Стяжение

— А как ты это понял? — Олег шептал, водил осторожно грубыми пальцами по нежной коже сережиного предплечья — в сердце было странно и волнительно, будто что-то таинственное и запретное происходит каждый раз теперь, когда засыпают окна, замолкает коридор. — Что это? Олег слышит, что голос у Сережи улыбается, он жмется ближе, касается под одеялом холодными стопами. Олег никак не может выговорить «это» и знает, что Разумовский специально его спрашивает — хочет услышать, подтвердить. — Ну… — Олег соскальзывает к чужим пальцам, и Сережа тут же сплетается — держит крепко, притягивает к губам замок. Не целует — едва касается. — … когда поцеловал. — Что «когда поцеловал»? — смеется над ним. Олегу от таких разговоров становится жарко, уже жалеет, что вообще начал, но Сережа только оживляется. Если Олег об этом говорит — значит это для Олега важно. А потом вдруг Олег отвечает, разбивая все: — Ну, это же…ненормально. Олег чувствует, как пальцы в руке ослабевают. — Ну да. Сережа молчит — снова все ломается, снова падать — жестко и больно. Снова осматриваться — будь внимателен, тут все как прежде — забивы на плитах, сиги за карты, пидарасы на бутылке. Забудь обо всех этих ласках и о том, чтобы Олега целовать в ладонь, в запястье — об этом тоже забудь. Олег тоже молчит — и невозможно понять, о чем. Сережа руку пытается вытащить, но Волков не дает — хватает крепко. — Не уходи. — Это же ненормально, — Разумовский пытается держать тон, но получается плохо — едко-звонко, истеричным шепотом. Ничего не меняется, но одновременно — все. Олег теперь видит по-новому то, что казалось простым доебом. Олег видит, как на Сережу смотрят другие пацаны, и знает, почему. Разумовский непробиваемый, пока не случается эта ночь. Князев в туалете ловит крепко — такого еще не было. Подходит неожиданно близко, и Сережа берет за правило не отводить глаз, с такими, как он, никогда. Разумовский знает, что скучная мишень — не то, что Олег. Того и завести легко, и отпиздить интересно, Сережа — ну, такое. Для разминки. В двенадцать силы были примерно равны — можно было даже царапаться и кусаться еще, сейчас Сережа разве что сгруппируется вовремя, чтобы не по печени. — Раз такая встреча, случайная, — выделяет, — есть предложение, — Макс кривится в ухмылке, и Сережа рассматривает его как зверька — странно-близко. От него несет затхлой пылью, дешманскими сигами и чем-то кислым, потом или просто его собственным омерзительным запахом. — Я, пожалуй, — Сережа набирает в грудь побольше воздуха, — откажусь. В голове бьется тревожно — не делать шаг, просто выстоять лицом к лицу, так близко, как придется. — А согласие не требуется, — Князев скалится, — или у тебя там с чихуа твоей по-другому принято? — ржет, сука. — Типа палку к ноге приносит в качестве оплаты? Скулы сводит от злости — внутри пусто и холодно, словно обнуляется все. Ясно, о чем Князев, и от этого еще злее — Разумовский хочет, как прежде, забить на это все хуй, уйти молча, но уже не может, никак не может, в сердце бьется испуганно и бешено. Он здесь не только за себя, он теперь за Олега — за их тайну. Ту самую, запретную. Ненормальную. Вот же тварь — от внезапного прикосновения к лицу внутри воспламеняется такая ненависть, такая ярость на это все, что Разумовский забывает страх. Помнит в себе одно только желание — пусть он сдохнет жалкой смертью, пусть захлебнется кровью, задохнется гарью, вопя, сука. За все. За то, что думает, что имеет право, за то, что видит в нем форму, фигуру обращения, объект применения, развлечение. За то, что видит его таким — вторым сортом. За тот плевок год назад, слюна у него воняла кислотой и табаком — Сережа мыл лицо дегтярным мылом, потом шелушилось неделю, краснело пятнами. И еще ревел — совсем немного. Так, чтобы Олег не видел. За Олега, в конце концов. Бедняга Князев смотрит на него внимательно — как всегда хуй разберешь, куда именно — последнюю секунду перед тем, как звенит стекло, и лицо заливает кровью. Сережа прикладывает об зеркало за все — сам не чувствует, откуда столько силы. Распороло лоб, скулу, глаз залило. Разумовский от шока так и замирает перед свалившимся на пол Князевым, всего секунду проносится — надо помочь, хотя бы осколок вынуть, торчит в щеке, и Макс воет странно, ощупывая лицо. Еще через секунду — нет, сука, заслужил. И выскальзывает прежде, чем Князев глаза от залившей крови сможет разлепить. — Я тебя, сука… — не договаривает, или Сережа не слышит уже, оглушенный собственным сердцем — бьется у самого горла, в ушах бьется, в ладонях. До комнат почти бежит — перед самой дверью понимает, что трясется почти весь — руки дрожат, мокрые, ледяные, и дыхание невозможно замедлить, через мгновение начнет захлебываться воздухом. Замечает в последний момент несколько капель крови на запястье. Еще — на футболке. Растирает, и кажется, что сейчас вырвет. Олег почти спит, садится на кровати растрепанный в разлившемся из коридора свете — щурится. Сережа от перевозбуждения все видит гипер-, и Олег — гиперреалистичный, на щеке от подушки след остался, оставшиеся синяки почти прошли. Сережа закрывает дверь — ставит обратно стул, палку ставит. Не запирали, он же так — на минуту уходил. Если кто-то сейчас Князева там увидит. Если тот сейчас сюда придет. Или к воспиталке пойдет, медички ведь уже нет. Господи. Да он же Сережу просто убьет. И Олега, который полезет, тоже убьет. — Ты чего? — Олег поднимается с кровати, как только Сережа подходит молча к своей — чувствует. — Что? — нет, нет, Олегу говорить нельзя. — Чего с тобой? — он нависает своей черной фигурой, и Сереже по сердцу скребет. Ничего. Ничего — я не хочу, чтобы ты снова. Если Олегу рассказать, что там могло быть… Разумовский едва сдержал вырывающийся выдох. — Ничего. Зачем ты, — еле проговаривает, — встал. Ложись. Олег стоит недолго над сережиной кроватью, словно не может разобраться в том, что ощущается — чутье скулит, что вернулся Сережа другим, не таким, каким уходил. Ни слова ему не сказал. Обиделся на него — на тупые олеговы вопросы. Но как можно молчать — с кем еще поделиться? Вдруг… то, что у них — не то. Не так, как должно. Олег вдруг почти шепчет, словно извиняется, предлагает: — А чего ты ко мне не лег? Сережа отворачивается к стене — от стресса вот-вот слезы польются. От стресса. Хрипит тихо: — Ну. Оно, знаешь, неправильно. Сам говорил. Забей. Не вышло. Олег садится на кровать за спиной — голос меняется. — Че не вышло? Че случилось? Я тебя так обидел? Ну, какой же он… Серый не выдерживает, почти всхлипывая: — Не ты. Олега не остановить, естественно. В туалет заглядывает мимоходом — кровища, осколки, никого. В шобло-ебловскую комнату дверь почти выбивает — оказывается, не заперта. Демид на кровати подскакивает мгновенно, щурится, не может Олега в свете коридора разглядеть. На соседней пусто. — Князев где? — Че? Ты ебнулся что ли? Олегу едва дыхания хватает на повтор: — Князев где? — А я ебу? Ушел. Дверь закрой, блять. Не находит. На чердаке, в углу у спортзала, в туалете на четвертом. Нигде не находит. Думает, как сигануть на улицу — наверняка, на плитах торчит, сука, ебало свое раскрошенное собирает. Так и есть. Олег следы находит как ищейка — на втором окно на козырек распахнуто. Через Степаныча на первом не пройти. Продувает — Олег в одних спортивках, но почти решается, пока вдруг не вспоминает о Сереже — оставил того в комнате, у него виноватое лицо и глаза грустные. И весь он — тихий. Это плохо. Возвращается замерзший. Ложится в свою такую же холодную молча. — Олег? Не спал, конечно. И не уснет уже. — Не нашел. На плиты свалил. Сереже чуть легче — хорошо, значит на эту ночь хотя бы можно ни о чем не думать больше. Только вот — об Олеге. — Забудь о нем. Он прос… Олег перебивает: — Иди сюда. Сережа выдыхает взволнованно и идет. Олега не касается, ноги не сплетает, руки не гладит…но… Волков вдруг притягивает сам — резко и жарко, заваливает на себя так, что у Сережи вот-вот щеки заалеют — чувствует его целиком, близко. Всем телом чувствует — прижимается к твердой широкой груди, животом к животу, бедрами сталкиваются, коленями. Олег не двигается — дышит глубоко и сбивчиво. Отпускает также быстро, отодвигается к стене. — А как он трогал? Сереже от вопроса становится мгновенно стыдно: — Не трогал…просто руку поднял. И все. — Ну покажи. — Голос у Олега был ровный и непонятный. Разумовский глупо коснулся его лица, острой скулы, смутно воссоздавая ощущение — оно было секундным, но настолько ненавистным. Олег долго молчал, прижимаясь к ладони. Сережа забирался руками в волосы, гладил за ухом. Пока Волков не прошептал: — Сереж…знаешь как я это понял? Сердце у Разумовского забилось вновь словно с разбега — мгновенно и ярко. — Как? — Могу тебя только любить. Повисла странная тишина, и Сережа выдохнуть боялся. Олег, прижавшись снова — как-то особенно, провел нежно носом по острому птичьему и продолжил: — Ничего не нужно. Только ты, — губы коснулись сережиных, обветренных и сухих, — без всяких условий. Ничего другого не смогу к тебе чувствовать. Хотелось запечатать эту секунду и поместить внутрь себя, в самую глубину. Чтобы находить иногда вновь и вспоминать — для чего стоит жить. И как это — вместе. Целовались долго и нежно — и Сережа чувствовал, как Олег вздыхает между касаниями — рвано и возбужденно. И Сережа понимал, знал, ощущал всем собой, что больше про «это» Олег не заговорит. Утром вся столовка галдит — че с тобой? че с лицом? это как? да ладно? Лариса Николаевна пытается перекричать, обещает «разбор полетов» — совсем одурели? туалет мыть сами будете, всей рекреацией! Сережа пытался вслушиваться внимательно в несуществующую историю, пока не заметил, как Олег довольно ухмыляется. И Сережа знает — это на будущее. Не упустит теперь шанса. — Не прокатит его пиздеж. Демид уже шепнул всем, наверно, что это я. Искал же его. И словно в подтверждение — обернулись всем столом. И Сережа обернулся тоже. Макс окинул его странным взглядом и, дернув плечом, вернул всех в буйный разговор. Лицо у него все было в порезах, и на щеке — глубокий, едва схватившийся. Через месяц к Максу Князеву приехала бабка. Та всегда материлась еще с ворот, замахиваясь на набегающих дразнящих детей не то в шутку, не то всерьез. Сережа застал случайно — глянул со двора в окно гостевой — а там она, копошится в сумке, достает какие-то яблоки, тетради… Макс сидит сутуло, на нее не смотрит и уходит от старой синеющей руки, когда она тянется к только зажившему лицу. Сережа отворачивается как-то стыдливо, словно этого о Князеве он знать не хотел. И всю ночь потом ворочается, думая — когда Олег его касается — это так приятно, когда Олег обнимает — так счастливо, словно нет больше ничего вокруг, только олеговы объятья, когда Олег целует — прорастает в груди оплетающее, согревающее, цветущее. А у Макса никаких объятий нет. От всплывающего в воспоминаниях касания странное чувство пробегает внутри — оно не было ударом, но оно было тем, чем было — троганьем. Как будто Макс Князев тоже этих объятий, касаний, цветов в груди хотел. И не мог.