понимаю. Но Итачи терпеливый: — О том, что тебя беспокоит. — Хн, — я опускаю глаза и нервно тру костяшки пальцев, положив локти на колени. — Тут уже и так всё ясно. Смысл? — Что ясно? — давит Итачи, и я раздражённо выдыхаю. — У меня сдвиг по фазе. Отклонение. Болезнь. Называй как хочешь. Но это всё равно должно пройти, когда ты уедешь, так что… Я не поднимаю взгляд, но слышу шуршание и чувствую движение матраса, будто Итачи меняет положение. Любопытство берёт верх, и я принимаюсь наблюдать за ним краем глаза: закинув ноги на кровать, он садится в позу лотоса и поворачивается корпусом ко мне. Моё плечо — на расстоянии в полвытянутой руки от него, но он не трогает, не пытается приблизиться вплотную. Просто сидит. И я сижу. — Расскажи мне всё по порядку, — просит он спокойно. Я вымученно запрокидываю лицо к потолку, прикрывая глаза. Мне так неловко, что пара предложений — и я сгорю к чертям от стыда. Я знал, что Итачи не белый и пушистый, но не настолько же изверг… — Что ты хочешь услышать? Я же сказал, когда ты уед… — Во-первых, хватит надеяться на мой отъезд. Я ещё здесь. И буду какое-то время, пока не заживёт рука, — он говорит, и я опять сутулю плечи, просев под натиском его безапелляционного тона. — Во-вторых, сейчас я просто хочу понять, что ты чувствуешь. Что происходит, Саске? С чего это вдруг началось? Я молчу. Молчу. Просто сил не хватает сказать, даже заикнуться, будто мне удалили связки или выжгли гортань. И тишина тянется, вьётся вокруг нас, как сотни коварных ядовитых змей: её нельзя нарушать, нельзя тревожить. Один шумный вздох, неверный звук — сразу яд, отравление, смерть. Но Итачи это всё до лампочки. — Хорошо, — по голосу я слышу, что он меняет тактику, и я заранее составляю себе план похорон, мысленно. На случай, если после наших разборок мне придётся выйти в окно. — Ты хочешь сделать это ещё раз? Я удивлённо поворачиваюсь, на миг забыв о смущении. Вскидываю брови. — Что? — Поцеловать меня. Хочешь ещё? Я раскрываю рот, но оттуда опять никаких звуков. Да что ж со мной такое? — Я… — У тебя есть другие желания? Я возбуждаю тебя? Тебе нравятся парни, но тебе не с кем набраться опыта? Саске. Просто скажи. Обещаю, что бы это ни было, всё останется только здесь, между нами. И я не буду тебя осуждать. Нет, нет, нет. На меня катит лавина; каждая фраза — хлёсткий поток стыдливого жара меж рёбер. И всё же с диким смущением на пару я решаю: Итачи прав и не прав одновременно. Да, у меня есть другие желания, да, он меня возбуждает, но за этим стоит больше, чем тупая похоть. Пусть сначала я запрещал себе так думать, пусть отказывался и гасил любые вспышки искренних чувств, сейчас-то уж всё очевидно. Я отворачиваюсь и складываю вместе дрожащие ладони, взволнованно прижимая их к губам. — Саске, прошу, не мол… — Волосы, — выпаливаю судорожно, хрустнув, сломавшись пополам под давлением. Итачи замирает. Как я и ждал, смотрит озадаченно; думает, не разобрал, не расслышал правильно. — Волосы?.. — Да. Ты спрашивал, с чего всё началось. Всё началось с твоих волос. Я поворачиваю голову на полградуса, бросая неуверенный взгляд, но реакция Итачи — почти такая же, как после поцелуя. Мгновенно вспыхнувшие щёки, изумление, растерянность в глазах. Он снова покраснел? Серьёзно? Смущён тем, что меня привлекает его шевелюра? Или ему стыдно, оттого что такая дикость может завести? — И… Ладно, хорошо. Как именно всё началось с моих волос? — аккуратно интересуется он. Но я вдруг слышу неподдельное, приглушённое лишь его сдержанностью любопытство: не чистое желание докопаться до правды, не отчаянную просьбу довериться. Он… правда хочет знать? — Ну… — смущение Итачи придаёт сил, но вместе с тем я понимаю, что ещё никому не говорил это. Не признавался. Не делился. Никогда. Блин, я в таком дерьме. Тревожно тру сбоку шею и прочищаю горло, чтобы не хрипеть. — Я давно уже… в общем, мне нравятся волосы. Длинные. Типа, это мой кинк. То есть, я… агрх, — злюсь на себя, за то что мямлю: терять-то всё равно больше нечего. Итачи хочет знать — пусть, чёрт его, знает. Может, мои признания заставят его осознать, насколько я долбанулся и насколько нам важно прекратить этот разговор. Здесь и сейчас. — Короче, меня заводят волосы. Обычно женские, сам понимаешь. Я ещё никому об этом не рассказывал и каких-то мудрёных штук в постели не пробовал, но я знаю, что мне иногда прямо крышу сносит. Вот и… с тобой тоже. Получилось. Звучит как бред, конечно, но ты хотел понять — попробуй теперь, — я усмехаюсь издевательски, пытаюсь его поддеть в наказание за настырность, но Итачи… Ему явно не до моих колкостей. Он просто смотрит на меня. Точнее — сквозь меня. И левой рукой, будто не отдавая себе отчёта, задумчиво касается своих спадающих по плечу прядей. Волосы начинают лениво скользить меж пальцев Итачи, кончики вздрагивают, щекотят его костяшки, и я, заметив, вдруг… залипаю. Слежу за каждым движением, как кот, перед которым дёргают фантиком на нитке. — И что… у тебя это до сих пор? — Итачи спрашивает дальше плоским тоном, почти как утверждение, будто ему вовсе плевать на ответ. Его взгляд рассеянный, а по лицу видно, что он полностью сейчас в своих мыслях, ищет что-то, анализирует, решает. Я понятия не имею, какие демоны просыпаются в его умной голове, но на секунду становится даже жутко. Я ёжусь. — В смысле «до сих пор»? Я же сказал, когда уедешь… То есть, не знаю. Это просто так не проходит. И не пройдёт, наверно. — Мм, — он неопределённо мычит, и я в конец теряю понимание ситуации. Всё это мне не нравится. Какая-то нестабильность. Неясность. Стыд опять оседает в груди, и я пытаюсь найти слова, чтобы закончить разговор, уйти от темы, попросить Итачи забыть и выпроводить его из комнаты. Но в последний момент, перед тем как я успеваю открыть рот, он выдаёт: — Я люблю, когда моим волосам делают комплименты, но это… это просто удивительно. Последние слова он почти шепчет. Ну всё. Я не сдерживаюсь и громко фыркаю, хотя внутри у меня возбуждённо спотыкается сердце, и начинает пьяно кружиться голова. — Удивительно? То, что я дрочу на твои волосы — удивительно? Это всё, что ты можешь сказать? — щёки густо заливает краска, но я не жалею о том, что спросил. Почему Итачи такой… нестандартный? Почему он до сих пор не сморщил нос в отвращении и не потёр устало виски, пытаясь переварить мои загоны? Единственное, что он продолжает делать — вот именно, удивляться. Чуть ли не восхищаться, так мне кажется. Может, я рисую себе эти выражения? Неправильно их интерпретирую? Потому что в следующий миг Итачи вскидывает брови, продолжая стеклянными глазами смотреть в пространство: — Ты дрочишь на мои волосы? — и этот изумлённый, непонимающий тон. — О господи, — я прячу горящее лицо в ладонях и неразборчиво бубню сквозь них: — Прошу, заткнись. — Нет, серьёзно. Это… правда? — Ты издеваешься? — я с хлопком опускаю руки на колени и смотрю на него почти умоляюще. Хватит мучить. Хватит допрашивать меня. — Извини, я просто… — Я уже всё сказал, и ты всё услышал, так что давай… Давай закончим этот разговор, окей? — я морщусь, сжимая пальцами переносицу. В висках начинает стучать: слишком много эмоций, много напряжения. Надо поспать. Выпить воды, сходить в душ. По привычке смыть с себя весь прожитый кошмар и переварить его в одиночестве. Одно понятно: дрочить на волосы Итачи я уже буду вряд ли. Слишком унизительно теперь, когда он знает. Когда он всё знает. — Тебя так сильно мучает, что ты заводишься из-за волос? Из-за моих? Вдруг снова вернувшись из мыслей в реальность, Итачи тянет руку, чтобы меня коснуться, но в последний момент тормозит — кладёт обратно себе на колено. Должно быть, он видит, как сильно я страдаю от стыда и вины, но сам я ничего не могу с этим сделать. В сценариях фантазий, конечно, у меня всё было просто: усмехнулся дерзко, поставил на колени, сжал волосы в пальцах — и вперёд. В жизни иначе. Разумеется, иначе. Я бы никогда не позволил себе такую вульгарную, извращенскую чепуху. Не с ним. Даже не потому что брат, а потому что… Итачи. — Представь себя на моём месте, — отвечаю я, вздыхая тяжко, стараясь меньше обращать внимание на бесконечную неловкость. — Что бы ты сделал? Он почти не медлит, хотя по задумке вопрос был риторический: — Я бы рассказал тебе. Саркастично усмехаюсь: — Так уж бы и рассказал? — Да. Потому что я тебе доверяю. Мне по-прежнему больно это слышать, и я отворачиваюсь, мотая головой. Упираюсь локтем в колено и кладу свой упрямый подбородок на ладонь. — Не понимаю. Я всё время вёл себя как мудак, а ты до сих пор хочешь со мной откровенничать. Ожидаю, что Итачи опять найдёт какую-то успокаивающую фразу, но вместо неё слышу с улыбкой: — То есть, ты знаешь, что вёл себя как мудак. Поворачиваюсь обратно. И резко хочется возмутиться, оскорбиться, но ведь да — знаю, осознаю. Понимаю всё до мелочей, слишком чётко. И сейчас даже могу сказать прямо, без напускной ворчливости: — Представь себе, да. Я ведь делал это специально, чтобы ты не догадался о моих… ну. Фантазиях. Хотя и это началось не сразу. Если интересно, сперва ты правда меня бесил. Я ждал, что ты вернёшься обратно в Америку, не понимал, зачем ты вообще пытаешься со мной сблизиться, а потом… Фен, волосы, хах. Не знаю. Если задуматься, всё стало только хуже. Лучше бы я дальше так и бесился, и жили бы мы проще. — То есть, ты… Ты правда злишься на меня? — Итачи вдруг хмурится, серьёзно и внимательно, и на волосах больше фокус не заостряет. Я благодарен. — За что? — За то, что уехал. Что мы отдалились. Злюсь ли я? Уже, наверно, нет. Обидно? Всё ещё, немного. Сложно. Сложно доставать это изнутри, откуда-то из забытых глубин, и мне страшно расковыривать затянутые шрамы: придётся ведь зашивать по новой, оставляя на душе свежий слой рваных рубцов. — Я не злюсь, — говорю честно. — Это просто… не знаю… — Ты скучал по мне? И сердце противно замирает. Итачи спрашивает меня так просто, так невинно и аккуратно, будто ответ вовсе не заставит меня обнажить своё больное сердце. И ведь солгать невозможно, а правда… Правда такая удушающая, колючая, неправильная. Сильная. Вот-вот разрушит прочные стены, которые я старательно вокруг себя строил; заставит вернуться в то время, когда я ещё плакал иногда вечерами, тоскуя по Итачи, и не спал до середины ночи, ожидая его заветного звонка после пар. В конечном счёте, у меня хватает смелости лишь на один робкий кивок. Но Итачи и его достаточно. Теперь, когда он тянет руку, он не отдёргивает её на полпути. Кладёт уверенно. И сжимает грубо, отчаянно, почти до боли. Я вдруг не могу вспомнить, когда в последний раз он по-настоящему меня касался. Когда я позволял ему коснуться. — Саске… — он наклоняется и роняет голову в изгиб моей шеи. Густые мурашки разбегаются по телу, когда я чувствую его выдох у себя на коже. Горячий, и разбитый, и тяжёлый. Его свободные волосы растекаются по моему плечу, щекотят кожу ниже рукава футболки, и мы так… близко. Момент запредельно интимный. Ни на что не похож: ни на поцелуй, ни на сушку и расчёсывание, ни на откровенные разговоры. — Ты такой глупый. Глупый, глупый Саске. Он шепчет, и это должно звучать как оскорбление, но звучит как щемящая сердце ласка. Я болезненно краснею, хотя, вопреки всему, на неловкость это больше не похоже. Впервые я чувствую… невыразимое тепло. Эйфорию. Прямо в грудной клетке, где сердце, где лёгкие, и даже дышать мне становится сладко. Рука Итачи поднимается с плеча на мою шею, обнимает, а потом я ощущаю кожей мягкий, слабый поцелуй под челюстью. Чуть ниже уха. Что это? Я напрягаюсь и, верно, жду небесной кары: землетрясения, раскатов грома, стучащих в дверь родителей, но — всё тихо. Ничего. Только упавшая на город ночь и мы вдвоём, в моей спальне. И резко даже страх, не дающий мне свободу раньше, притупляется, разжав у горла мерзкие ледяные пальцы. Я с наслаждением глубоко вздыхаю: когда Итачи начинает осторожно целовать меня куда вздумается, куда приходится, я принимаю это и всё ещё не боюсь. Скорее я вхожу в какой-то потрясающий блаженный ступор. Каждый поцелуй Итачи легкий, трепетный и щекотный, будто шорох крыльев бабочки по коже. И губы у него шёлковые, влажные, прохладные, но под ними загорается абсолютно всё: висок, щека, мочка уха, пульсирующая на шее венка… Я словно свечусь изнутри. Покалывания от поцелуев Итачи крадутся по мне вниз, и вниз, пока не достигают самых пяток. Сквозь тело — сладкая судорога. И член предательски пульсирует. Я пульсирую тоже, в порыве вскидывая руку и кладя её Итачи на голову, прижимая ближе к шее, подначивая продолжать. Пальцы впиваются в колючие корни его волос, царапают, почёсывают. Боже, как мне не свихнуться? Ведь всё это так вредно. Опасно. Но Итачи продолжает, и от него чудно пахнет, и я буквально тупею от ласки, от спрятанных в прикосновениях его губ обещаний. — Мне так не хватало тебя, Саске, — он говорит тихо, очень тихо, но я слышу каждое слово, каждый слог, звук, слияние и размыкание рта. Не выдержав резкого наплыва чувств, поворачиваюсь к нему лицом, силой отстранив от шеи. Смотрю прямо в глаза и боюсь утонуть, но как иначе? — Ты ведь понятия не имеешь… Мне правда всё равно, что у тебя на уме. Пусть это десять тысяч раз неправильно. Это неважно. Я ведь всегда хотел, чтобы ты просто поговорил со мной. И перестал… перестал убегать. Теперь его рука гладит мою щёку, а я всё слушаю, слушаю. Заворожен. Итачи смотрит на меня… влюблённо, и мне вдруг тоже неважно, какая это любовь, что именно стоит за его чувством, отличается ли оно от противоречивых бурь и штормов у меня внутри. Я всё равно убит, сражён. И не могу отвести взгляд, как под гипнозом. — Когда… когда мы начали встречаться с Шисуи, я знаю, между нами совсем всё испортилось. Я помню, время летело для меня незаметно. Я был слишком занят учёбой и личной жизнью. Мы с Шисуи планировали вместе строить карьеру, мечтали об успехе. И тогда всё, что осталось в Японии, казалось мне таким мелочным и неважным. Помню, когда ты звонил, я пытался разговаривать с тобой, но мысли разбегались, я переставал тебя слушать, и сейчас я уже… Прости. Мне больно вспоминать об этом, Саске. Но однажды я очнулся и понял, что совсем потерял тебя. И я… может, я вернулся не только потому что у нас не сложилось с Шисуи. Наверное, если бы я захотел, я бы устроился в Америке один. У меня остались связи, были люди, которые хотели меня поддержать. Но я приехал всё равно, потому что… Думаю, больше всего я хотел… вернуть нас. Тебя. Не знаю, что это за чувство. Я дышу, и с каждым вздохом оно становится всё больше, всё мощнее — оно вот-вот меня разорвёт. Ком застревает в горле, и в глазах становится мутно. — Нии-чан… — вырывается беззвучно, голоса нет, я так потерян. Итачи больше ничего не говорит, но наклоняется и мягко сталкивает наши лбы. Я чувствую тепло его дыхания вокруг рта. Это больше, чем слова. Он вдруг такой родной со мной рядом, такой знакомый — просто до мурашек. И под ароматами новомодных гелей для душа, под отдушкой дорогих шампуней он всё ещё пахнет собой, как в детстве, когда я обнимал его. Я не могу описать этот запах — да, я же в них не разбираюсь. Просто уверен, что его я никогда не спутаю. Он у меня на подкорке, глубоко, будто его помнит всё моё тело, мой нос, но не мозг, не сознание. — Больше не прячься от меня, хорошо? — Итачи не осуждает, не угрожает, не настаивает. Всего лишь просит: аккуратно, будто я могу отказать, и он примет это, даже если разобьётся сердце. — Я не буду, — обещаю шёпотом. И, казалось, всё так предсказуемо, но я дёргаюсь, а потом застываю статуей, когда Итачи осторожно меня целует. Пусть здесь нет места страсти, похоти, голоду, я вспыхиваю, как фитиль от искры. Его губы прижимаются к моим всего на секунду. Отрываются. А потом снова — в уголок рта. Щекотно. Я улыбаюсь невольно, а Итачи гладит меня костяшками расслабленных пальцев по линии челюсти, по внутренней стороне подбородка, и что-то есть в этом до боли невинное, целомудренное, платоническое. Я бы даже мог с натяжкой счесть эти касания за братские, но… Меня начинает лихорадить. Возбуждение, которое я никак не стряхну, напоминает о себе неустанно. Оно сидит в глубине тела, не даёт мышцам расслабиться, а голове — думать ясно. Близость Итачи волнует меня, как наркотик, новый вид зависимости. И все его поцелуи, призрачные касания пальцев по открытой коже — я чувствую себя сплошным оголённым нервом, когда с другими, бывало, и грубые захваты отдавались лишь бледным отголоском в сознании, не регистрировались нервной системой, не вживлялись в память. Я точно знаю, что с Итачи, напротив, запомню каждый момент. Я хочу запомнить. Я так хочу… его. — Саске? Всё в порядке? — будто слыша мои мысли, Итачи уточняет, проверяет, позволяя мне дать ему зелёный свет. Но я теперь не могу даже это. Его шёпот запредельно интимный, атмосфера чересчур загустела, и у меня поперёк глотки — раскалённый шар желания, который не выходит сглотнуть или выплюнуть. — Я… — тщетно пытаюсь, но слова рвутся. Цельные фразы стынут на языке. Беспомощность. Такая больная, немая беспомощность. Я полностью в его власти. — Я могу остановиться, только скаж… — Нет! — выдыхаю отчаянно. От страха, что всё это кончится, я наконец отмираю, вспоминаю про руки и обнимаю Итачи за плечи. Жмурюсь, пытаясь притянуть его ближе к себе: — Не надо, я… пожалуйста, не надо. Что «не надо»? Кому «не надо»? Если бы я знал. Но знает Итачи. Понимает дважды лучше, чем я, и его губы с жарким выдохом возвращаются на шею. Только вот новые поцелуи больше не похожи на те, сладкие и лёгкие. Нет. Они серьёзные. Они мокрые, вязкие, острые от захватов зубов, и удовольствие после них рождает стойкий, нескончаемый звон у меня в ушах. Этим звоном околдовано теперь моё тело. Руки начинают жить своей жизнью и ускользают в волосы Итачи, хватают грубо, бесцеремонно, а я вдруг понимаю: это — моё спасение и падение, мой личный рай и ад. И как-то даже не страшно уже умереть; не жалко вот так — с языком и зубами Итачи на чувствительной коже, с его шёлковыми прядками в промежутках пальцев. Я готов к тому, что он внезапно замрёт и прекратит; каждую секунду жду конца. Но каждую секунду ошибаюсь. Ощущаю дорожки поцелуев выше, выше, сыро и тепло. Слышу неприлично близко дыхание Итачи, тяжёлое, рваное, а потом мне резко дают понять: мои уши — кошмар какая эрогенная зона. Итачи принимается кусать мочку, облизывает раковину, собирает губами за ухом выступивший пот, и я… Ещё немного — кончу в штаны сто процентов. Жмурюсь и стараюсь подавить дрожь, но без толку. Бесполезно. Она всё равно проходит, рвётся мурашками на кожу, топит меня, вздёргивает напряжённые мышцы. И я весь в слабом движении рядом с Итачи, и он наверняка чувствует, слышит, понимает. Он знает, что разрушает меня. А я бессовестно льну к нему как партнёр, как любовник, совсем не как брат, но ему не противно ни капли, и он не собирается говорить себе «стоп» — его сладкой пытке не видно ни конца, ни края. Я в ужасе. Вот-вот запаникую, но держусь, потому что поцелуи Итачи и волосы у меня в руках — это безупречно. Слишком хорошо. Слишком… Я и подумать не мог, что моё тайное безумие когда-то воплотится в реальность. Похоже, я ещё очень мало чего понял в жизни. Уж явно меньше Итачи, которого сейчас совсем не мучает совесть и который очень искусно, самозабвенно… меня… Не успеваю понять, как его рука опускается мне на бедро. Она лишь возникает там, и всё. Доходит до меня запоздало: лишь когда ощущаю плавное скольжение ладони прямо под тканью шорт и неумолимо ползущие к члену пальцы. — Итачи!.. — кислород на исходе, но я восклицаю шёпотом. Умудряюсь даже нащупать его запястье и затормозить, панически сжав. А чего я вообще ожидал? Когда просил его продолжить — чего я ожидал? — Ч-что ты… — Тшш, — он сразу успокаивает меня, искушает, и я слишком быстро собираюсь сдаться. — Я просто хочу помочь, не дёргайся. — Н-но ты… Ты же не… — М? — Это я… Я всё это начал, и ты… не обязан… чёрт, Итачи. Что ты делаешь? — я почти хнычу. Завёлся так, что моим членом можно было бы забить приличный гвоздь. Но вместе с тем, меня охватывает неуместная трезвость: я начинаю думать о последствиях. Понимаю, что не хочу потом дохнуть от стыда каждый день, вспоминая и спрашивая себя, зачем я согласился, почему не сдержался, почему позволил. Вдруг это всё игра? Розыгрыш? Вдруг Итачи вообще не тот, за кого себя выдаёт, и на самом деле в первое же утро после наших развлечений пойдёт делиться с друзьями? Расскажет, как он сломал своего глупого младшего брата, как довёл его до кондиции, а потом резко спустил с небес на землю. И о чём я вообще думаю? Совсем схожу с ума. — Ты не хочешь? — может, поняв наконец, что я ошарашен, Итачи терпеливо отступает. Он делает паузу. Между нашими лицами появляются спасительные сантиметры. Рука у меня на бедре расслабляется, тает: она не будет двигаться дальше, пока я не дам разрешение, и мне становится чуть легче. Лишь чуть-чуть. — Я просто… Ты… Ты хочешь? — перевожу я стрелки, глядя на него дико и боязливо, как загнанный в клетку зверь. Вот и приплыли. Я ведь правда боюсь. Боюсь услышать, что он просто собирается «подыграть», побаловать меня. Подарить мне игрушку, которую запрещали брать с полки родители. — Саске… — Потому что не надо мне просто помогать. Я не вынесу, если ты будешь делать это только для меня, п-понятно? — я важно хмурюсь; пытаюсь казаться уверенным, стойким, но запинаюсь всё равно на последнем слове. Чёрт. Итачи немного удивлённо мотает головой, и его голос очень тихий: — Ты ведь совсем не понимаешь, что я чувствую, правда? Понимаю ли я? Я мотаю головой тоже, скорее на автомате, чем как ответ. Потому что я даже не успеваю понять сам вопрос: он слишком личный и неожиданный. А Итачи вдруг улыбается мне так грустно и смиренно, что перехватывает дыхание. Подняв руку с бедра, он снова гладит меня по лицу: аккуратно — вдоль скулы костяшками пальцев. Легко и нежно-нежно. — Ты никогда не понимал… — шепчет он. — Но тогда я и не хотел, чтобы ты понял. Я всегда любил тебя больше, чем можно. — Больше, чем… — Я знаю, что тебя сейчас тревожит, Саске. Тебе стыдно. И страшно. Ты хочешь сбежать. Я тоже это чувствовал когда-то, — он делает паузу, будто вспоминая. И выдыхает: — Боже, тебе было всего тринадцать. Помнишь тот журнал, что я дал тебе посмотреть до отъезда? — покраснев до самых ушей, я скованно киваю. Такое не забудешь. Пока я был ещё ребёнком, из-за отца выход в интернет и посещение сайтов для любых целей, кроме учёбы, у нас в доме жёстко контролировалось, так что если речь шла о порно — посмотреть я его не мог. И тот журнал Итачи… Вообще-то, откровенные фото оттуда впервые по-настоящему меня возбудили, а потом я и вовсе познал сладость мастурбации. Но к чему он сейчас клонит? — Так вот, я… Я, конечно, знал, что журнал тебе понравился. И тогда я впервые подумал о тебе так, как не должен думать старший брат, Саске. Мои чувства перемешались, и всё… Всё было так сумбурно. С другой стороны, я понимал, что у меня нет времени как следует с этим разобраться. Вскоре после я уехал в Америку, а уже там началась совсем другая жизнь. Я встретил Шисуи — мы оба оказались из Японии, привязались друг к другу. Остальное ты слышал. В любом случае, тогда я решил, что ты, и журнал, и мои мысли — всё это было обычным наваждением. Просто потому что я любил тебя больше, чем можно. Слишком сильно, Саске. Я сижу с широко распахнутыми глазами, а Итачи говорит, и часть его слов будто исходит шипением, превращается в белый шум, как голос диктора с плохо пойманной радиоволны. — Ты… — во рту у меня сухо до безобразия. Я облизываю губы, но язык трётся о них, как наждачка. — Ты ведь только что говорил… Ты говорил, что сказал бы мне… на моём месте… Итачи улыбается. — И я сказал. Сейчас. — Я хочу было возразить, но мне не дают: — Сомневаюсь, что ты был готов услышать мои обрывочные желания в тринадцать, тем более когда тебя всерьёз возбуждала голая женская грудь. Ну а с тех пор как я вернулся… Я просто не видел во всём этом смысла. Я думал, что никогда не найду подходящих слов, чтобы тебе объяснить. Думал, ты ни за что это не примешь. Зачем пытаться? Ты ведь и знать меня не хотел. По крайней мере, так мне казалось. У меня в груди всё падает. Разрушается. И становится очень больно, почти невыносимо. — Итачи… — я смотрю на него ошарашенно, прямо в глаза. Шепчу: — Прости. — Всё в порядке, — лишь мягко отвечает он. — Теперь уже в порядке. А я сижу, и на меня лавиной катит всё, что до сих пор казалось неясным. Осознаю, почему для Итачи было так важно, чтобы я говорил с ним, проводил с ним время, подпустил его ближе к своему окоченелому сердцу. Понимаю, почему он так легко принял мои поцелуи. Почему был так спокоен и рационален. Всё просто: он давно это переварил и смирился. А не говорил лишь потому, что я не давал ему говорить; и сегодня он хотел убедиться, что я всерьёз, что это не блажь, не странное однодневное помешательство. Выходит, своим испугом и попыткой остановить его в самый напряжённый момент я доказал Итачи, как мне важен ответный порыв. Теперь я знаю, что сломан не один. Итачи живёт с этим уже… Правда ли? Нет, я не могу поверить. Не могу — и в голову сразу приходит совершенно идиотский вопрос, который я решаюсь задать на одном только опьянении от всей этой ситуации. — Какие… какие у тебя были мысли? Итачи вздёргивает брови. — Хах? — Тогда… Когда ты дал мне журнал, что у тебя были за мысли? Сначала Итачи округляет глаза, а потом испуганно отводит взгляд. И вдруг краснеет. Очень. Буквально вспыхивает, а у меня в груди от предвкушения чего-то запретно-сладкого, захватывающе нового рождается щекотка. Конечно, Итачи краснел и когда я целовал его, но сейчас видно, что он действительно глубоко смущён: так же или даже больше, чем я, когда рассказывал ему о своём помешательстве на волосах. — Нии-чан? — Я не могу… сказать, — наконец выдыхает он, буквально выдавив из себя слова. — Почему? Он медлит, всё ещё не глядя на меня. — Потому что… — Так нечестно, — не дослушав, отвечаю я, надувшись, как ребёнок. — Я же рассказал тебе про волосы. — Это… другое. — Как другое? — Прошло много времени. Это уже не имеет смысла, — он выкручивается, но его по-прежнему горящее лицо говорит само за себя. Очень даже имеет. Меня моментально охватывает азарт, и я нетерпеливо ёрзаю на месте, твёрдо решив вытянуть из Итачи всё до последней капли. Помучить его в отместку. — Ты врёшь. Как же твоё доверие? — включаю я манипуляцию: крою сверху его же картами. А Итачи тонет в неловкости, и теперь пусть я даже умру к чёрту, о, я должен узнать, что творится у него в мыслях. — Саске, это… Тебе было тринадцать, — он мотает головой, кусая до белых следов нижнюю губу. А я не могу оторвать от его смущения глаз, и странным образом дискомфорт Итачи доставляет мне прямое садистское удовольствие. — А сейчас почти двадцать, и что с того? — Я же сказал: уже неважно. — Мне важно. Он вздыхает, на секунду прикрыв глаза. — Нет. Саске, пойми, одно дело — старший брат, и в твоих желаниях правда нет ничего ужасного. Другое дело… Он не заканчивает, но я слышу застывшее в воздухе продолжение: «Другое дело — хотеть тринадцатилетнего младшего брата, который ещё даже не до конца понимает, что такое секс». Да, я будто слышу. Но не перевариваю. Вся эта мораль кажется мне слишком размытой, растёртой о время и о пережитый мной самим недавно стыд. Мне трудно представить, о чём переживает Итачи, потому что я уже давно не наивный, малопорченный подросток; я совершеннолетний и много раз изучал своё тело: как один, так и с партнёрами в постели. И об Итачи я думал слишком часто за последний месяц, о его волосах — тем более. Разве же мы не сто́им друг друга? Это единственное, что крутится у меня в голове. Я протягиваю руку и на этот раз сам кладу ладонь Итачи на согнутое колено. Он вздрагивает, и вдруг я чётко вижу в нём себя, униженного и раздавленного тяжестью собственных желаний; он и правда не лгал, когда говорил, что понимает мои чувства. А я понимаю его. Так понимаю, что становится тесно в груди. — Итачи… скажи мне. Пожалуйста, — я прошу его шёпотом и сглатываю: так это интимно звучит. Сжимаю его колено. И он отзывается неуверенным взглядом из-под пышных ресниц. У меня кружится голова. — Я… — он вздыхает и кладёт здоровую ладонь поверх моей руки. Задумчиво проводит большим пальцем по коже на тыльной стороне, щекотно гладит выступающую косточку на запястье. — Ладно, я… — он прикрывает глаза, собираясь с мыслями. — Тогда я думал, что мог бы рассказать тебе больше. О твоём теле. Мог бы помочь тебе понять… как всё работает. И показать. Я хотел, — какая бы картинка ни мелькнула в тот миг у Итачи в голове, но он вдруг сжимает моё запястье в кулаке, мягко прощупывая пульс. — Я хотел быть первым, кто к тебе прикоснётся. Меня будто бьют кулаком под дых, и я замираю с приоткрытым ртом. — Я хотел… — продолжает Итачи, облизывая губы, будто теперь не может остановиться. Его взгляд устремлён в пространство, в воспоминания, в фантазии — куда-то, куда мне нет доступа, и одному Итачи известно, сколько там кипятка, грязи и красок. Я знаю этот безграничный, но страшный мир: я сам не раз застревал в нём и не мог выйти обратно, увязнув, как в липком дёгте. — …хотел, чтобы ты звал меня, просил меня что-нибудь сделать. У тебя тогда только начал ломаться голос, и я представлял, как ты хнычешь и рычишь, такой… Боже, Саске, тебе правда не нужно это знать. Я слушаю, слушаю и — может, Итачи прав. Знать не нужно. Потому что у меня теперь будто вообще не бьётся сердце. Я боюсь дыхнуть. Не чувствую ни страха, ни отвращения — только до тошноты хочу загрести Итачи всего себе и дать ему себя съесть. — Нии-чан… — наконец говорю пропавшим напрочь голосом. А Итачи лишь кивает, всё ещё не поднимая глаз, держась за моё запястье: — Нии-чан… Так ты звал меня в тех фантазиях. Потом я ещё долго не мог перестать чувствовать себя грязным, когда слышал это от тебя. Я ужасен. Он ужасен… Внезапно даже для себя, я начинаю смеяться. Тихо, нервно, но искренне. И этот смех наконец заставляет Итачи выйти из своего маленького транса, чтобы взглянуть на меня. Вопросительно. — Я думал, это я ужасен, — пытаюсь объяснить, пряча улыбку, чтобы не рушить момент. — А теперь ты говоришь то же самое, так что мы вроде как оба… ужасные. Но Итачи только улыбается уголками губ. — Я уже сказал: в твоих желаниях нет ничего страшного, Саске. Я мотаю головой. — И в твоих тоже… нии-чан, — я выделяю последнее, ласково накрывая рукой кулак Итачи вокруг своего запястья. Глажу напряжённые пальцы, пытаюсь их расслабить. Итачи судорожно вздыхает, и тогда я решаюсь: молча перемещаю его руку обратно себе на бедро, заставляя лечь поверх тонкой ткани шорт. Туда, куда я испугался пустить её раньше. — Саске?.. — Пожалуйста, потрогай меня, — шепчу, вновь охваченный токсичным дурманом желания, осмелевший и нетерпеливый. Я понял. Наконец-то я понял, что здесь творится, что творится между нами. А всё остальное резко перестаёт быть важным. Мне больше невыносимы разговоры. Каждая минута, каждый пустой вздох, вместо прикосновения — отдельная жестокая пытка. Итачи с шорохом подвигается ближе на постели. Ещё ближе. Ко мне. — Ты уве… — Представь, что это мой первый раз, — обрываю я его, и губы начинают неметь от желания, шевелясь тяжело и пьяно. — Нии-чан, сделай что-ниб… ссс-ах! Из глаз будто сыплются искры: я крепко жмурюсь, когда Итачи накрывает ладонью стояк у меня в шортах и стискивает сильно, туго. Колени невольно вздрагивают, порываясь сойтись вместе, заковать его горячую руку меж ног и оставить там, только там, никуда больше не пустить. Я не контролирую тело, и бёдра сами толкаются вверх, отрываясь от постели: боже, как сильно я хочу его; кажется, могу взорваться от любых движений, от простого трения, лишь бы Итачи… лишь бы прямо сейчас. — Такой твёрдый, отоото, — коснувшись губами чувствительного уха, низко выдыхает Итачи. — Нии-чан… — я жадно веду по его сильной руке от локтя до запястья там, у себя внизу, и будто пытаюсь помочь, получить ещё. Меня трясёт. — Тшш… я знаю-знаю, тише, Саске, — его пальцы и правда начинают двигаться. Неторопливо, размеренно, они сжимают и разжимают мой член вместе с тканью, а я хочу плакать от облегчения. Так тяжело помнить о том, что мы не одни в доме. Что мне нельзя громко стонать. Ощущаю плавные движения его руки членом. Ощущаю своей же рукой сверху. Пусть левая — она у Итачи уверенная, крепкая, надёжная. Её не оторвать, не затормозить, и это головокружительное чувство — когда знаешь, что тебя не отпустят, вырывайся или нет. Когда тебя обязательно доведут до края и поймают, как только начнёшь падать. — Нии… — я задыхаюсь, глотаю сухо, сухо, господи, как сухо у меня во рту. Итачи затыкает меня поцелуем. Наши руки продолжают двигаться: я его не направляю, но держу, и это проще — проще, если есть за что держаться. Наслаждение расходится тёплыми нежными волнами от центра тела к самым кончикам пальцев, к макушке и пяткам. Я чувствую, как сыреет от обилия сказки бельё. Губы Итачи мягкие, вкусные, скользят и плавятся меж моих, а потом — в рот одним гладким толчком входит его язык, сильный и упругий. И это пошло. Опасно откровенно. Я судорожно мычу на одной ноте и ничего не соображаю. Совсем ничего. Голова пустая, и ощущения растворяют меня, превращают в сплошной сгусток энергии: живой, искрящейся, хаотичной. — П-постой, Саске… — вдруг говорит Итачи, нехотя отрываясь, и его рука замирает. А я не понимаю. Не хочу ждать. Протестующие мычу и пытаюсь вернуть его губы, но Итачи уже задумал что-то своё и не хочет мне покоряться. Он отстраняется. Увеличивает расстояние. Загнанно дышит. Я же открываю глаза и смотрю на него осоловелым взглядом, пока до меня наконец не доходит. Итачи аккуратно слезает с постели и опускается на пол, чтобы, как в начале вечера, устроиться на мягком ковре перед кроватью. Я бездумно пускаю его между ног, разводя колени, и только румяному лицу стоит оказаться на уровне паха… Я даже не знаю, как реагировать. Мир скачет в моих зрачках, расплывается и вот-вот исчезнет, как мираж в пустыне из рисованного мультика. — Помоги мне, — просит Итачи шёпотом, но спокойно, уверенно, подцепляя резинку моих шорт. — Ч-что… — Мм. Не спрашивай. Просто расслабься. Я пытаюсь. Я честно пытаюсь. Но вот резинка трусов опускается, мой член тяжело расправляется напротив живота, и выходит, расслабиться я вообще никак не могу. Ствол у меня твёрдый, как палка, головка вызывающе влажно блестит, и мне даже смотреть на это плохо: засасываю в рот до боли губу и заслоняю лицо ладонью, а Итачи просто… Итачи берёт меня в руку, и я мелко дрожу, как задетый оголённым проводом, обожжённый током. — Чёрт… Это как-то уж совсем нереально. Я всерьёз думаю: не уснул ли случайно, пока мы разговаривали? А то и вовсе не было никаких разговоров? Может, этот вечер, этот день вовсе не случались? Но нет. Ошибка. Мои ощущения реальны, я точно знаю. Ведь лишь в реальности всё может быть настолько осязаемым и ярким, настолько постепенным и последовательным. Ладонь Итачи двигается, и я жмурюсь, возвращая руку с лица на постель. Сжимаю покрывало по обеим сторонам от бёдер, комкаю, цепляюсь изо всех сил, переживая удовольствие поток за потоком: сладкое, нежное, но губительное — и всё это до тех пор, пока… Пока вдруг не наступает пауза, а потом — очень странное ощущение пронзает мои нервные окончания насквозь. Гадать не хочу: приходится открыть глаза и посмотреть вниз, убедиться, что я не сошёл с ума. Мне не кажется. И мне не кажется. Волосы Итачи всей длиной перекинуты на одну сторону, и приличная их часть лежит у него в ладони, которой он… он… Продолжает трогать меня. Мой член. Всё тот же твёрдый до неприличия, влажный и дрожащий от каждого шороха пальцев член. Итачи будто бы совсем не боится их запачкать. А вот я боюсь: боюсь до чёртиков не удержаться и кончить сразу в этот удивительно мягкий, тёплый, шёлковый кулак. — Итачи… — в моём шёпоте столько шока, что я почти не удивляюсь, когда он довольно мне улыбается, облизнув пересохшие губы. — В каком-то смысле это и правда твой первый раз, да? — О господи… — у меня даже нет сил на внятный ответ: всё тело превращается в вату, и я чувствую себя упавшим в гигантское мохнатое облако. Слабость. Неимоверная слабость. И медленно плавящее остатки силы в мышцах наслаждение. — Нравится? — Итачи спрашивает тихо, почти мурлыча, а я могу лишь жалко хныкнуть и вяло заткнуть себе рот тыльной стороной ладони. Меня нет. Всё. Я растворён. Перестал существовать примерно минуту назад, и теперь с моими жалкими остатками можно делать что угодно, что Итачи вздумается. И он делает. А я не замечаю, как принимаюсь кусать кожу на тыльной стороне ладони, чтобы не застонать в ночной тишине. К волосам присоединяется что-то влажное и горячее, и до меня запоздало доходит: это язык Итачи. Его рот. Лёгкая, пусть извращённая ласка очень быстро превращается в полную дьявольщину, и меня уже штормит где-то внутри. Качает. Я плыву в никуда. Хаотичные касания губ отправляют путанные сигналы в мозг, не давая мне очнуться, не давая хоть что-то понять, но я и не хочу думать и понимать, даже смотреть не хочу. Потому что тогда меня разорвёт точно. А погибать ещё вроде бы рано: как ни крути, впереди вся взрослая жизнь. Правда, я понятия не имею, как эту жизнь жить после всего, что сейчас происходит. Сухое и мокрое смешивается. Я слышу влажные причмокивания и своё судорожное, на грани плаксивых всхлипов дыхание. Пальцы Итачи сворачиваются туже у мошонки, в основании ствола, не давая оргазму свободно подойти и захлестнуть меня. Я хнычу, толкаясь навстречу; волосы Итачи щекотят чуткий, налитый кровью, испещрённый набухшими венами ствол, и всё это нечестно, несправедливо. Я хочу кончить, но не хочу, чтобы это кончалось. — Нии-чан, — в последний момент решаюсь положить ладонь ему на голову. Сжимаю волосы у корней, путаю сильнее, и Итачи одобрительно мычит, а я сижу вот так и чувствую, как губы целуют, язык гладит, пряди обвивают с разных сторон, и сердце бьётся загнанно — беспорядок. Мои ощущения, эмоции; тело, душа — ничего не на месте, и чуткая кожа не держит нагрузку, реагирует слишком остро. Внутри меня что-то копится, собирается, вот-вот надломится. Если бы не кулак Итачи — я бы уже… уже… я так хочу. — П-пожалуйста… — я прошу едва слышно, ведь на задворках ещё есть страх быть обнаруженным. Хотя за окном давно ночь, и мы за дверями в спальне на втором этаже — слишком далеко от всего, что может помешать. Итачи слышит. Когда его пальцы наконец разжимаются, я не кончаю. Нет, я открываю глаза, смотрю маниакальным взглядом вниз и обеими руками лихорадочно убираю волосы с лица Итачи, а заодно и со своего члена. Пара особенно приставучих прядок распадаются тонкими ниточками по его румяным скулам, щекотят припухшие губы, путаются в ресницах. Он такой разбитый. Он — живое воплощение хаоса, сквозь который я несусь сейчас на полной скорости. И он наблюдает за мной, Итачи. Снизу. А я держу в ладонях целый водопад его волос. Словно в трансе, глажу большими пальцами виски, и всё это должно быть ужасно грязно, вульгарно, почти безобразно, но мне в груди ещё никогда не было так тесно от чувств к нему. Это официально: я болен. Я болен, но не хочу лечиться. Мы ничего не говорим, но я тяну его лицо наверх, и Итачи понимает: поднимается с пола, а потом я ощущаю приятную тяжесть его тела у себя на коленях. Я сам не понимаю, когда успел так вырасти — Итачи не кажется слишком большим, неловким и неудобным. Напротив. Здесь он смотрится так хорошо, будто это его место. Может, оно всегда тут и было, только мне требовалось время, чтобы вырасти и понять. Нам обоим оно было нужно. Сейчас бежать уже нет смысла. Я целую Итачи, не обращая внимания на остатки собственного вкуса в разгорячённом рту, и торопливо нащупываю рукой эрекцию в его домашних штанах. Лишь тогда приходит время осознать: для меня это, как ни крути, и впрямь впервые; нечто новое, едва изведанное. Пусть себе я дрочил сколько влезет, но с другими парнями был всего пару раз. Один мы просто целовались, второй — да, трогали друг друга. Но я особо не запомнил впечатления, теперь даже не знаю, каким был чужой член: его длина? Толщина? Текстура? Нет. Ничего. Я вообще тогда прилично надрался. Но сегодня с Итачи я трезв, и каждая мелочь въедается мне сразу вглубь подсознания, в самую сердцевину памяти, чтобы наверняка ещё вернуться не раз в каком-нибудь влажном сне. Я чувствую, какой Итачи тяжёлый и плотный у себя штанах. Чувствую, как он просится прочь из одежды, наружу, лишь бы расправиться и куда-то приткнуться. Хотя бы в мою руку. Хотя бы… Следуя далеко спрятанным, неясным инстинктам, я запускаю пальцы Итачи в трусы сквозь два слоя резинок, и его губы тут же срываются с моих. Лицо падает в изгиб меж шеей и плечом. Я слышу его грузное дыхание. Жаркие выдохи на коже. Он шипит. А я трогаю. Неумело, неловко, но трогаю — Итачи горячий, гладкий, упругий. И большой. Не знаю почему, но меня это заводит. — Саске… сухо… — он шипит громче, и я резко спохватываюсь. Чёрт. Достаю руку и пытаюсь на секунду сбросить наваждение, чтобы сделать всё правильно. — Прости. — Сними… ммх, спусти одежду, — даёт он инструкции прямо мне в ухо, и я слушаюсь, как зачарованный. Приспускаю и затыкаю его бельё вместе с верхом штанов под мошонку, почти как у себя, и теперь мы оба по-настоящему близко, обнажённые ниже пояса. — Оближи ладонь, ладно? Итачи продолжает командовать, а я — подчиняться. Смачиваю ладонь. Нужно больше слюны. Ещё больше. Сыро. Я опускаюсь обратно к его члену, но тут Итачи, оперевшись о меня правым предплечьем, приподнимается и направляет меня здоровой рукой. Толкает в вязкую от слюны ладонь оба члена и заставляет сжать их вместе. Я задыхаюсь. — Вот так, — говорит он, и его бёдра вздрагивают, а я чувствую его голый член своим, и в голове — масштабное замыкание. Я только и могу, что в трансе размазывать остатки влаги большим пальцем по головкам. Выступает вязкая смазка. Его? Моя? Я не знаю. Её немного, но это так грязно. Так душно, так жарко в комнате. — Итачи… — Мм… — он низко стонет мне на ухо, продолжая лежать щекой на плече, а я прижимаю его свободной рукой к себе. Отчаянно. Близко. Чувствую слабые, мерные покачивания его стройных бёдер, что отдаются сладким удовольствием внизу. Сейчас мы ближе, чем когда-либо: меня окутывает его запах, его тепло, его присутствие заполняет целиком пространство. И вот ведь я подумал, что жарко в комнате — на самом деле, комнаты больше нет. Есть одни мы с Итачи и маленький, ограниченный контурами наших тел мир. А самое страшное — мне больше ничего и не нужно. Совсем ничего. Сейчас кажется, я готов продать душу, продать свою свободу, лишь бы мир не расширялся, не увеличивался. Всё для Итачи. Поворачиваю голову и зарываюсь носом ему в висок. Чёрные волосы пропитаны по́том. Я их целую, впитывая горячими губами солёную влагу. Пытаюсь не забывать дышать, но это всё, уже близок конец, уже не так много связей осталось с реальностью. — Нии-чан… — я крепче сжимаю кулак вокруг наших членов, и сквозь Итачи всего проносится судорога. Боже, как я близко. Как он близко. Как мы… Не знаю, кто из нас кончает первым, но когда это случается, я всё равно перестаю понимать, где мои ощущения, а где — его. Мы оба дрожим. И обнимаем друг друга, сплетаемся, не отпускаем до последней секунды. Отчаянные стоны умирают на наших губах, готовые вот-вот сорваться, но мы держимся. Я жадно целую его шею, хмуря брови, громко сопя носом и чувствуя вязкую сперму, текущую по пальцам. Итачи со свистом дышит мне в плечо, и его грудь ходит ходуном, а бёдра продолжают чутко вздрагивать. Я боюсь посмотреть на него сейчас. Не потому что мне стыдно или трудно столкнуться с последствиями, нет. Я просто знаю: не вынесу того, как выглядит сейчас его лицо, наверняка ещё румяное и удовлетворённое. — Это… какой-то бред, Саске, — первое, что выдыхает Итачи, когда у нас получается чуть-чуть прийти в себя. — В смы… в смысле? — ещё задыхаюсь я, пытаясь вытереть руку о многострадальные шорты: всё равно они уже запачкались. — Просто… Ещё вчера мне казалось, что ты на дух меня не переносишь, а сейчас я сижу здесь, и мы сходим друг по другу с ума. — Я давно схожу по тебе с ума, — наверное, оргазм пробил меня на брутальную честность, и я даже больше не стесняюсь говорить такие вещи. — В том-то и дело, — он тихо смеётся. — Если бы я догадался… — Ну, я хорошо научился всё скрывать. Итачи вздыхает. А потом отрывает голову от моего плеча, и выбора больше нет — приходится взглянуть ему в глаза. Я моментально висну и не чувствую свой пульс. Потому что глаза у Итачи тёмные, как свежий крепкий кофе, и светятся они безграничной нежностью. — Глупый отоото, — он кладёт мне ладонь на щёку. А потом шепчет: — Я люблю тебя. И я сижу, но кровать будто начинает вращаться подо мной. Мир закручивается в спираль, словно я решил прокатиться на диком, опасном для жизни аттракционе. Я лечу, и вдруг ремни не выдерживают, это конец, и я вот-вот потеряю хватку. Но страшно ли мне на самом деле? Боюсь ли разбиться вдребезги? Может, я мазохист, но так счастлив, как в этом падении, я не был ещё никогда. — Я хочу… — сглатываю, прижимаясь лбом ко лбу Итачи, и прикрываю глаза: — Хочу наверстать упущенное. Всё тебе рассказать. Всё-всё-всё. Как раньше. Итачи прижимает меня к себе, кладёт мою голову себе на плечо, гладит по волосам и осторожно почёсывает за ухом. — Ещё будет время, — мягко обещает он. — Я больше никуда не уеду. И это единственное, что мне нужно знать. В носу даже начинает щипать — так сильно меня трогают эти простые слова: «Я больше никуда не уеду». — Я тоже люблю тебя, нии-чан, — говорю я напоследок, просто потому что могу и потому что это правда. И так мы сидим в тишине, обнимаясь, довольные и умиротворённые, до тех пор, пока начавшийся зуд от остывшего на коже пота и грязи не выгоняет нас в ванную.

***

Я сижу в новой, недавно обустроенной квартире Итачи и задумчиво смотрю в потолок, раскинув руки по диванным подушкам. Ничего особенного. Просто белый, ровный потолок. Минималистичная серая люстра в центре и пара диодных лампочек ближе к арке, разделяющей комнату и кухню. — Так нечестно. Теперь ты живёшь чуть ли не впритык к универу, а я всё равно должен мотаться на метро через полгорода, — бурчу я. Итачи выглядывает из кухни, вытирая полотенцем последнюю мытую тарелку. Скромное новоселье в кругу семьи здесь кончилось лишь полчаса назад, и родители вернулись домой, великодушно разрешив мне первый и последний раз остаться тут на ночь под контролем Итачи. Видите ли, они мне ещё недостаточно «доверяют». А Итачи, видите ли, «некогда со мной нянчиться». Да кем они вообще меня считают? Мне ведь уже давно не десять, а отец и вовсе всегда был за самостоятельность — в чём же теперь дело? — Веди себя хорошо, и однажды мама оттает. А там и до отца недалеко, — тихо смеётся Итачи над моим ворчанием. Всегда он так. Для него будто вообще не существует неприятностей, во всём он ищет выгоду и одному ему понятные плюсы. Даже в наших… кхм, отношениях. Или не знаю, как ещё назвать всё, что между нами творится, начиная с того вечера в моей спальне. — Я и так веду себя хорошо! — возмущаюсь я. — Мм, — Итачи отрицательно мотает головой, а потом я слышу тихий звон, будто он кладёт тарелку на полку к остальным. — Два дня назад ты опять подрался. — Да это и дракой-то не назовёшь… — я бубню, переводя взгляд на свои содранные, ещё не успевшие зажить костяшки. Я разве виноват, что у Суйгецу появились такие сумасбродные друзья, которые не умеют держать язык за зубами? Просто он как обычно позвал меня на небольшую тусовку, как обычно я согласился — не то чтобы привычка, скорее неудобно было отказать. Ну а там… Я разозлился ещё в момент, когда понял, что Суйгецу привёл очередных незнакомых ребят и даже не потрудился поставить меня в известность. Захлестнула обида, ревность, я вспылил, а там уж и до пары хороших ударов стало недалеко — с моим-то характером. Конечно, может, если бы я проводил столько же времени с Суйгецу, как раньше, ничего бы на той тусовке не случилось. Но мы отдалились. Сильно. Перестали понимать друг друга, и сейчас мы на стадии, когда наши пути постепенно расходятся. Вообще, с тех пор как я наладил отношения с Итачи, многое стало меняться внутри и вокруг меня. Я по-другому, словно более взросло и осознанно, взглянул на многие вещи, на окружающих людей. И теперь — пока безуспешно, — но я ещё пытаюсь разобраться, кто действительно мне друг, а кто враг. Хмурясь, я глубоко погружаюсь в мысли, думая о собственной жизни. А Итачи садится полубоком со мной рядом и, закинув руку на спинку дивана, просто смотрит. Он любит теперь так делать — смотреть на меня и молчать, будто больше ничего ему не нужно. Будто я могу сидеть тут, дышать, моргать, не шевелиться, а ему даже это в радость. Одно моё присутствие. Никак не привыкну. — Тебя что-то беспокоит? — наконец тихо спрашивает он. Ну вот. Я поворачиваю голову, смотрю в его чёрные спокойные глаза, и в груди привычной щекоткой вздрагивает предвкушение: мы ведь… наконец-то одни. По-настоящему. Одни — впервые за последнюю неделю: подготовка к переезду после снятия гипса отняла у Итачи практически всё личное время. Да и родители постоянно вертелись рядом, даже если он улучал пару свободных часов. Так что я соскучился. Но открывать свои чувства мне трудно до сих пор, и я не решаюсь признаться. Не могу ничего сделать. В ответ на вопрос Итачи — лишь молча пожимаю плечами. Надеюсь, он и так поймёт. И он действительно понимает. Улыбается мягко, загадочно, как только он один умеет, и переводит взгляд на мою руку, лежащую на подушке: ту самую, где содраны костяшки. Я наблюдаю, как тихо гаснет его улыбка; Итачи смотрит, а потом касается аккуратно кончиками пальцев и водит по засохшим бурым ранкам, по красной раздражённой коже. Я покрываюсь мурашками. — Я волнуюсь за тебя, Саске. Сердце пропускает удар. Итачи всегда было проще говорить о своих чувствах, и чёрт бы его побрал — слова мгновенно заставляют меня таять. Я так слаб. — Не надо, — голос пропадает. Итачи лишь мотает головой. — Не могу. Ты… Знаешь, я многое упустил, пока ты рос. Меня не было в самое важное для тебя время, и сейчас я… — Не говори ерунды, — я хмурюсь. Вот уж нет. Не хочу, чтобы он чувствовал себя виноватым, ответственным за каждый неудачный эпизод моей жизни. Да, мне и правда очень его не хватало — теперь-то уж я понимаю, признаю и от правды бежать не собираюсь. Но с другой стороны, он должен был заботиться о себе самом, о своём будущем, а если бы выяснилось, что он когда-то отказался от Америки ради меня одного, тогда бы уж я себе самому не простил. — Я со всем разберусь. Просто… нужно время. — Надеюсь, возможность переехать ко мне будет хорошей мотивацией, — он снова поднимает глаза, и улыбка возвращается на его лицо, а я больше не могу… Нет, не могу ждать. Быстрым толчком вперёд сокращаю сантиметры меж нашими лицами и — накрываю губы Итачи своими. Он охотно принимает меня, довольно мычит, обхватывая лицо. Как всегда податливый, в любое время готовый встретить моё безрассудство с тем же рвением и с той же страстью, с которой я на него бросаюсь. А я обнимаю Итачи за шею, глажу плечи, притягиваю ближе, и нас захлёстывает, меня — уносит. Мы уже много раз целовались после той ночи в спальне, но мне каждый — всё равно что первый. Гормоны бурлят, чувства забивают грудь. И постоянно на задворках ощущение запретности, сладкого греха, который мы совершаем против всех, против целого мира. Не знаю, наступит ли момент, когда я смогу смириться. Но может, я вообще не хочу мириться. Мне нравится, что мы другие, и я даже успел полюбить адреналин, греющий кровь каждый раз, когда Итачи невинно прикасается ко мне на глазах у родителей или где-нибудь в общественном месте. — Если я перееду… — оторвавшись от него с влажным чмоком, горячо выдыхаю я. — Мы будем делать это каждый день? Итачи прикусывает губу, мотая головой. — Тогда тебе быстро надоест. Не будь таким жадным, Саске. — Хах, издеваешься? — Мм. Просто ты ещё не знаешь, как это бывает, — Итачи водит большим пальцем по моей щеке и смотрит ласково, но тон у него такой, что я немедленно чувствую себя глупым ребенком. Хмурюсь. А Итачи смеётся и тянется разгладить складочки меж моих бровей костяшкой указательного пальца. — Саске… Не обижайся. Может, это и к лучшему, что мы не сможем слишком часто видеться. Будет время соскучиться. — Мне уже хватило, — ворчу я, всё равно задетый, и демонстративно отворачиваюсь. Но Итачи не обманывается моими пустяковым обидами: возвращает лицо обратно за подбородок и опять приближается к губам. Я невольно сглатываю. — Мне тоже, — он шепчет, и я чувствую мягкое шевеление его рта своим. — Будь моя воля, я бы вообще ни на шаг от тебя не отходил, но ведь нужно как-то жить дальше, правда? Этот бой заранее проигран. — Итачи… — Боже мой, — будто не слыша, он прикрывает глаза, и мы так знакомо сталкиваемся лбами. Я ощущаю его улыбку. — Напомни мне, с чего всё это началось. И теперь я не могу не улыбнуться в ответ, даже если не хотел улыбаться. Отвечаю тем же шёпотом: — Всё началось с твоих волос. И он смеётся, не размыкая губ. А я, забыв напрочь о своём напускном раздражении, сцеловываю этот смех, и парой минут позже мы уже валяемся на диване, целиком поглощённые друг другом. Теперь я бы не променял эти мгновения, эти вечера ни на что другое, пусть даже мне бы пришлось прорваться сквозь сотни кругов ада, чтобы вновь вернуться сюда, в объятия Итачи. В конце концов, я ни о чём не жалею. Это путь, который мне стоило пройти, чтобы найти своё счастье. А то, что я дрочу на волосы своего брата… Ну, теперь это не такая уж сумасшедшая история, верно?