Стяжение

Олегу кажется, что сейчас его вырвет. На плывущий в глазах бетон капает кровь. Во рту вяжет, челюсть онемела. Все внутри как будто схвачено крепким жгутом, разогнуться невозможно. Вокруг разносятся удовлетворенные улюлюканья. Суки. Победоносно приближающиеся драные ботинки Князева поднимают пыль. Олег втягивает носом густой воздух, саднит горло от накатывающей желчи. Из последнего удара он чувствует только, как вместе с движением кулака сдвигается чужая перегородка носа. Князев отшатывается на мгновение, но тут же подлетает ближе. Олег падает лицом об бетон. — Понял, блять? — бурлит Князев, кровь от сломанного носа заливается в горло. — Профилактика для особо непонятливых. Или тебе это — надо на собачьем, чтоб дошло? — разносится одобряющий гогот. — Псина. Олег не приходит на ужин. Сережа косится на «главный» стол. За ним вся шобла-ебла в сборе и в отличном настроении. Сухая мерзкая рыба не лезет в горло. Он забирает яблоки, свое и Олега, и выходит торопливо, но успевает услышать унизительное посвистывание. — Торопись, лапуля! — от одного голоса к сердцу поднималась злость. Сережа чувствовал, что яблоко в руке еще чуть-чуть и треснет от впившихся в него ногтей. — Завел шавку, так ее еще и кормить, да? Заебешься, наверно, — смех разнесся по столовой, дежурная Лариса Николаевна постучала папкой, с которой была неразлучна, по столу, призывая к восстановлению порядка. Он так и знал. Блять, зачем Олег это делает. — Потому что нельзя по-другому, — говорит однажды Олег, рассматривая в зеркале в туалете гематому на спине. Скоро станет фиолетовой. — Хуйня, — делает вывод Волков, опуская футболку и поворачиваясь на Сережу. Тот молчит. — Это жизнь, Серый. Разумовский только закатывает глаза, сдерживая едкие комментарии на тему произошедшего. Зачем Олег делает это каждый раз, зачем отвечает, ведется на провокации, провоцирует сам. — Люди не так живут, — зло выдает Сережа, смотря в черные глаза. — Не знаю, че там люди, — Олег отворачивается снова, выкручивает кран и, сплюнув в раковину, заканчивает, — а мы так. — Давай их отравим нахуй всех здесь и все. Или сожжем, — выдает Разумовский. Волкова это веселит, он смотрит на него улыбающимся отражением. — Прям всех? — Не вижу повода, чтобы нет. Сережа торопливо шел на задний двор, не представляя, где теперь искать этого ебнутого Волкова. Сколько было можно? Хоть реально ходи, свисти и цокай, как Князев завещал, вдруг прибежит. Олег сидит на развалинах от старого забора. Уже смеркается, Разумовский не может рассмотреть, что у него с лицом. — Охуел совсем, Волков? — Сережа держит ровный, даже чуть более нужного веселый тон, но отклика в глазах друга это не находит. В тишине он садится рядом. У Олега злое, уставшее лицо. На щеке кожа содрана. Разумовский чувствует, как гнев заполняет все. Сука. Он их всех когда-нибудь убьет. Глупый, такой наивный Волков. Просто возьми паузу, просто молчи, когда ты слышишь…то, что часто говорят о нас. Просто будь умнее. Проглоти сегодня, выживи сегодня. И, Олег, мы всех их убьем. Каждого. Сережа молчит, чувствуя, как сжалась челюсть, еще немного и сведет. Он не знает, как высказать свою поддержку, и все, что может — протянуть яблоко, наименее уродливое. — Спасибо, — хрипло выговаривает Волков. Болит в животе, еще отдает в глаза. Он боится, что в этот раз что-то как будто по-другому. Слишком долго все саднит. — Где болит? — словно чувствуя, спрашивает Сережа. Голос теперь не пытается маскироваться — он взволнованный, теплый. — Да, блять, если честно…— Олег глубоко вдыхает, ощущая что в глазах начинает щипать от чувства уязвленности, унижения. — Везде. — Князев? — выспрашивает Разумовский. Ну, а кто же еще, тварь косоглазая. Надо ему эти глаза вообще выдавить. Волков молчит. Сережа оглядывается, вокруг тишина, лесополоса, в спальнях уже зажигается свет, и, убедившись в отсутствии свидетелей, аккуратно касается ободранного лица. Кусочки кожи цепляются за сухие пальцы. Олег сдерживается из последних сил, чтобы не припасть к руке, дарящей эту ласку. — Я тебя прошу, — проговаривает Разумовский тихо, — прекрати так делать, иначе мы не выйдем отсюда вместе никогда. — Он убирает руку от ранок, поглаживая короткие волосы, запуская в них пальцы, почесывая от виска к затылку. — Потому что ты, блять, тут умрешь. Такими темпами. Олег закрывает глаза от удовольствия. Реально псина. Но как же приятно. Пусть это прикосновение не кончается. — Думаешь, я не вывезу, да? — усмехается он, возвращаясь в реальность диалога. — Олег, ты берешь себя на слабо не в том, в чем нужно. — Это… — Это жизнь. Слышал уже. — Сережа вдруг хватает теплую грубую ладонь Олега, кладя себе на колени, поглаживая. Это означает, что разговор на тему закончен. У Олега схватывает под сердцем. Как можно выполнить эту просьбу, и как можно не выполнить, если Сережа просит. Но, сука, невозможно терпеть это. И с каждым годом эти драки все страшнее. Когда-нибудь кто-то придет с заточкой, и, возможно, Разумовский окажется прав. Так Олег никогда отсюда не выберется. С ним. Бродят до темноты. Комнаты теперь на двоих. Старшие классы же. От этого немного легче, но на ночь приходится ставить самодельный замок из стула и палок. Олег раздевается в тусклом свете настольной лампы. Сережа напряженно наблюдает, пытаясь отыскать на теле новые синяки и гематомы. И находит. Прямо на животе, чуть правее. Бил уже с ноги, сука. Или били. Олег все равно не расскажет. — Щас бы помыться…фу, блять, — Олег принюхивается к снятым вещам. Воняет пылью, потом, как будто даже кровью, желчью. Но это уже больше воспаленные фантазии о пережитом. Фантомные боли — Сережа так называет свои ощущения от ночных кошмаров. — Хочешь, пошли, — отвечает Разумовский, стараясь делать вид, что не замечает пиздеца на теле Волкова. — Не, утром, — Олег опускается на кровать и тоскливо смотрит. Какой красивый, хоть садись и рисуй прямо сейчас. Сережа чувствует подкатывающую к сердцу нежность, такую щемящую, жалостливую. Вот он — один единственный в мире Олег Волков, весь побитый, заношенный словно. Хочется прикоснуться, как будто сделать что-то большее, чем слова. Разумовский щелкает выключателем. Комната погружается в темноту. Он аккуратно проходит несколько шагов от своей кровати к соседней. Олег лежит на спине, без одеяла в одних трусах и смотрит на подошедшего Сережу в упор. — Чего? — голос от наступающего сна приглушенный. — Можно с тобой полежать? Вопрос звучит так трогательно и доверчиво, что Олег ощущает разливающееся в груди тепло. В далеком теперь детстве Сережа иногда заползал к нему посреди ночи, это значило, что снова страшно. Они укрывались с головой на последней кровати у стены и начинали безмолвный ритуал — соприкасались ладонями, сплетаясь пальцами. И лежали так, пока Сережа не отстукивал по руке Олега тайный шифр — теперь он уйдет, это пожелание сна, и действительно уходил, распахивая вместе с одеялом волшебный мир чужого прикосновения. Это было такой большой тайной, что даже вслух не проговаривалось. Первый раз Олег испугался странного движения рядом с собой, но Сережа тут же прижал ладошку к его рту. В темноте можно было разглядеть знакомый лохматый силуэт — палец прижат к губам — молчи. Теперь силуэт был совсем другой — слишком худой, с высокими острыми плечами, красивыми длинными волосами, узкими бедрами с болтающимися на них шортами. На заданный вопрос Олег просто молча сдвинулся к стене — ложись. Разумовский тут же повернулся боком, утыкаясь в крепкое плечо, поглаживая раскрытую ладонь. — Я грязный, — повел плечом Волков. — Отстань, — Сережа придвинулся снова. Олег пах собой. Как после физры, как в душевых вечером, когда теплая вода только коснулась тела, как зимой пахла куртка, а летом любимая футболка. Сережа коснулся носом распухшей скулы. Ранки промыли с мылом, и это была вся доступная дезинфекция. — Сильно болит? Может, к медичке утром? Олег напряженно вдохнул. Естественно, на нем само же все заживает — как на собаке. Он повернул на Сережу лицо. Оно так быстро взрослело — Разумовский видел, как прокладывается морщинка от сведенных бровей. Щетина уже была заметная, жесткая. На груди лежали редкие, но темные, слегка вьющиеся волосы. Такие же тянулись от живота под резинку трусов. — Не сильно, — выдохнул Олег, прикрывая от усталости глаза. — Помнишь, — Сережа приподнялся, улыбаясь, — как в детстве — поцеловать, и все пройдет. Олег засмеялся немного хрипло. — Не надо меня целовать. Звучало все, конечно, как просто неоднозначная шутка. Но странный как будто отказ Сережу вдруг ранил. Улыбка ушла, и он лег обратно, поворачиваясь в потолок, кое-как помещаясь на узкой кровати. Ну да. С чего бы…ему Олега целовать. Лежали в тишине. Разумовский почувствовал, как проваливается в сон, когда его руки коснулась грубая горячая ладонь. — Сереж, — от нежного обращения и таинственной, редкой обстановки сердцебиение вдруг ускорилось. — Прости, что я такой. — Не извиняйся. Я все знаю. О тебе, — Разумовский улыбнулся, приоткрывая глаза, косясь на Олега. Тот был совсем близко, на щеке ощущалось его глубокое дыхание. — Не все, — также улыбчиво по голосу прошептал Волков. Рука крепче сжала сережины пальцы. — Если ты меня поцелуешь, — Олег хохотнул, Сережа ощутил как дыхание перехватило, — то я в следующий раз Князева реально убью. Или он меня. Я не вытерплю…чтобы он к тебе так… Последние слова у Разумовского в голове расплывались, растягиваясь. От одной мысли, что Олег Волков все-таки думает о том, что они могли бы поцеловаться, перехватывало за ребрами. Он порывисто повернулся, прижимаясь почти нос к носу, дыхание теперь было — губы в губы. — Значит, придется все-таки убить ебаного Князева. Сережа прижался к потрескавшимся губам своими, тонкими и болезненно обветренными от постоянного облизывания. Олег, обомлев, не шевельнулся, лишь разжал до этого крепко сжатую ладонь Разумовского. Тот отпрянул. Стыд заливал лицо, он спешно отвернулся обратно. К потолку. Это была, блять, самая тупая вещь, которую делал Сергей Разумовский в своей жизни. — Ну вот, — нервно засмеялся Сережа, — теперь, считай, должен… — Зачем ты это сделал? — твердо и вдруг слишком ясно проговорил Олег. — Это…не смешно. — Я хотел. — Сережа закрыл глаза, зажмурился от накатывающей неизбежной неловкости. — Япростохотелэтосделать. Извини. Олег неверяще смотрел на профиль своего лучшего друга. Они всегда…касались друг друга не как «нормальные» друзья. Но целоваться. Олег целовался один раз в жизни с Валей на дискотеке год назад пьяный и было омерзительно. Теперь, кажется, ясно. Он…вроде как сам намекнул, получается. Сережа продолжал смотреть в потолок, грудь нервно поднималась и опускалась. — Я…не это имел в виду, — Олег сам не знал, зачем сказал так. Сам не знал, что он там имел в виду. — Да забей, — сглотнув подступивший ком, Сережа повернулся с улыбкой. — Забей. Похуй. Просто шутки. — Нет, — от «просто шутки» у Волкова в груди вдруг разгорелся жар. Он не хотел, чтобы Сережа с кем-то так шутил. Даже с ним. Вдруг все стало ясно — нет никакого «именияввиду», нет никаких шуток, никаких поцелуев со слюнявой Валей, никакого злоебучего Князева. Вдруг стало ясно, что такое говорил Сережа — про выйти отсюда «вместе», про все свои страхи о «никогда». Все эти сломанные носы, руки, отбитые ребра Олега — все это не про то, какой Олег Волков. Все это про то, что существуют они. Все вокруг про вместе. Всю их жизнь. Олег чувствует странное озарение, откровение, словно божественное. Словно произошло столкновение с настоящим, случилась судьба. От одного желания все в мире перевели в цвет, в настоящий вкус. Он порывисто прижимается к полураскрытым от нервного дыхания губам.