Keep silence

Он не смог уснуть, ожидаемо. Антон всё время ворочался на кровати, которая к утру выглядела так, будто на ней кого-то убили: он столько вертелся из стороны в сторону, что простыня, заправленная в бортики кровати, вся растрепалась и спуталась у него в ногах. По ощущениям было настолько не ахти, что он невесело подумал про себя, будто похмелье перекочевало на второй день. Спасибо, что без тошноты и головной боли. Сны не были полноценными, он просыпался по десять раз за ночь и больше не смог уснуть, когда время было чуть больше четырех утра. Спать не хотелось, но он был измотан и разбит, однако дальше, как бы Антон ни пытался, забыться у него не вышло. Поэтому все, что оставалось ему на тот момент делать — это встать, дойти до ванной, стараясь особо не скрипеть ступеньками, и хорошенько умыться. Со вчерашнего дня ему так и не удалось поесть, поэтому голова даже закружилась от голода. Так что задачи сформировались сами по себе, и первая заключалась в том, чтобы поесть. Антон, пройдя на кухню, быстро приготовил себе завтрак: залил кипятком чайный пакетик, добавил немного холодной воды и соорудил пару бутербродов. Несмотря на то, что настроение было ниже плинтуса, он съел все с огромным удовольствием и, запив все чаем, который приятным теплом согрел желудок, немного расслабился. Утро стало хоть немного получше. Он завернул в пакет ещё пару бутербродов: пригодятся в школе. Наскоро сполоснув тарелку и чашку, Антон вытер руки и, выключив свет, поднялся обратно к себе в комнату. До школы было три с половиной часа, и он, у которого сна ни в одном глазу не было, с трудом представлял, что вообще может делать все это время. Он в целом не знал, что ему делать сегодня в школе. Сегодня был четверг, и в этом были свои плюсы. Он мог спокойно отучиться этот день, следующий, а дальше — выходные, где он побудет немного один и снова передохнёт. Антон хмуро подумал о домашней работе — делать её вообще не хотелось. Однако другого выбора у него не было. Сегодня ему предстоит нелегкий день в школе, не хватало ещё падать в грязь лицом перед преподавателями. Заправив кровать, он вытащил учебники с тетрадями и дневником из рюкзака и, усевшись за стол, принялся строчить домашнее задание по русскому. Такая рутинная работа его отвлекала, хоть и начала раздражать по мере времени. Казалось, что минуты тянутся бесконечно долго, а он писал крайне медленно. Но деваться-то ему тоже было некуда — пришлось мириться с тем, что сегодняшнее утро он начнет далеко не как всегда. На алгебру и физику тоже удалось распылиться, хотя у него на тот момент возникли мысли отложить это все, вырубить лампу и снова попробовать уснуть, потому что ему показалось, что он начал засыпать, однако когда речь зашла о литературе, и он вытащил из ящика стола «Плаху» — сна вновь не было ни в одном глазу. Сегодня должен был как раз состояться урок, где они начали бы проходить это произведение. За себя Антон был гарантированно спокоен, но решил на всякий случай пробежаться глазами по страницам, чтобы освежить память. Когда он закончил все дела с домашней работой, то время чуть перевалило за шесть утра. Все ещё слишком рано. Нужно было заполнить полтора часа чем-нибудь ещё. Было иронично-забавно, что у него вроде не так уж и мало увлечений, однако сейчас ему было совершенно нечем заняться. Антон, вытащив Полинин альбом, принялся рисовать. Это было единственным, что он мог сейчас делать. Вдохновения не было много времени — он не рисовал почти две недели. И сейчас в голову тоже ничего не шло, поэтому он прибегнул к одному из немногих способов, как что-то выдавить из себя: просто изобразить сцену из книги или фильма. И под раздачу, конечно же, попала «Плаха». У него не было настроя рисовать полноценное изображение — хотелось сделать маленькие наброски по всей странице, чтобы немного разгрузить голову. Сначала он нарисовал волчат. Нарисовал, как умел, потому что с изображением животных он работать толково не научился. Потом аккуратными росчерками вывел Базарбая, похитителя волчат — неприятного, злостного. Это неплохо его отвлекло. Даже успокоило, потому что результат Антону нравился. Если каждая страница должна быть шедевром — то в чем смысл такого альбома, где он изливает душу? Такие маленькие набросочки ему пришлись очень даже по душе, и он увлекся. Изобразил маленького мальчика, играющего с волчатами, потом зарисовал Акбару, которая уносила этого же мальчика, приняв его за своего детеныша. В тот момент, когда он заканчивал рисовать Бостона с ружьем, в коридоре зажегся свет. Антон перевёл взгляд на часы, стоявшие на столе — время семь. Скорее всего, это проснулся папа. А значит, скоро и Антону пора будет понемногу собираться. Нужно будет ещё не забыть сложить рюкзак, иначе все то время, что он провёл за домашкой, будет потрачено впустую. Он ещё посидел за столом, продолжая что-то вырисовывать. За эти минут пятнадцать папа, судя по всему, успел умыться, приготовить завтрак и даже разбудить Олю, сонный голос которой эхом пронёсся по коридору. — Почему все время нужно вставать так рано? — проныла она, когда папа поднял её во второй раз и заставил встать с кровати. — Терпи, казак, — хмыкнул папа. — Я не буду атаманом, — хмурый голос Оли утихал по мере того, как они оба спускались вниз. Папа скорее всего видел, что в комнате Антона горит свет, и тот уже встал. И папа так же мог увидеть подсыхающие тарелку и чашку на кухне, что тоже дало ему понять, что Антона будить не надо. Он, посидев за столом какое-то время, все же встал и направился к шкафу, чтобы переодеться. Если папа довезет его в школу, будет неплохо, только у Антона совершенно не было желания ехать с ним в одной машине молча… Ну как молча. С Олей — вряд ли. Но Антон в любом случае не был настроен на общение, так что сегодня, скорее всего, он пойдет до школы один. Ну и хорошо. Больше будет времени подумать насчет того, как ему поступить и что дальше делать. Сегодня было прохладно, поэтому он надел черный свитер и рубашку под него. Физкультуры не будет, поэтому он точно не сварится в такой одежде, разгоряченный и вспотевший после игрового дня. Он чувствовал себя странно: ему казалось, будто он наблюдает со стороны за своими действиями. Если в момент пробуждения он чувствовал себя нехорошо, то сейчас ему будто стало на всё по барабану. Ему было ни жарко, ни холодно, действия он выполнял, как на автомате, и было в этом всём что-то… пугающее. Антон наспех собрал рюкзак, посмотрев по дневнику, какие учебники нужно класть. Должен быть ровный день: физика, русский язык, биология, алгебра, геометрия, литература и география, где Антон будет максимально расслаблен. Он подхватил рюкзак и напоследок глянул время: половина восьмого. Отлично, пока он дойдет до школы… Когда Антон спустился вниз и, положив рюкзак на пол, приготовился собираться, то его неожиданно окликнул папа с кухни. — Антон! Он выдохнул, а потом, положив обратно ботинок, в который уже собирался обуть ногу, просунулся на кухню, где Оля сидела за столом, что-то уплетая, пока папа стоял около плиты. Стоял очень приятный запах гренок, от которого у Антона даже чуток заблестели глаза. Если бы он не был сыт, то с удовольствием съел бы парочку. Тем более, что когда мама отсыпалась, то за готовку брался папа. Его еда получалась немного другой, но такой вкусной, что Антон временами не мог оторваться. Папин плов он считал одной из самых вкусных вещей на свете. — Что такое? — поинтересовался Антон, пересекаясь с ним взглядами. Папа, к счастью, выглядел радушно. — Уходишь уже, что ли? — удивился он, орудуя лопаткой по сковороде. — Ну да… — он почесал затылок, — Я рано встал, поэтому уже все сделал… — Садись, позавтракай, — кивнул папа, и Антон помотал головой, робко улыбаясь: — Да нет, спасибо, я поел недавно. — Дурачок! — внезапно воскликнула Оля и продемонстрировала Антону две гренки, зажатые у неё в руках на манер бургера, — Ты попробуй, это очень вкусно! Я бы это каждый день ела! — Что это… — Антон пригляделся к гренкам, меж которых поблескивала прослойка нежного молочно-коричневого цвета. Шоколад. У Антона аж слюна во рту скопилась, когда он понял, что папа приготовил им гренки с шоколадной начинкой. В последний раз что-то такое дома у них было очень, очень давно, поэтому Антон напрочь позабыл о том, что он, в общем-то, сыт. — Как глаза сразу заблестели, — усмехнулся папа, высыпая немного шоколадной стружки на гренку и накрывая её другой, — Поешь? — Да, — сглотнул он и, подойдя к чайнику, налил в свою уже высохшую кружку немного чая. Несмотря на то, что пока его жизнь складывалась далеко не в лучшую сторону, он был искренне рад, что мог хотя бы радоваться: например, от папиной заботы, от приготовленного им завтрака. Он знал всегда, что Антон обожает гренки. Вчера папа его слегка подначивал, но он так редко готовил что-то сам, что Антон догадывался, что эти гренки — своеобразное извинение за то, что они не слишком чутко реагировали на плохой день Антона и его самочувствие. И Антон чувствовал эту заботу. Особенно, когда откусил кусочек от мягких горячих гренок, и теплый шоколад смешался с их вкусом. Он замычал, запив всё это чаем. Кто бы знал, что завтрак может доставить ему столько удовольствия. Может, так оно и будет дальше? Десять минут назад в комнате он чувствовал себя роботом, но жизнь была такой стремительной даже в таких бытовых мелочах, что он всё равно не мог не впечатлиться. Значит ли это, что рано или поздно всё вернется на круги своя? — Ну как? — Оля поинтересовалась у него с таким восторгом, будто завтрак приготовила именно она. — Очень вкусно, — честно поделился Антон. Он даже почувствовал себя хорошо. Папа тихо улыбнулся, глядя на них обоих. Пока они с Олей завтракали, он успел помыть посуду и замочить сковороду, так что сейчас доедал вместе с ними свою порцию. — Если сейчас доедите, помоете тарелки и выйдете, то я вас до школы довезу, — сказал папа, бросив взгляд на наручные часы. — Ой, мне не надо, спасибо, — вежливо отказался Антон, добавив, — Мы договорились встретиться с Полиной около её дома. Папа, к счастью, не стал задавать вопросов, и это было большим облегчением. — Я побежала собираться! — крикнула Оля, встав из-за стола и впорхнув в коридор. — А тарелка? — возмутился папа ей вслед. — Соберусь и помою! — донеслось уже со стороны лестницы. — Вот маленькая… — папа вздохнул и, посмотрев на растерянного Антона, усмехнулся, — От посуды отделаться хочет. А вот гренки с шоколадом уплетать, так первая! Антон издал смешок, допивая остатки чая и, похлопав себя по животу, довольно произнес: — Спасибо большое, я так вкусно давно не ел… Скоро лопну. — Зато счастливым помрёшь, — папа пожал плечами и, собирая чашки, подсуетил и Антона, — Давай-давай, с тебя тоже посуда. Конечно, это было не самой приятной частью, но свою тарелку с чашкой Антон послушно помыл. Как и Оля, которая, поняв, что никуда не денется от мытья, вяло водила губкой по тарелке в своём красивом сарафанчике, который боялась намочить. И мыла под чутким папиным руководством. — И тут у тебя след остался мыльный, — услужливо подсказал он Оле, которая стремительно начинала нервничать. — Я не вижу тут след! — А он уже смылся. Наблюдая за всем этим, Антон про себя усмехнулся. Папа, кажется, искренне этим наслаждался, но у него было на это право. Сегодня он был кормильцем семьи во всех смыслах. Антон вышел в коридор, бегло обул ботинки и, застегнув куртку и надев шапку, крикнул: — Я пошёл! — Давай, хорошего дня в школе! — раздался папин ответ. Он щелкнул замком и вышел во двор. Вчера снег успел немного подтаять — было теплее, чем обычно. Зато ночью, видимо, случились заморозки, потому что снег влажно и сильно блестел, походя больше на лед. В чем Антон и убедился, едва его нога шагнула на снег: под подошвой было очень гладко. Как будто он попал на каток. «Вот бы снова, кстати…» — запоздало подумал он, а потом немного сник, когда понял, что вряд ли этой зимой они выберутся на тот заледеневший пруд, чтобы покататься на коньках. После вкусного завтрака и даже какого-то приятного взаимодействия с членами семьи, его настроение, приподнятое, вновь начало, как пламя свечи, опасливо трепетать, чтобы вот-вот потухнуть. Антон направился вдоль дороги, засунув руки в карманы. В целом, к школе он готов по максимуму. А ко встрече с друзьями? Или они не друзья ему больше? Как вообще поступить с Полиной? Вчера он абсолютно точно знал, что обязан перед ней извиниться. Но что ему делать сегодня? Хватит ли у него смелости попросить прощения, если он увидит, как она холодно смотрит на него, окруженная группой поддержки? Хватит ли у него решимости подойти и попросить отойти в сторону для разговора? «А с каких это пор мы общаемся?» — а вдруг Полина так поставит вопрос? Что тогда? «Успокойся» — призвал он себя. Да, это глупо — думать так. Во-первых, он ещё ничего не видел, нет смысла просчитывать пути, когда выстраивать их не из чего. Во-вторых, ему нужно лично увидеть Полину и понять обстановку, чтобы уже начать как-то действовать. Теперь, когда он уже зашёл в лес, остался более основательный вопрос: как ему быть с Ромкой? Вспоминая вчерашний день, Антон не испытывал сомнений в своих словах. Возможно, так было даже лучше. Он сразу дал понять Ромке, что не собирается жить в каком-то цирке, будто ничего этого не случилось. А значит Ромка и не будет представлять себе что-то близко похожее на это. Пути назад нет, но это давало Антону облегчение. Притворяться не надо, а за собственные чувства ему не было стыдно. Ему было за них боязно. Много ли он успеет потерять в попытке защитить их? И стоят ли они того? Антон увидел бегающий меж деревьев маленький черный комочек. И, приглядевшись, узнал в этом комочке Жульку. — Господи, где ж носило-то тебя… — вздохнул он, когда она подбежала к его ногам, глядя на него своими маленькими глазами-пуговками, — Что смотришь? Есть, поди, хочешь? Жулька не тявкнула в ответ: только умилительно склонила голову набок, как бы спрашивая «А сам как думаешь?» — Эх… — вздохнул Антон, снимая с плеч рюкзак, — Повезло тебе, что я сегодня от души наелся… Ладно, ничего страшного. Может, булку купит какую-нибудь в столовой, если у него наскребется что-то в рюкзаке. — Ой-й, голо-одная какая, — взъерошил ей шерсть Антон, когда она принялась уплетать бутерброды, не скупясь даже на хлеб — и тот ела с огромным удовольствием, — Да, вкусные бутерброды я сделал? Это я себе сделал, но все равно тебе отдал. Гляди, какой я хороший… Жулька молча с ним соглашалась, не отрываясь от бутербродов, пока Антон стоял рядом с ней на корточках, время от времени её поглаживая почти что в покровительственном жесте. — Если бы мы тебя с собой взяли, то Оля, наверное, от счастья бы в стратосферу рванула… — хмыкнул Антон, когда Жулька справлялась со вторым бутербродом, — Вкусно? Конечно, вкусно… — он вздохнул, встав на ноги, — Ладно, пойду-ка я, а то мне идти пора… Жулька, судя по всему, не сильно скорбела о его уходе — её больше интересовал последний кусочек колбасы. Она только тявкнула, и Антон, восприняв это, как «Пока!», кивнул сам себе и, застегнув рюкзак, вновь продолжил путь до школы. Антон добрался до школы быстрее, чем он думал. Возможно, собственные думы унесли его далеко от реальности, поэтому когда он вышел из леса и направился по нормальной дороге, а вскоре встал перед школой, в окнах которой горел теплый свет, то неожиданно растерялся. Он вдруг подумал, как ему повезло, что он не столкнулся с папой или Олей. А то сразу бы оправдание выдумать бы точно не получилось. Почему-то теперь ему было немного боязно столкнуться с Полиной и уж тем более — с Ромкой, но он заставил себя войти в школу и, пробубнив «Здравствуйте», обращенное к охраннику, шагнуть в раздевалку. Все было настолько… обыкновенным, что стало непривычно. Антон даже почувствовал некоторое облегчение — в его маленьком мирке случилось много проблем, однако школа стояла, как прежняя. Никто не тыкал в него пальцем, дети все так же бесились, гардеробщицы все так же на кого-то прикрикивали, чтобы они стряхивали снег с обуви. Школа осталась прежней. Единственное, что заставило его взгрустнуть — это факт того, что буквально позавчера он пришёл сюда, имея всё — и друзей, и поддержку. Сейчас у него из этого нет ничего. Он, скорее всего, снова один. Единственное, что у него осталось — правда, которую он рьяно избегал, но за которую теперь отчаянно цеплялся. Но что было необычно — сейчас он чувствовал себя увереннее. Не нужно себя бесконечно контролировать, не нужно держаться за эти три несчастных правила, не нужно что-то скрывать и отдаляться. Антон был так титанически спокоен за это, что даже чувствовал, как мнительность, преследовавшая его в последние дни, уходит на второй план. Если он сможет вырулить ситуацию с Полиной, то можно будет считать этот день почти успешным. На подходе к лестничному пролёту Антона окрикнули. В тот момент, пока он ещё не распознал голос, внутри словно жидкий азот разлили. Холодом обожгло все, и он, оборачиваясь, успел все варианты потенциального собеседника перебрать. Но когда он увидел, как к нему стремительно идет Тихон, то волнение испарилось, и он даже мысленно пожурил себя за такую панику. — Здорово, — кивнул Тихон, хлопнув Антона по руке в знак приветствия, — Ты как? — А должен быть плохо? — нахмурился Антон, и Тихон помотал головой. — Да не, ты просто вчера не пришёл… — он хмыкнул, — Мы подумали, что с непривычки свалился… — Что-то вроде того, — Антон кривовато улыбнулся, — Но чувствовал я себя не ахти. — Да ну? — Тихон посерьёзнел, — Плохо стало? — Я просто перепил, — попытался оправдаться Антон, но Тихона было уже не остановить: — А Бяша вчера говорил, что тебе наверняка худо, потому что паль какую-то выпил, поэтому так быстро ушёл, — он закивал с таким видом, будто слова Антона ему были вовсе не нужны для подтверждения, — А я спорил с ним… — он вдруг встрепенулся, — Но если что, то это не я! У меня чача хорошая, никто не жаловался… Антону даже стало весело. — Тихон, угомонись. Нормально все с твоей чачей, — Антон начал подниматься с ним на второй этаж, — Она мне понравилась, очень. Вкусная такая. Тихону эти слова явно пришлись по душе, и он, выдохнув, похлопал Антона по плечу: — Ну и хорошо, что тебе понравилось. В следующем году знаешь какая будет? Ещё лучше… Антон, про себя усмехаясь его словам, дошёл вместе с Тихоном до кабинета физики. Он успел себя настроить, но заходить внутрь было как-то не по себе. Время было где-то пять минут девятого. Ромка с Бяшей всегда опаздывали, приходили чуть ли не к половине, потому что обязательно выкуривали по сигарете в школьной курилке, а вот Полина… Она обычно не опаздывала. Когда Антон зашёл внутрь, то класс встретил его привычным гомоном. Тихон почти сразу шагнул к своей компании друзей, Жене, Насте и Арине, которая встретила его особенно радостно. А Антон, застыв у входа, с опаской глянул на место, за которым всегда сидел. Почему-то в самых абсурдных уголках воображения ему виделось, что оно будет разрисовано всякими гадскими словами, что Полина, увидев его, завопит «Вот он!», и она с её подругами вмиг бросятся на Антона бешеной стаей, пока класс будет смотреть на него, как на врага народа. Однако ничего из этого близко не случилось. Полина, вопреки его ожиданиям, спокойно сидела на месте, о чем-то переговариваясь с Катей. Он подумал, что она могла бы отсесть от него, но быстро отказался от этой мысли. Полина такая дипломатичная и разумная, так что такой детский подход точно не для неё. Она не сразу увидела его. Женя и Настя махнули ему рукой в знак приветствия, и он, вежливо кивнув им, шагнул в класс. — Явился, — хмыкнула Катя, и это как раз-таки привлекло внимание Полины. Антон успел усмехнуться Кате до того, как Полина развернулась к нему, растеряв улыбку на лице, поэтому в тот момент, когда он посмотрел ей в глаза, он понял, как разительно всё изменилось. Прежде ему не приходилось быть в ссоре с Полиной, поэтому он не ожидал, что застывший холод в её глазах буквально парализует его. Это было как вспышка, которая выбила почву у него из-под ног. И выражение её лица, полное равнодушного спокойствия, действовало, как удар под дых. Она выглядела настолько неприступной по сравнению с ним, что Антону вдруг стало стыдно просто за то, что он на неё посмотрел. Он вмиг отвел взгляд. Ему хватило ума на то, чтобы спокойно добраться до своей парты и сесть за стул, уткнувшись глазами в тетрадь, которую он вытащил из рюкзака практически сразу же. И вмиг пожалел о том, что поторопился. Это была тетрадь по литературе, тогда как первым уроком шла физика. Антон заволновался, что начнутся какие-то расспросы со стороны ребят об их стычке, однако, к его счастью, ничего подобного не произошло — разговор девочек возобновился, а сам он сидел, как деревянный. Он чувствовал такой дискомфорт, что ему было боязно даже двинуться. Хотелось зафиксироваться в одном конкретном положении и немного успокоиться. Чем меньше телодвижений — тем меньше суеты. Чем меньше суеты — тем больше спокойствия. Полине не следует знать, как сильно внутри него все взбушевалось. Нужно быть рациональным, спокойным, рассудительным. Давай, Антон, приходи в себя. Он даже не вслушивался, о чём говорят девчонки. Это был такой диссонанс — сидеть с Полиной буквально за одной партой и ни о чём не говорить, будто они друг другу чужие. И так абсурдно было понимать, как их отдалила дурацкая вспыльчивость Антона, которая так огорчила Полину даже сквозь телефонную трубку, что она не говорит с ним вообще. Как извиниться? И каких слов будет достаточно, чтобы она простила его? Разве то, что он сказал, уже может быть прощено? Антон проклинал в себе эту черту характера: не уметь попросить прощения. Он мог быть смелым либо продумывая встречу с кем-то, либо уже находясь в гуще событий, когда все хуже некуда. На относительно спокойном моменте вся его решимость сыпалась, и он не мог взять себя в руки, не тревожась о каждой мелочи. Одна проблема заменилась ещё большей: помимо Полины существовал ещё один нюанс — Антону предстояло пережить приход Ромки в класс до того, как начнется урок, а вместе с уроком — его время безопасности. Он хотел, чтобы все произошедшее между ними не выходило на всеобщее обозрение, и тогда у него будет возможность отделаться на перемене вплоть до звонка на следующий урок. Глупо, но ему придется буквально прятаться по школе от собственных друзей. Да хотя… Будут ли они снова друзьями — это ещё один вопрос. Приближение Ромки Антон слышал сразу же. Как-то научился за два месяца. Они с Бяшей оповещали всех о своем присутствии ещё за десяток метров. Сначала Антон слышал зычный голос Ромки, а потом уже к этому примешивался смех или задорные выкрики Бяши, а потом они оба вваливались в класс, как к себе домой. В этот раз все случилось так тихо, что Антон даже испугался. Тишина пугала его хуже чего-то громкого. Особенно в этом случае. Ромка так невесомо шагнул в класс, что Антон даже не сразу его заметил. А когда заметил — подавил крупное вздрагивание. Это застало его врасплох. Как если бы антилопа, которую лев ждал в засаде, внезапно появилась бы у него за спиной. Он выглядел, почему-то, таким же измотанным, как и Антон. Тоже плохо спал? Очевидно, что слова Антона вчера его задели, поэтому сегодня Ромка был в не менее упадническом настроении. Антон ожидал, что тот, как это случалось раньше в случае их конфликтов, бросит на него долгий, тяжелый взгляд. Однако этого не случилось. Ромка лишь сухо со всеми поздоровался. — А Бяша где? — поинтересовался Тихон, когда Ромка начал идти к своей парте. По пути к своему месту он прошёл мимо Антона, и его обдало привычным Ромкиным запахом: сигаретный дым и стиральный порошок. Такой знакомый и приятный аромат, что в груди невольно заныло. — Болеет, — хмуро отозвался Ромка, усевшись за парту. — Как так? — Полина развернулась к нему, — Он же вчера нормально выглядел… — Утром позвонил, — объяснил Ромка, — Ему вчера вечером, походу, не ахти стало. — Надо будет навестить, — вздохнула Полина, а Антону от этой фразы вдруг стало ужасно тоскливо. Конечно, они пойдут навещать Бяшу. Без него. Будут развлекать его, принесут ему вкусности, будут рассказывать всякие события школьного дня. Без него. И наверняка Бяша спросит, где Антон и почему его с ними нет. И наверняка Полине и Ромке будет неловко это объяснять. И делать им это придется тоже без него. Блять, он не жалел о своем решении касательно всего этого, он хотел защитить эту правду, но почему ему кажется, что он пожертвовал слишком многим, чтобы это было равноценно? Это была его Пиррова победа. Согласись бы он вчера с Ромкиными словами о том, что сказал это все сдуру, поменялось ли что-то? Определенно — да. Но в лучшую ли сторону? Это все осталось бы в нём гнить, как и прежде. А чувства все равно вскипали бы раз за разом. Если бы это не произошло вчера, то произошло бы в любой другой день. Только в этом случае Антон бы ещё сам себе солгал. Тот путь, который он выбрал, был действительно единственным. Но Антон не ожидал, что оставаться непроницаемым будет сложнее, чем казалось до этого урока. Он даже понял, что не сразу обратил внимание на то, что сегодня впервые за долгое время в школу пришёл Семён. Возможно, дело было в том, что он не подавал каких-то сигналов присутствия. То ли успокоился, то ли задумал что. Антон в любом случае был слишком занят другими сложностями. Удивительно, как всё менялось. Ещё бы месяца два назад приход Семёна он бы воспринял, как новую игру на выживание, но сейчас его это едва беспокоило. Со звонком в класс зашёл преподаватель физики, и Антон, рассеянно переведя взгляд на него, вытащил ручку из пенала. Становилось уже сложно, хотя это только первый урок. Он лишь понадеялся, что в течение дня у него будет достаточно возможностей как можно меньше контактировать со своим классом. — Пишем, — диктовал преподаватель, — Сегодняшняя тема — основа электродинамики. Антон, внимательно прослушав, мысленно обругал самого себя. Он записал тему не в той тетради. Так и не поменял.

***

После того, как урок окончился, Антон вышел из класса практически сразу же. Он не знал, куда ему стоит идти. Столовая пока ещё не работала, он будет сидеть там, как дурак, в туалет… как-то не очень хотелось там… прятаться. У него было всего пять минут времени, поэтому он просто брёл по школе. Спустился на первый этаж, дошёл до гардероба, сделал вид, что копается в собственной куртке, будто ищет там что-то, но карманы были пусты. Чувствуя себя придурком, Антон дошел аж до спортзала и раздевалок, а потом поплелся обратно к лестничному пролёту. Его ужасала мысль, что так придется провести ещё примерно пять или шесть перемен — бессмысленно бродя по школе. После третьего урока ребята наверняка пойдут обедать, поэтому он сможет остаться в классе и переждать там, и это была единственная перемена когда ему не придется искать локацию самому. На четвертой можно будет пойти в столовую, вдруг ему хватит денег на чай… Если у него вообще что-то есть, а то если судить по карманам куртки, Антон был беден, как сирота. Звонок он встретил с величайшим облегчением и тихо-мирно пошёл в класс русского языка на второй этаж.

***

Наверное, с того момента он и начал ощущать себя хреново. Антон пришёл в школу. Пересекся с Полиной, пересёкся с Ромкой, выдержал первый урок и перемену. Но мысль о том, что так пройдёт весь день, его ужасала. Предметы для него проходили, как в тумане. На русском языке он получил четыре по тесту, тему которого знал хорошо. Ранний подъем давал о себе знать: сосредоточиться не получалось, и его все чаще брала зевота. Перемены давались ему особенно тяжело. После третьего урока он, как и предполагал, отсиделся в классе, пока ребята были на завтраках. После четвертого пошёл в столовую сам, но денег на чай у него предсказуемо не нашлось: в кармане рюкзака уныло поблескивали жалкие десять копеек. Еды с собой не было, и к четвертому уроку его начало охватывать чувство голода, которое обострилось в край к шестому, а именно — к геометрии, которая была похожа на персональный ад. Антона охватил настоящий маразм: злость непонятно на что, голод охватывал его стихийно, сжимая желудок в кулаке, а мозг, не желая учить тождества, начинал пухнуть, отказываясь впитывать в себя хоть какие-то знания. На литературе ему было полегче банально потому, что первые главы «Плахи» он знал хорошо, даже получил «отлично», что хоть как-то подуспокоило его вскипевший, сваренный всмятку мозг. Так вышло, что во время одной из перемен он столкнулся с Алёной. Вот про неё он успел забыть окончательно, и тут: бац! Прямо посреди дня она возникла будто из ниоткуда, пока он подходил к лестнице на второй этаж. Она его увидела первым и окликнула, так что её появление было действительно как гром среди ясного неба. И когда они пересеклись взглядами… Блять, это было так хреново, он вспомнил сразу всё четырнадцатое февраля, как его изнутри сваривали эти эмоции — черная ревность, злоба, тоска, восхищение. Антон сумел кивнуть в знак приветствия, но на большее его не хватило. Он скрылся за лестничным пролётом прежде, чем Алёна успела бы сказать что-то ещё. На общение Антона точно не хватило бы. «Наверняка она, — подумал он, преодолевая две ступеньки за раз, — Спросила бы, как у меня дела. Как я себя чувствую после дискотеки, и все ли хорошо. Наверняка она спросит про Ромку, — внутри все потемнело, — И наверняка спросит, что между нами случилось… Как же, блять… Пускай сам ей и рассказывает» Он был готов избегать Ромку с Полиной какое-то время, но другие факторы его корежили. Первым, например, было то, что не так легко было подбирать места, где он не пересекался бы с ними совсем и был один. Второе — присутствие той же Алёны явно подрывало его спокойствие. А третье — это то, что Антон был зверски голоден, и его желудок время от времени урчал так громко, что он переживал: не будет ли слишком слышно, однако все либо не замечали, либо не подавали виду, поэтому его желание поесть было не слишком-то замеченным. О гренках с шоколадом он думал с тоской. Какой же он был дурак, когда утром съел всего одну порцию! «Надо было взять их с собой в школу, вот я идиот» — уныло подумал он, направляясь в класс географии, когда прозвенел звонок, положив конец его последней одинокой перемене перед седьмым уроком. В географии были свои плюсы: пока она шла, можно было рисовать. Не то, чтобы Антон был каким-то неучем, но у него были предметы, где можно было маяться чем-то, кроме знаний, и где нет. География была одним из таких. Поэтому Антон выводил на полях тетрадки какие-то завитки, а когда стало совсем скучно, и вовсе внаглую открыл последнюю страницу и принялся рисовать там. Несмотря на то, что со звонком, вроде как, начиналась так называемая «зона безопасности», Антон не чувствовал себя в ней спокойно. Ему казалось, что он слился со всем окружающим, и никому до него не было дела. Одиночество так его грызло, что это ощущалось как-то неправильно — сидеть рядом со своими друзьями и ни о чём с ними не говорить. Не быть для них важным. Не быть для них даже видимым. Хотелось нарисовать что-то темное и злостное: внутри уже начали закипать схожие эмоции, когда Антон слышал, как Полина о чем-то шепчется с Катей и иногда что-то говорит и Ромке. Он не сразу дал определение этих ощущений, не понял их природу. Это походило на какое-то… отчаяние, которое выражалось жжением. Ему буквально жгло сердце, он чувствовал себя запертым в клетке, которую сам же себе и смастерил, а ключ — проглотил. И лишь в тот момент, когда вектор его рисования сменил направление с чего-то изящного и воздушного на злое и темное, он додумал, наконец, что происходит. Ему казалось, что это может быть печалью или болью за то, что ему приходилось делать сейчас. Однако это было ошибочно. Антон банально скучал по Полине и винил себя за собственную трусость. Но и как тут не винить? Прячется от неё по всей школе, делает вид, что не замечает её… А насколько же могло бы быть легче, будь она сейчас с ним, перешептывайся бы она с ним так же… Эта тоска ныла в нем буквально с первого урока и понемногу съедала его. Отрывала куски от всего хорошего, что в нём успело зародиться за время их дружбы, за то время, что Антон был здесь счастлив. Его замутило. В тетрадке у него вышла какая-то каша из грубых линий, только отдаленно напоминавшая цветок, который он изначально начинал рисовать. Теперь это походило на росчерки сумасшедшего, каковым себя Антон и чувствовал, когда в очередной раз услышал голоса Полины и Ромки. Не обращенные к нему. «Теперь вы меня ненавидите?» Линии выходили все более жирными, все более агрессивными, он уже даже не заботился о том, что слишком жестко шкрябает ручкой по тетрадке в двенадцать листов. «Вы больше никогда не будете со мной разговаривать?» Антон чувствовал, как дыхание понемногу учащается, а в шее происходит знакомое ощущение: будто он не может сглотнуть из-за чувства, напоминающего чуть ли не боль. Громадный ком подкатывал к его горлу. Его подавленные с утра эмоции вырвались наружу. Он желал остаться спокойным до конца дня, но этого, очевидно, не случилось. Гигантский концентрат печали скопился в груди, и ему отчаянно захотелось снести все на своем пути. Вот бы все вокруг провалилось под землю, оставив его одного. Мозг ломался: Антону отчаянно хотелось одиночества и одновременно того, чтобы Ромка и Полина говорили с ним, как прежде. Происходила борьба за собственные ценности, и он не знал, что ему делать. Он не знал, как ему выпутаться. Как ему… «Мне душно» То, что ему откровенно плохо, он не сразу понял. Дыхание ещё не было шумным, но близилось к этому… Внутри заметался животный страх, который не посещал его уже очень давно буквально в последний раз, когда он… Это было то самое чувство. Когда ему с минуты на минуту перекроет дыхание. Господи, да оно же вот-вот… Вот сейчас… Он поднял дрожащую руку, будто не своим голосом попросившись выйти. Антон даже не слышал, что ему сказали, но, скорее всего, это было разрешение. В тот момент это беспокоило его в последнюю очередь. Ему срочно нужно было выйти, пока не… Блять, ему было даже страшно думать об этом. «Контролируй дыхание» Антон, из-за резких движений уронив под парту свою тетрадь, встал на ноги и, стараясь идти прямо, прошёл до двери. Казалось, что пол под ним мягкий и рыхлый, и Антон вот-вот не удержит равновесие, рухнет на него, провалится, зажатый в мягких, но сильных тисках. Ему нужен холодный воздух. И, желательно, прямо сейчас. Класс географии был относительно рядом с туалетом, а именно туда, помимо курилки, многие захаживали, чтобы затянуться сигаретой. Там было окно. А значит и доступ к морозному воздуху, который был до жути необходим Антону. Он начинал паниковать. Приступ пока не охватил его, но ему было страшно, что он в любой момент может скорчиться тут, на грязном полу, и… И что дальше? Кто ему тут поможет, раздавленному, одинокому? И гадкому. Гадкому в своих словах, в том, как он поступает с ними. В том, как он поступает с Полиной, которая не могла не заметить то, что Антону плохо. Которая сейчас наверняка сидит и переживает, в порядке ли он. И которая вряд ли решится что-то сделать, ведь он сказал ей «не лезть в его жизнь». На секунду он почти с какой-то мазохистской тоской подумал о том, как было бы хорошо, если бы и Ромка увидел, что ему хреново. Как было бы прекрасно, если бы он пришёл… И он, скорее всего, точно не злился бы на Антона. Он бы помог ему. Вот бы он пришёл. Проклятье, он так нужен Антону. Так нужен, блять, с этим его доверительным взглядом, мягкой интонацией в голосе, которая проявлялась так редко, но так грела Антона. С его поддержкой, которой Антон лишился, которая, оказывается, служила ему стержнем, потому что держаться самому оказалось неожиданно сложно. Антон знал, что сейчас голосом разума служила эта ноющая, запуганная часть его. Которая помнила тот страх, когда это случилось в первый раз. И которая помнила, что только Ромка может ему помочь. Ты сделал свой выбор, Антон. Теперь… Он закашлялся, опираясь на стену около туалета. Теперь учись. Снова учись, как делал это раньше. Учись заново жить сам в этой школе, учись сносить эту тоску. Учись держаться за свой выбор. Хватит роптать, хватит ныть, скулить… Приди ты в себя, наконец. И учись существовать сам. В глазах потемнело, как это бывает, когда слишком фокусируешь зрение на одной конкретной точке. Ему нужен хотя бы клочок… Шаг. Хотя бы маленький порыв зимнего воздуха. Он чуть согнулся, пытаясь предотвратить тошноту. — Ты чего? — услышал Антон, — Ты чего, эй? Ну-ка… Ну-ка давай… Уши так заложило, что он даже не сразу распознал голос. Это был не преподаватель, и слава Богу. Не хотелось бы, чтобы маму и папу вновь вызывали в школу, не хотелось бы, чтобы из-за его умышленного замалчивания влетело бы Евгению Сергеевичу. Антона аккуратно перехватили и довели до пункта назначения, куда он сам доковылял бы значительно позже, слишком увлеченный тем, чтобы делать шаг раз в минуту. — Давай-ка подышим, а? Душновато же… — продолжали причитать у него над ухом суетливым голосом, открывая параллельно окно. «Да, было бы кстати» Зрение прояснилось, и Антон, прикрыв глаза, подставил лицо холодному воздуху, делая щедрые вдохи, охлаждая все горячее и бурлившее в нём, что успело достичь критической отметки. Ноги почти подогнулись от облегчения, когда он понял, что приступ понемногу отступает. Господи, как же хорошо… Как же хорошо, что не дошло до самого плохого, что он дышит и чувствует, и что ему помогли… — Ну, получше? — поинтересовались у него, и Антон, не открывая глаз, выдохнул: — Ещё как… — Ты меня напугал, — продолжил делиться впечатлениями его собеседник, — Я даже не понял, что с тобой. — Я и сам не до конца понял, — чуть увильнул от ответа Антон. Не очень хотелось бы делиться с каждым встречным своими проблемами с головой. Даже если этот «каждый встречный» его спас. — Сигаретки? — с истеричным озорством предложили ему, и Антон, распахнув глаза, посмотрел на парня, который точно так же до этого предлагал ему сигареты с неделю назад и кивал ему в знак приветствия на дискотеке. Антон уже знал, что это был он, поэтому не шибко удивился. Только выгнул бровь, криво усмехаясь: — Ты что, не слышал мой кашель? — Я думал, что «сигаретка» — это наш тайный пароль, — хмыкнул тот, запрыгивая на подоконник и закидывая ногу на ногу, чтобы усесться поудобнее. — Да ну? Парень хоть и выглядел деловитым и плавным, но его нога, обутая в классическую черную туфлю, агрессивно выписывала круги, мотаясь из стороны в сторону. Он, очевидно, заметил взгляд Антона, и пояснил: — Не обращай внимания, я так всегда делаю, если вдруг запереживал. — Поверю на слово, — вздохнул Антон, продолжая наслаждаться приятно обдувавшей его прохладой. А тот был явно не прост. Либо павлин. В школе мало кто одевался действительно официально. А вот этот был стопроцентный хлыщ, с этими его классическими туфлями, ухоженными волосами и клетчатыми штанами. Парень чиркнул зажигалкой и, прикрывая огонёк ладонью, поднес его к сигарете, поджигая кончик. — Знаешь, если у тебя так каждый день происходит, то я б на твоем месте в школу не приходил… — сказал он, со вкусом затягиваясь. — А у меня это и не каждый день происходит, — хрипло ответил Антон. — По праздникам? — без веселья пошутил его собеседник. — Выборочно, — уклончиво ответил он, прочистив горло. Ему было удивительно комфортно: стоять так, пока его неназванный спаситель планомерно покуривал сигарету. Причем делал он это так, будто всё время мира сейчас было у него в руках, а не подходил к концу седьмой урок. Вальяжная поза, в которой он сидел, неторопливость, и спокойствие, с которым он затягивался и выпускал дым — все говорило о том, что он смакует каждую минуту. — Тебя не хватятся? — поинтересовался Антон. — Не-а, — протянул его собеседник, — У меня история, какое там… А ты? Не слишком долго нужду справляешь? Антон подавил слабую улыбку. Было в этих подколах что-то веселое, несмотря на то, что были они сказаны максимально… негрубо. — Тоже нет, я с географии вышел. — Иванченко? — спросил парень фамилию учительницы и, встретив кивок, хмыкнул, меняя положение: теперь закинул левую ногу на правую, — Да уж, там можно в принципе первые пять минут побыть и уйти. И даже рюкзак взять. Внаглую. — Есть такое, — криво усмехнулся Антон, — Так что меня вряд ли хватятся. — А как же дорогие друзья? — встретив хмурый взгляд Антона, парень примирительно вскинул руки, — Понял, видимо, табу. Больше не буду. Антону стало даже немного стыдно за то, как он нелепо и злостно себя повёл, хотя этот парень, не знавший даже обстоятельств, недавно ему помог. — Да нет, я что-то… — Антон снял очки, потерев переносицу, — Глупо как-то вышло, ты же ни в чём не виноват… — Ладно, я не в обиде, — заверил тот его, взъерошив свои рыжие волосы, — Только не загибайся, а то понадобится уже на улицу идти и в снегу валяться, а? — Бэ, — истерично засмеялся Антон. — Остришь, — кивнул его собеседник, потушив сигарету о слой снега с внешней стороны подоконника и выкидывая её, — Пожалуй, в честь этого закурю ещё одну. — Я вот никак не пойму… — Антон покачал головой, кашлянув, — Почему некоторые из вас тут постоянно дымят? В школе же есть курилка. Парень оглядел его внимательным взглядом, и Антон с удивлением отметил его глаза: они были такого удивительно светлого оттенка, точно из стекла. И пронзительные. И достаточно любопытно сочетались с россыпью веснушек на его лице, которые придавали его лицу на пару с улыбкой и гусиными лапками возле глаз намного больше света и радушия. — Что это тебя на философию вдруг потянуло? — Интересно стало. Что вы тут туалет смоляным всяким гадите? — Ой, да будет тебе, — закатил тот глаза, — Больше пяти минут в день обычные люди тут не проводят. «А я вот провожу. Сегодня» — с унынием подумал Антон, но все же приподнял брови, как бы намекая на то, что вопрос остался открытым, и тот продолжил: — Курилка для простофиль. — А туалет у нас прям для эстетов? — съязвил Антон. Парень откашлялся, пытаясь подавить смех: — Не совсем это имел в виду, но ладно, ты почти правильно сказал. Суть в том, что в курилке редко бываешь один: туда вся школа таскается. А в туалете если никого нет, то можно насладиться сигаретой одному. И руки сразу помыть. — И рот сполоснуть, — добавил Антон. — И рот сполоснуть, — любезно согласился парень, снова поджигая кончик сигареты, — Так что в этом вся прелесть! — Курить одному? — скептически уточнил Антон. Тот с жаром закивал: — Конечно! Знаешь, Чехов вообще-то говорил, позволь процитирую, — он вдруг заговорил, взмахивая рукой с сигаретой, точно стараясь обеспечить себе больше пафоса, — Как приятно лежать неподвижно на диване и сознавать, что ты один в комнате! Истинное счастье невозможно без одиночества! — Антон оторопело уставился на него, в то время, как тот беспечно добавил, — Тем более не надо на первый этаж спускаться. Папа был бы в восторге от этого парня и совершенно точно велел бы Антону с ним дружить. Многие ли в их школе могли просто взять и процитировать кого-то? Это был точно Чехов, Антон знал эту фразу из одного его сборника. Но он бы в жизни не вспомнил её просто так, в моменте, раскуривая сигарету. — Да уж, ты прям свой райский уголок нашёл, — запоздало ответил Антон, все ещё немного удивленный. — И не говори, — пожал тот плечами, — А ещё от тебя потом не так пахнет, как после курилки. — Может, тебе ещё пуховое полотенце под попу подложить? — Антон еле сдержался от добавления «Ваше высочество». — Что-то ты больно язвительный, — усмехнулся парень, затягиваясь. — Да день хреновый. — У тебя, как погляжу, все стабильно, — намекнул тот на их первую встречу в туалете. — Как видишь. Да и ты не промах. — Стараюсь. Они какое-то время постояли в тишине, и Антона отпустило окончательно. Из-за того, что он совсем этого парня не знал, пережить чуть было не начавшийся приступ было значительно легче. Возможно, потому, что Антон не был вынужден обязательно чем-то делиться, безусловно все рассказывать. Просто так получилось, что они оказались в одном месте в одно время. И такая компания его удивительно расслабила. Стало значительно лучше, он будто зарядил в себе какую-то батарейку. — Я, наверное, пойду обратно… — начал Антон, — Будет не очень хорошо, если заявлюсь под конец урока. Поэтому мне пора… — Тогда береги свои… дыхательные пути, — витиевато выразились в ответ, — А то в следующий раз до туалета не доковыляешь — кто же тебе поможет? — Я крикну «Сигаретку!», это же наш тайный пароль, — парень засмеялся, и Антон почувствовал себя немного лучше. Он пошёл к выходу. — Все равно аккуратным будь, — услышал Антон и, обернувшись к парню, слегка улыбнулся. — Буду, конечно. Спасибо ещё раз, что помог. Я не знаю, что бы я делал. — Пустяки, — отмахнулся тот, — Курить мне всегда хочется, так что я просто тут вовремя оказался. Антон усмехнулся и, схватившись за ручку двери, вдруг спохватился: — Погоди, — парень вопросительно посмотрел на него, и Антон, неловко улыбаясь, поинтересовался, — Я даже не знаю, как тебя зовут, вот дела, — он приоткрыл дверь, — Меня Антон зовут, а тебя? Чужая нога снова начала выписывать круги, бесшумно и мелко болтаясь, а сам парень, улыбнувшись, мягко ответил: — А меня Слава. Антон успел с улыбкой сказать ему «Приятно познакомиться» и прикрыть дверь прежде, чем мозг обработал информацию. Он застыл около выхода, растерянно глядя себе под ноги. Слава? Голова начала лихорадочно подбрасывать ему каждое упоминание Славы, в контексте или напрямую. Все, хоть малейшие отрывки, которые Антон собирал, случайно или целенаправленно услышав, в своей голове. …А оказался полной мразью. Ты совсем на него не похож. Мы дружили года два назад. Антону жутко захотелось снова приоткрыть дверь, посмотреть на этого парня и увидеть: есть ли там что-то в этом человеке, что пересеклось бы с Полиниными словами? — Слава был как… Не знаю, как дворянин. — Дворянин? — не понял Антон. Тут сходства были. Говорил он красиво, вёл себя сдержанно… Хлыщ, настоящий светский интеллигент… — Ты очень ранимый и человечный, Антон. Вот чем вы со Славой отличаетесь. Мог ли Антон окрестить словами «бесчувственный» и «жестокий» человека, который помог ему отделаться от приступа, поболтал с ним немного и в целом был очень… мил? Вряд ли такие совпадения могут быть… — Стихи читал, науку изучал, — пояснила Полина, — И он был очень, очень воспитанный. Без прикрас. Но все равно такой простой парень. Много ли таких Слав в этой школе? Многие ли из них ведут себя одинаково? Многие ли из них цитируют Чехова в моменте, продолжая при этом беспечно болтать ногой? Это был точно он. Без сомнения он. И он был так не похож на то, что Антон был готов себе вообразить, что внутри случился какой-то сплошной диссонанс. И вот это был Слава? Антон представлял себе чуть ли не мистера Дарси, который холодно отказал Полине или же манипулятивно пользовался ей, сверкая бездушной улыбкой. Что у него будут пустые, акульи глаза или, на крайний случай, какой-нибудь справочник в руке, как показатель большого интеллекта. Он совершенно не ожидал увидеть перед собой… просто своего ровесника. Немного смешливого, достаточно умного, с чувством юмора. Своего рода дэнди, образованного и неторопливого. Но явно не мудака, у которого не было ни эмпатии, ни сострадания. Как бы отреагировала Полина, услышь она это? А как бы отреагировал Ромка? Наверняка он был бы в ярости. Или уже не был бы? В конце концов, после вчерашнего Антон не шибко бы удивился, перестань они общаться с концами. Возможно, Ромка бы сказал «Ну и хуй с ним. Одним больше — одним меньше». Мог бы? Конечно, мог бы… Антону страшно не хотелось об этом думать. Внутри был сплошной диссонанс: он пообщался с человеком, который до этого всё время был для него фигурой в тени, а сейчас, когда он понял, что к чему, все ощущалось до жути странным. Может, потому, что Слава вовсе не выглядел таким, каким его описывали Ромка с Полиной? Так кто прав? Врут ли Ромка с Полиной или Антон был обманут собственными глазами? Возвращаясь в класс, Антон заметил, что Полина встревоженно глянула на него. Ну ещё бы, он вышел не на такое маленькое время. Она наверняка переживала, что его мог шибануть ещё один приступ. — Заждались, — проворчала Иванченко, подписывая что-то в ведомостях, — Ребята уже параграф дочитали. — Извините, — вежливо произнес Антон, подходя к своему месту. Он пересёкся взглядами с Ромкой, и ему стало от этого больно. Если у Полины взгляд был взволнованный, то у Ромки… волчий. Там читалась и злость, и тоска, самые неоднозначные эмоции, которые заставили Антона почувствовать табун мурашек, бегущих по спине. Он чувствовал себя предателем. И он, конечно, знал, что у него на лице ничего не написано, но почему-то ему казалось, что они вот-вот поймут. «Я общался с тем, кого вы презираете» «Я улыбался тому, кто играл с Полиниными чувствами» «Я считаю его неплохим человеком» «Что бы вы сказали по этому поводу?» Он сел за свое место, утыкаясь пустым взглядом в учебник, но в голове переваривая произошедшее. После того, как он вдоволь настоялся на холодном воздухе, класс казался ему ещё более душным. Но теперь Антон мог это сносить. Было куда легче. Однако теперь он чувствовал. Как и раньше, он умел дифференцировать Ромкин взгляд среди прочих. И сейчас это был именно его взгляд. Он жег спину, и Антон старался практически не шевелиться, чтобы не создавать ещё больше напряжения помимо того, что уже присутствовало. Полина не подала голос, но он даже этому обрадовался: вряд ли бы он смог что-то внятно ответить. Сейчас Антон был так растерян, что его полностью поглотили собственные думы. Он дождался звонка, который прозвенел довольно скоро и, собирая свои вещи, бросил последний взгляд на Полину с Ромкой, прежде, чем выйти из класса. Ситуация стала ещё более запутанной, Антон не знал, чему верить. Тому, что у него, вроде как, появился приятель? Или тому, что он неосознанно оказался по другую сторону от своих друзей? Он прошёл в раздевалку, быстро переобулся. Хотелось уйти побыстрее. Олю надо встретить с продлёнки, они наверняка на улице гуляют… Ему не очень хотелось оставаться в школе ещё. Помимо того, что он был зверски голоден, он ещё и жутко устал, так что настроение, откровенно говоря, было так себе, поэтому домой хотелось как можно скорее. Едва только он собирался содрать куртку с вешалки, как резко застыл, уловив движение периферийным зрением. Переведя взгляд в сторону, он сжал пальцы, увидев Ромку, стоящего в проеме перед вешалками. У него был такой… темный и пронзительный взгляд, что Антон даже не мог сделать вдох: он весь подобрался и напрягся, как будто был готов сорваться с места в любую секунду. Он и был! Обстановка предполагала своего рода опасность, и Антон старался предотвратить все, что угодно. Стало страшно не по себе. Ромка понял? Он хотел спросить Антона о его самочувствии? Или про Славу? Вдруг он как-то понял… Вдруг они пересеклись со Славой, и тот дал ему понять? Или Ромка снова хочет что-то выяснить? Ну же… Ну же! Почему ты молчишь? Антон уже весь извелся от напряжения и даже был готов спросить у Ромки, в чем проблема, как тот, нахмурившись, спросил: спокойно и даже как-то снисходительно: — Долго стоять будешь? Мне пройти надо. Беззвучное «Блять» прозвучало таким ором в голове Антона, что он едва не хлопнул себя по лбу. Как долго он стоял так и пялился на Ромку, как ненормальный? И много ли успело отразиться на его лице? Проклятье, как глупо, как же… Щеки загорелись от стыда и чувства уязвимости. Такой прокол был практически поражением, и Антон, чувствуя себя раздавленным, сконфуженно пробормотал «Проходи». Он подцепил куртку и уже было двинулся в сторону, как Ромка внезапно шагнул в его сторону, перекрыв ему направление. И сделал это с таким спокойным лицом, отчего Антона вмиг захлестнуло волнение. Как можно было оставаться спокойным, когда Ромка вёл себя так противоречиво?! Что происходит у него в голове, и как Антон… — Ты в классе оставил, — произнес Ромка прежде, чем Антон успел произнести хоть слово. Переведя взгляд, он увидел свою тетрадку по географии, зажатую в Ромкиной ладони. И запоздало вспомнил, как уронил её, когда выходил из класса, чтобы отдышаться. Как она упала под парту… Раскрытая. Ромка видел месиво на задней стороне? Как Антон перед тем, как почувствовать наступление приступа, все разодрал и исковеркал на этом тетрадном листе? Так, все, хватит! Антон задает самому себе слишком много вопросов, а это уже начинает тревожить и утомлять слишком сильно! Он аккуратно протянул руку, забирая из Ромкиных пальцев свою тетрадь, максимально ровным голосом произнеся «Спасибо». Нужно скорее уходить. Пока не случилось что похуже. Пока поток одноклассников не хлынул в раздевалку. Пока никто из них не сказал ничего лишнего. Антон двинулся в сторону, когда Ромка освободил ему дорогу. Тот напоследок полоснул его внимательным взглядом, и у Антона внутри все затрепетало от какого-то странного возбуждения и гнева на самого себя. — У тебя снова был приступ? Эта реплика так его огорошила, что он едва не обернулся. Антон старался делать какие-то выборы без сожалений. По большей части. И он, конечно же, как и все люди, делал неправильные выборы, принимал плохие решения, действовал сгоряча, когда гнев или страх копились слишком долго… И вот то, за что он раньше карал себя больше всего, то, что не давало ему нормально жить и не дает даже по сей день, эта трусость дала о себе знать. Он не смог заставить себя ответить на этот вопрос. Не смог заставить себя даже остановиться. Просто сделал вид, что не услышал, и направился к выходу из раздевалки: с горящими от стыда и гнева на себя щеками и растерянными глазами, которые метались по пространству, будто не узнавая его. В начале дня Ромка казался ему максимально неприступным… Но что, если так думал сам Антон? Что, если Ромка и сам к концу уроков растерял свою браваду и вновь хотел помочь Антону? Хотелось быть хладнокровным, хотелось быть невозмутимым, и что теперь? Даже в такие… противоречивые моменты он жаждал Ромкиного внимания. И, получая его, вёл себя, как какая-то блядь. Сейчас, например, он чувствовал гнусное искушение, желание получить больше. И ужас от того, как это легко сделать. Антон не сомневался: скажи он Ромке «Да, у меня снова был приступ» — тот окажется рядом. Наверняка постарается помочь, наверняка поддержит. И, сука, как же этого хотелось, как легко это можно было заполучить, как спокойно Антон это считывал, исходя из поведения Ромки. Он был понятен и читаем: Антон видел его, Антон слышал его. — У тебя снова был приступ? Он знал этот голос: сопереживающий, настороженный и одновременно уязвленный. Ромке не хотелось говорить первым, не хотелось виться за Антоном, пославшим его, но одновременно он переживал. Ему это было важно, и это резало по сердцу Антона не хуже ножа. Как бы ему хотелось… — Да, у меня снова был приступ. Да, я послал тебя и, наверное, сказал то, что не следует, чтобы не чувствовать себя дураком из-за своих чувств. Они настоящие, я готов за них бороться. И одновременно я хочу это бросить, лишь бы ты снова переживал обо мне. Твоё внимание меня лечит. Но оно вводит меня в бешенство и отчаяние. Пока терпение у Ромки не иссякло. А что будет, когда это случится? Антон успеет пожалеть о своих решениях? Выход из школы он не помнил: все было расплывчатым. Он машинально поздоровался с Олиной классной руководительницей, машинально подхватил сестру за руку, сел вместе с ней в папину машину. Смотрел на плывущие за окном деревья, вслушивался в папин голос. И все это в одном бесконечном, тягучем мраке.