Keep silence

Он с горькой иронией подмечал для себя, что всё происходившее — будто уже давно отработанный сценарий. Это происходит с ним чуть ли не на регулярной основе — только и делай, что подмечай сходства. Что после ссоры с Ромкой, что после панической атаки, которая случилась после, что после признания на этой дискотеке, чтоб её… В этот раз всё точно так же. Он не особо вслушивался в разговоры родителей спереди, но атмосфера в машине царила свинцовая, из-за чего домой все приехали вымотанные и даже немного злые. Оля открыла им дверь и, увидев их угрюмые лица, не стала педалировать с расспросами — ушла к себе. По её лицу Антон видел, что она тоже чувствует себя неважнецки. Этот день и в самом деле будто вообще не привнёс ничего хорошего. Антон жмурился и желал разодрать на себе волосы, едва вспоминал, что сделал на школьном дворе. Это никак не могло вылезти из его головы, и, что отчасти было гнусно — он не мог перестать прокручивать, как всё было. Он походил на дурака, который жал на свежие ранки, чтобы зашипеть от боли, а потом надавить ещё. До болезненного упивался тем, что он помнил: запахом, прикосновением. Ему казалось, будто он до сих пор может воспроизвести чувство щекотливого Ромкиного дыхания на своих щеках. Когда Антон думал об этом — его лицо машинально искажалось, и он был готов зарычать на самого себя. Как животное. Когда-то он ещё в Иркутске, будучи ребёнком, кормил их собаку по кличке Себастьян. И даже пёс стоял по струнке, пока ему не говорили «Можно». А сам Антон… У него не было никакой злости к Ромке. Только бесконечное чувство вины. И океан гнева на самого себя. Он ввалился к себе в комнату и улёгся на кровать, выдыхая с тяжестью, словно все невзгоды пригвоздили его к матрасу огромным валуном. Антон даже не мог выкрикивать обвинения этому миру. Как он уже себе и сознавался — всё на его плечах. Полная ответственность. Грубо говоря, он и в собственных чувствах отчасти был виноват. Во всяком случае потому, что не смог их сдержать. Антон зажмурился, перекатившись вбок и пытаясь лицом найти укрытие в складках подушки. Воспоминания снова прошлись по его голове, а холодок вместе с тем — по спине. И безвыходность ситуации тоже загоняла его в отчаяние. Он не сможет пропустить школу — попросту не объяснит это родителям. Да и как можно всё время бегать? Даже несмотря на то, что Антон страстно желал отсидеться дома — рано или поздно пришлось бы выйти. Так что стоило содрать пластырь, пока он не приклеился к коже. Единственное, что тешило его воспалённый ум — это факт того, что они добились справедливости и Евгения Сергеевича не отправят за решётку. Правда, даже если это и было ложкой мёда, то бочка с дёгтем была исполинских размеров — ему предстояло слишком много разгрести, перед слишком многими людьми объясниться… Он в очередной раз подумал о том, насколько бы ему было легче с самого начала, не будь он гордым идиотом по отношению к Полине. Если бы они помирились, он бы стойко снёс всё, что случилось. Её отсутствие ощущалось как никогда отчётливо. Мама с папой не третировали его, но к ужину всё-таки заставили спуститься. Антон не хотел — кусок в горло не лез, однако переступил через себя и явился на кухню хотя бы для видимости, будто с ним всё в порядке. Родители, к счастью, восприняли его кислое настроение как стресс после ситуации с Евгением Сергеевичем. Антон ловил на себе их короткие неопределённые взгляды. Он не знал, что они под собой подразумевали, но догадывался, что ему следовало остаться с родителями наедине. Так что когда Оля, отужинав, заявила, что идёт чистить зубы и мыться, все сопроводили это согласным мычанием, не препираясь. Она взрослела всё быстрее. Антону казалось, что Оля мыслит чуть проще, чем он с мамой. Что ей, возможно, досталось более рациональное и объективное папино мышление. И так оно, скорее всего, и было. Она просто видела ситуацию и не влезала в неё. Не задавала лишних вопросов, не забивала себе голову. Просто делала, как надо или как ей самой хотелось. Но границы видела и не переступала. За это Антон был благодарен. Он знал, что лишних ушей в его разговоре с родителями не обнаружится. Когда дверь в ванную закрылась, мама обратилась к Антону с тяжелым выдохом: — Так… В итоге ты как-то помог следствию? — Вроде того, — пережевав мясо, вмиг показавшееся безвкусным, пробормотал Антон, — Не очень хотел озвучивать подозрения… — Помог кто-то? — поинтересовался папа, — Или сам? — Помогла девочка с одиннадцатого, — Антон передёрнул плечами, — И Рома. — Рома? — папа выгнул бровь, а потом хмыкнул, — Вот уж благородный юноша. — А ваш с Алисой друг? Слава? — это имя, озвученное в их доме, вызывало те же ощущения, что и скрип вилки по тарелке — Антон чуть поморщился, но воздержался от едких комментариев: — Не знаю, мам… Всё так запутанно, — он потёр переносицу, — Кажется, что мы с ним больше не друзья. Мама ответила ему многозначительным молчанием. Антон даже не знал, за что ещё зацепиться. Как бы то ни было, а про Славу не должны узнать ни в коем случае. Антон боялся, что в таком случае точно окажется под прицельным родительским вниманием. — Я думаю, — Антон выдохнул, — Что он зол на меня из-за того, что я поставил Алису в такое положение… — И правильно сделал, — мама нахмурилась, — Как бы там ни было — я всё высказала её… — она перевела дыхание и закончила лаконичным, ядовитым, — Мамаше. Пускай приглядится, что у неё под носом происходит… — Ты о чём? — не понял Антон и наткнулся на суровые взгляды родителей. — Я тебе как-то раз говорил, — папа отпил чая и, откинувшись на стул, угрюмо произнёс, — Если не знаешь, зачем так человек делает — просто посмотри на его семью. Антон сглотнул, и ему показалось, будто слюна стала вязкой — он будто онемел, но всё же нашёл в себе смелость заговорить дальше. — Пап, — он даже улыбнулся, — Скажи, как есть, пожалуйста… Он боялся озвучить сам. Боялся даже не то, что ткнуть пальцем в небо — скорее наоборот. Истина настолько вертелась у него перед носом, что оставалось лишь закрыть глаза, чтобы не сталкиваться с ней. И как-то мертвенно холодно стало за столом. А серые лица родителей напротив выглядели тусклее погоды за окном — вечерело. Ему стало до того некомфортно, что он повторил свою просьбу почти дрогнувшим голосом: — Скажите, пожалуйста… Мама с силой утёрла лицо рукой и произнесла устало: — Антон, ты видел её мать? — Видел, — упрямо ответил он, думая, что его считают за дурачка. — А отчима? — И его видел… Я читал записную книжку из кабинета… — И вот как ты думаешь, — она сложила руки за столом, — Много она видит из того, что у неё под носом? В её доме? Антон не проконтролировал, как его лицо скривилось от странного чувства, которое он не мог обозначить. Папино лицо выглядело похожим образом. А в глазах плескалось гнусное отвращение. Он стиснул рот и провёл пальцами по бровям, будто расправляя их и не желая хмуриться настолько сильно. — Я понял тебя, — пробормотал Антон, чувствуя, как его подташнивает, — Это точно? Про её отчима? Или тебе показалось… — Я думала, что показалось, — мама пожала плечами, а потом переглянулась с папой, — Но мы оба не спятили же… Ты видел, как девочка от него шарахается? — Я не обратил внимание, честно говоря… — Антон отвёл глаза в сторону. Его мутило. Он чувствовал себя гнусно и откровенно хреново и даже не знал, чего хочет больше: пойти к себе в комнату или в милицию, — Да даже когда мы дружили, толком не замечал… — Я бы хотела остаться. Алиса сказала ему в тот день, когда он позвал их со Славой в гости. А могла ли она о чём-то говорить Антону? Надеясь, что он заметит и приглядится получше? И рассказывала ли она об этом Евгению Сергеевичу? — Её отчим, — выдавил Антон, — Мне казался более-менее нормальным… — Они все более-менее нормальные, Антон, — заметил папа, — А наедине в монстров превращаются, — он поморщился и отодвинул от себя тарелку, — Больше не могу слушать это, — он привстал со стула и впервые за весь диалог повысил голос, глядя на маму, — Ты вообще можешь поверить, что он ещё и притащился туда? В директорскую, расселся… — папа, скрывшись за коридором, процедил, — Просто мерзость. Антон остался с мамой наедине и, развернувшись к ней, произнёс с непониманием: — А мы можем пойти в милицию? Мама покачала головой. — А что ты им скажешь? Ты же сам видел, что помогает делу. Только доказательства. А у нас их нет… Вообще никаких. Только то, что мы видели, — она сжала руки в кулаки, — А с матерью её мы разругались — кто нас будет слушать? — Тихонов, — Антон склонился ближе к маме, — Тихонов будет. Это тот милиционер… — Я знаю его, — мама вздохнула, — Он тоже в этой школе учился. И я училась… Вот он нас, может, и послушал бы, — она расправила плечи, — Но я тебе уже сказала — пока доказательств не будет, не рыпнется никто. Антон снял очки и вытер глаза, будто всё ещё надеялся очнуться и понять, что этого отвратительного дня никогда не случалось. — Мама, ну мы не можем… — Мы вообще ничего не можем, Антон, — интонация была тяжелой, — Девочка вряд ли решится сознаться, после такого-то… А пока она это не сделает — ничего не будет. И ты сегодня всё видел — вряд ли ей теперь поверят… Антон хотел надеяться, что мама ошибается, что она попросту не успела заглянуть глубже, и в Алисе, возможно, больше духа, чтобы сознаться и не подставлять себя под удар больше… Но почему-то ему сделалось так гадко — он знал, что мама права. Как минимум, что без доказательств им не поверят. А Алиса больше не решится пойти в милицию… Он надел очки и, встав из-за стола, посмотрел на маму опустевшим взглядом. — Прости… Я больше не хочу есть. — Иди к себе, — махнула мама, приподнявшись точно так же, — Я уберу… — Спасибо, — он подошёл к ней и заключил в объятия, сам не зная, почему. Возможно, Антон хотел отблагодарить её за такую проницательность. За то, что она, не задумываясь, вступилась за него и безжалостно вгрызлась в Алисину мать, какие бы последствия ей это ни сулило. Он просто был так благодарен ей за то, что она была готова поддержать его, что не смог подавить в себе желание обнять её. Ладонь прошлась по его спине и чуть похлопала в знак понимания, и Антон, постояв так с мамой ещё немного, отстранился, бросив последний благодарный взгляд на неё. И, как бы Антон ни хотел, он не мог заставить себя даже хоть немного улыбнуться. Он безумно устал и хотел сбросить с себя тяжкое бремя этого дня. Пошёл к себе в комнату, игнорируя то, что ему нужно в душ. Наплевав на непочищенные зубы. Он всё сделает потом. Сейчас вымотан. Особенно после последнего разговора. Он сдернул покрывало с кровати, небрежно швырнул его на стул. Только и успел, что снять с себя штаны, оставив футболку и, как был — в трусах — плюхнуться на кровать. Неважно, если Оля зайдёт. Ей лучше не заходить сегодня. А завтрашним утром — так тем более. Антон закрыл глаза. Он вдруг подумал о том, что многие из тех, кто был сегодня в кабинете, поняли, что случилось. Что происходит дома, под носом у Алисиной мамы. Увидели взгляд её отчима, скрытый от многих. Но заметный, если копнуть глубже. Взгляд, как на кусок мяса. Сложили дважды-два. И в этом всё равно не было никакого толку. Им никто не поверит. И, возможно, сама Алиса откажется подтверждать это. Они попросту вернулись к тому, с чего начали. И все, кто там был и кто понял, добровольно отправили Алису в ад. Оставили её один-на-один с ним. Одну. А её мама и близко не прочла между строк. Не услышала просьб о помощи. Антон зажмурился со всей тяжестью, которая невыразимо его душила. И провалился в сон с гнусным, гадским ощущением, которое прилепилось к нему вместе с этим днём. Последнее, о чём он подумал осознанно — это Ромка. И о том, как он пересечётся с ним завтра.

***

Сны не посетили его. Может, это к лучшему. Он бы не выдержал, если бы эти сны ещё и приняли облик его воспоминаний с этого дня. Антон провалялся в черноте, которая заботливо укутала его беспамятством, до утра следующего дня. Просыпаться было в тягость. Он не хотел думать о том, что ему придётся пойти сегодня в школу. Его даже ужалила коварная мысль отказаться. Сослаться на хреновое самочувствие, на стресс. Мама, конечно, кремень, в обычный день ее не проймёшь. Но сейчас она, скорее всего, поняла бы его, поддержала… Антон лениво, как тюлень, перевалился на другой бок, надевая очки и вглядываясь в циферблат часов. Светало уже намного раньше, поэтому он не спешил обманываться тем, что утро было поздним. И оказался прав, как никогда. Время было семь. Он проспал… Было почти шесть вечера, когда он лёг, то есть он проспал где-то, где-то… Ах, да хрен с ним. Он был слишком сонным, чтобы считать ещё и часы. Антон откинулся обратно на подушку, выдыхая весь воздух. Если встанет сейчас — то сможет максимально неспешно собраться. Сходить в душ. Прийти в себя. Но он так плотно задумался об этом, что провалился в сон по новой. Во второй раз его уже разбудила Оля, нависшая над ним. Антону показалось, будто он задремал от силы на пару минут. Даже очки не успел снять. Однако Оля, которая трясла его за руку, так вовсе не считала. Только продолжала бормотать: — Вставай скорее, скоро восемь! Антон втянул воздух, опираясь на локти. И смотрел на Олю так, будто видел её впервые. — Только что же… — прохрипел он, — Семь было… Олю такие аргументы не впечатлили. Она, уперев руки в бока, заспанно заворчала: — Пошли зубы чистить! Папа нас довезёт… Мысль о том, чтобы не идти сегодня никуда, показалась ещё привлекательнее, чем час назад. И Антон, страдальчески застонав, прильнул к подушке щекой, будто прощаясь, а потом встал с кровати. Собираться пришлось спешно. Они с Олей умылись, Антон, выпроводив её из ванной, быстро нырнул под душ, даже голову сполоснул, как мог. Мама, конечно, будет ругаться, если он пойдёт с мокрыми волосами, но он не мог допустить, чтобы от него дурно пахло. Тем более они быстро высохнут. Антон успокаивал себя этим, пока впопыхах напяливал на себя форму и с великой скорбью закидывал в рюкзак ещё и смятую физкультурную форму. Для полного счастья ему только брусьев не хватало сегодня. Завтракали тоже шустро, отчего Антон, сжевавший гренку с яичницей, толком не почувствовал вкуса. А уж когда запил слишком горячим для такого щедрого глотка чаем, то и вовсе пожалел, когда ощутил, как болезненный жар жжет ему глотку. Суета будто с самого утра началась. Как Антон выяснил, папа тоже проспал. Поэтому до школы мчал лихо, пока их с Олей швыряло по сидениям под папино нервное «Пристегнитесь, ну!». Его самого преследовало чувство, что он вовсе не выспался за эти тринадцать часов. Оставалось только понадеяться на то, что это схлынет, когда школьный день пойдёт полным ходом. О Ромке он старался не думать. Если пересечётся с ним, то не станет обходить за милю. Они уже проходили это. Ему лишь требовалось оставаться непринуждённым. Тогда и не придётся терзаться стыдом. Он тоже не мог вечность корить себя за каждую совершённую глупость. Пробормотав прощание уехавшему папе, Антон поплёлся с такой же заспанной Олей в сторону школы. Его даже заставляло иронично усмехнуться почти привычное чувство тревоги перед тем, как зайти в школу. Всё было будничным, и это его даже успокоило. Почти привычно. В его мирке снова произошла катастрофа. А небеса на землю так и не рухнули. Значит, и он справится. Он приобнял Олю на прощание, а потом пошёл на свой этаж. Шестнадцатое апреля. Его день рождения уже завтра, а он не чувствовал и толики приближающегося праздника. Антон даже сомневался, захочет ли отмечать. Или видеть хоть кого-нибудь. В коридорах было почти пусто. Вот-вот должен был прозвенеть звонок, а потому Антон шёл в числе последних. В классе тоже всё было привычно. И, конечно, Ромка был там. Настолько привычный и спокойный, что Антону почти захотелось поверить в то, что вчерашнего не случилось. Однако он не повернулся к Антону лицом. Только заметил боковым зрением и вновь продолжил непринуждённый разговор с Бяшей. Апрельское потепление не ослабляло жар батарей в школе — в классах становилось всё жарче. Поэтому Антон смог увидеть, как Ромкины руки, не скрытые тканью свитера — тот был в футболке — напряглись по максимуму. Отсутствие любого «Привет» не отозвалось в Антоне ни яростью, ни болью. Он знал, что так и будет. И что этого он уж точно заслуживал. Антон, пожав руку Бяше со скупой улыбкой, уселся за парту. Полинино место рядом с ним всё так же пустовало.

***

Алису он в течение школьного дня так и не увидел. Как бы он ни расхаживал по коридорам, по столовой, по библиотеке. Даже заглянул в курилку. Нигде не увидел. Славы тоже на горизонте не было. Но это опять же — к его удаче. Антон даже не знал, как поступит, если заметит его. После того, как сдавать Славу отказались, Антон вообще не был уверен, сдержит ли себя в руках. Приоритетнее было, конечно, пересечься с Алисой и… Он не имел представления, что делать. Ему хотелось помочь, спросить… Может, настоять на том, что оставлять это так нельзя. Она, конечно, могла не согласиться, но Антону было тошно за неё после вчерашнего. Хотелось просто убедиться, что с ней всё в порядке. Но она не нашлась. Когда он заглянул в курилку во второй раз, то пересёкся с Алёной, которая удивленно покосилась на него со своего стула, ещё даже не успев поджечь сигарету. — Ой, — буркнул растерянно Антон, — Извини… — Ничего страшного! — тут же запротестовала Алёна, гостеприимно указывая ему на стул, — Садись… — Да я, как-то, — Антон почесал затылок, — Я вообще Алису искал… — Без толку, — Алёна пожала плечами, — Её сегодня не было. — Не было? — растерянно повторил Антон и, как-то упав духом, шагнул в курилку, даже забыв о том, что дымный запах от Алёниных сигарет ему не очень-то нравился. Он присел рядом с ней, растерянно покосившись в стену, и она заботливо протянула ему «Беломорканал», из-за чего он с ироничной усмешкой покачал головой. — Спасибо большое, не хочу… До чего же милый жест с её стороны. Алёну его отказ никак не огорчил. Она лишь пожала плечами, убирая пачку в карман школьных брюк. — Ты хотел с ней поговорить? — Вроде того, — Антон вздохнул, и Алёна вдруг с живостью поинтересовалась: — Как вчера всё прошло? Удачно? «Скорее фатально» — он был готов с грустью рассмеяться, но Алёна говорила про следствие. — Вроде удачно, — вздохнул он, — Евгения Сергеевича не посадят, но мне гадко… — Что-то случилось? — Алёна, порывшись в карманах, протянула ему жвачку — вот от неё Антон уже не отказался. Мята обожгла ему язык, и он ответил ей, прищурившись: — Мои родители вчера заметили кое-что… А потом и я понял. — Ты про Алисину маму? — Алёна хмыкнула, — Она жесткая тётка, ничего не скажешь… — Да вот не совсем, — он откинулся на спинку, посмотрев на Алёну, — Ты её отчима знаешь? — Да не особо, — она пожала плечами, — Не, вроде видела, конечно, когда мы с Алисой до дома её шли… В классе седьмом вроде. Тогда да, видела… Он с ними уже лет шесть живёт, — Алёна стряхнула пепел и нахмурилась, — Вроде милый такой… — Мне тоже так показалось, — Антон кивнул, — Но моя мама думает, что там, скорее всего, дома что-то не так. Алёна посмотрела на него странным взглядом. — У Алисы-то? — У неё, — кивнул Антон, — Она думает, что отчим к ней пристает. Алёна поморщилась — типичная реакция, но Антон надеялся, что она ему верит, а не принимает за дурачка. Поэтому Антон на всякий случай добавил. — Ты же сама вчера сказала — мы что-то не то сделали, — он закинул нога на ногу, — Вот, походу, это и есть… Алёна отвела взгляд в сторону, сильно хмурясь — Ну и… — сплюнула она, запнувшись, а потом затянулась, — А вы уверены? — Моей маме чуйка обычно не врёт, — Антон понимал, что звучит это не слишком-то убедительно, но он, по крайней мере, надеялся, что Алёна ему хоть немного поверит, — Папа тоже это заметил, они же оба не спятили, — он склонил голову, — Да и тем более — она вчера от него шарахалась так… И в глаза не смотрела. — Ты искал её, чтобы спросить про это? — поинтересовалась Алёна, почти докурив — затягивалась она щедро. — Ага, — кивнул Антон, — Просто, если всё так оставлять… — Хреново, да… — протянула она. Они на какое-то время застыли в тишине, и Антон глухо пробормотал: — Я просто надеюсь, что с ней там ничего… — Я тоже, — вздохнула Алёна, — Зная её мать, навряд ли, конечно… Но если отчим там действительно… — её лицо исказилось, — Пиздец, не верится даже… Как будто со стороны так не казалось… — И мне тоже… — Антон прикусил губу, — Может, поэтому она и просила маме не говорить. Они с Алёной замолчали, пока Антон двигал челюстью так агрессивно, что аж скулы заболели. Жвачка ещё, как назло, потеряла вкус за пару минут. — Звонок скоро, — заметила Алёна. — Да, — протянул он, поднимаясь с насиженного места, — У вас сейчас что? — Физика, — Алёна потушила сигарету, — А у вас? — Алгебра, — Антон ухмыльнулся, — Потом — брусья. — У-у, — она хмыкнула, — Удачи вам. Это было похоже на теннис: они быстренько перебрасывались фразами, и от этого возрастала легкая непринужденность, из-за которой Антону вдруг стало легче взять себя в руки и озвучить вопрос, который волновал его какое-то время. — Алён… — М? — она вытащила жвачку и закинула пластину себе в рот, вопросительно взглянув на Антона. — А вы с Ромой ещё встречаетесь? — он задал вопрос настолько глобально и серьёзно, что и сама Алёна напряглась. Ровно до того момента, пока суть вопроса не дошла до неё. Она прыснула, из-за чего и сам Антон не сдержал обескураженной улыбки, глядя на то, как она с неловкостью забавляется над ситуацией. — Прости, Антон, — она махнула рукой, — Меня просто смутило… Я думала, ты что-то серьёзное спросишь, вот и… — она неловко потёрла затылок. — Ничего страшного… — он покачал головой, — Ты извини, если я вдруг напряг… — Да ничего страшного! — небрежно отмахнулась она, а потом, наконец, посмотрела на него ясными глазами, — Нет. Не встречаемся… — Алёна дёрнула плечом, — Да и не то, чтобы встречались… А почему ты спрашиваешь? Антон был готов к этому вопросу. Среагировал максимально оперативно и естественно. — Рома просто ходил в эти дни грустный какой-то… — Алёна закивала, подтверждая своё понимание и согласие, — Я подумал, ну, а вдруг вы там… Поругались, мало ли. — Нет-нет, — Алёна отрицательно замахала руками, — Я тоже заметила, что он грустный… Но это точно не из-за меня, — она улыбнулась, — Мы-то и не повстречались толком… — Да ну? — Антон выгнул бровь, чувствуя необъяснимое волнение. Когда речь заходила о Роме с точки зрения отношений, то его любопытство превращалось едва ли не в болезненное, — Я думал, что на дискотеке вы вполне… — Ну-у, это на дискотеке, — протянула легкомысленно Алёна, — А ещё там с нами были вы, самогон, чача и настойка, — она засмеялась, — Поэтому там хоть весь мир люби. Антон против воли улыбнулся. — Ну, а с Ромой, — Алёна призадумалась, — После дискотеки сходили пару раз погуляли. Ну, чмокнулись разок, — она прыснула, — А потом поняли: не, точно не получится… Антон почти испугался облегчения, которое нахлынуло на него. Если бы он поцеловал Рому в тот момент, когда тому нравилась Алёна, то с этим фактом было бы тяжело смириться. — Понял, — кивнул он, не смутившись её формулировки, — Тогда дело в чем-то другом… — Может, потом сам расскажет? — предположила Алёна. Антон, обрадовавшись тому, что смог ненавязчиво выяснить важные обстоятельства и никого этим не смутил, кивнул с облегчением на лице и произнёс мягко, пока они оба выходили из курилки: — Может.

***

Брусья, как Антон и предполагал, дались ему тяжело. Девчонки на брёвнах тоже куролесили, но ходить по прямой линии, пусть и на возвышенности, ему казалось чем-то более приятным, чем проверять на прочность собственные руки. Андрей Владимирович его пируэты не оценил и наказал обязательно улучшать навыки. А аргументы по поводу того, что на брусьях Антон впервые, а козёл и конь ему в страшном сне снятся, вообще не оценил. — Ты толковый, Петров, — настаивал он, — Руки-то жилистые. Быстро наловчишься. Это не добавило ему радости. — Я дико извиняюсь, на, но вы меня заебали, — выдал с чувством Бяша, когда отвадил его в сторону после физкультуры. И его даже нельзя было в этом обвинить. Тот явно был растерян от общего угрюмого настроения, окружавшего Рому с Антоном. И, что злило его ещё больше, никак не мог понять, в чём дело. Антон на такое заявление смог лишь понуро кивнуть, пока Бяша явно намеревался разнести его в пух и прах своей тирадой: — Вы, бля, то вдвоём смываетесь — мне в уши ссыте. Внаглую причём, — рявкнул он, — Ссыте! А теперь опять — ебальники по сторонам, рожи — как говно, на! И чё это, блять? Я, сука!.. — он уже заорал со всем праведным гневом, а потом, оглянувшись и поняв, что они всё ещё в коридоре, заговорил тише, но не менее расстроенно, — Я борщ сидел и один ел! Ромка смылся после шестого, а ты… — он взъерошил себе волосы, из-за чего они заторчали вихрами во все стороны — Бяша стал походить на гигантскую, взбешенную птицу. Антон даже не знал, как реагировать — разулыбаться или тут же заверить Бяшу, что это не его вина. «Лучше — сознаться» — вздохнул он про себя и, подойдя к Бяше поближе, потрепал его по плечу, произнеся нерешительно: — Я могу тебе объяснить? — Ты мне, бля, по-любому объяснишь! — встребовал Бяша, скрестив руки на груди и выгибая бровь. Антон невольно улыбнулся. У Бяши, почему-то, не получалось выглядеть злобно. Как бы он ни возмущался, сколько бы матов ни перебирал, как бы ни ерошился — у Антона всё равно на подкорке вертелась эта константа — если к Бяше прийти за помощью и рассказать, тот растает как пить дать. И гнев весь сразу улетучится. Бяша просто не был злопамятным. — Хорошо, — без увиливаний согласился Антон. Ромка действительно ушёл после шестого урока, поэтому физкультуру пережить было легче — они с Бяшей, Тихоном и Женей держались компанией, поддерживая друг друга чуть что. Раздевалка опустела, и, пока они оба переодевались, Антон терпеливо пояснял: — Ты помнишь Евгения Сергеевича? — Психолог-то? — спросил Бяша, лицо которого было скрыто футболкой — он как раз переодевал её на свитер, — Помню-помню, на… — Алиса заявила на него в милицию, — вздохнул Антон, присев на лавочку, — Сказала, что он приставал к ней. — Ебать, — с чувством выдал Бяша, когда его голова показалась из-за ворота. Он натянул свитер пониже и упёр руки в бока, — И че, напиздела? — Вроде того, — кивнул Антон, а потом снял очки, протирая их, — Мы ходили с Ромкой в кабинет психолога, чтобы нарыть там что-нибудь… Ещё и Тихонов в школу пришёл… — Дядя Костя? — обрадовался Бяша, — Это Ромыч его позвал, поди… — он показал большой палец, — Во такой мужик, Тоха! — Я знаю, — Антон улыбнулся, — Он помог нам, получилось разрулить… Пока он объяснял Бяше и финт с кабинетом, и допрос Алисы, то гамма эмоций на лице друга была настолько разнообразная, что Антон едва сдерживал улыбку: полнейший шок заменялся возмущением, а потом — жалостью. Когда Антон высказал свои предположения насчёт отчима Алисы, то Бяша сидел напротив него с выражением глубокой озадаченности. — Пиздец, Тоха, — выдал он, потирая переносицу, — Хорошо, что я вас на уроках прикрыл… Я типа, — он поиграл бровями, — Тоже следак. Но на подхвате, на… Антон слабо улыбнулся на эту вполне удачную попытку разрядить обстановку. — Да, поэтому не обижайся, что мы тебя не взяли… Я просто так переживал за план — не хотел всех подряд втягивать. — Прощу, если в следующий раз возьмёте, — выставил условие Бяша, и Антон кивнул, не став спорить, — А насчёт отчима… — он вздохнул, — Если это так — то жалко её, конечно… Но надо было его сразу сдавать, не на психолога же… — Вот я тоже этого не понимаю, — нахмурился Антон, — Я думаю, что Слава мог подговорить её так сделать… — Уф, — Бяша поморщился, — Вот этот говнодав — мог, да… — они с Бяшей подхватили рюкзаки и направились к выходу из раздевалки, — Ебу дать можно, на… И это ещё и перед днём рождения твоим! Антон повернулся, глядя в его открытое, честное лицо. — Ты что, запомнил? — Ну да, — Бяша почесал нос. Антон помнил, что дату он только один раз озвучил на задании по психологии. Он взглянул на Бяшу каким-то мягким, проникшимся взглядом и произнёс с теплом: — Это очень… мило. Бяша разулыбался и отвёл глаза, пожав плечами. — Да я ж ниче толком, на… Запомнил просто, — он вскинулся, — А поздравляться будем? — С кем? — хмыкнул грустно Антон, — Полина на меня все ещё злится. С Ромой, — глаза застекленели, и он произнёс машинально, — Поругались. — Полинка скучает, на, — протянул Бяша, похлопав Антона по плечу, — Очень… Просто ей сложно было до этого. — Я знаю, — вздохнул Антон, — И я скучаю… Но день рождения, — он покачал головой, — Вряд ли… Я честно — без сил. — Ничего, Тоха, — Бяша с важным видом закивал, — Я знаю, че это… Заебался ты просто, и дело с концом. Ты просто отдохни нормально. Антон против воли улыбнулся, пока они подходили к вахте. — Петров, — окликнул его Степан Геннадьевич, — Ты пройди-ка в девятый кабинет… Застыв на полуслове, он обернулся к охраннику, почувствовав, как слова, вертевшиеся на языке, испаряются. Даже сердце быстрее забилось. Он застыл посреди фойе, даже не поняв, вначале, что ему сказали. Только в голове и билась мысль про девятый кабинет. Про кабинет Евгения Сергеевича. Где ещё вчера они выискивали в папке доказательства его невиновности. Сегодня был четверг. Антон застыл. Это день, когда Евгений Сергеевич работает в школе. «Он вернулся?» — радостные мысли взвились в голове, и он, резко обернувшись к Бяше, спросил почти умоляюще: — Слушай, ты не против… — Давай-давай, — хмыкнул Бяша, — Топай, — он великодушно махнул рукой, и Антон, сам не ожидая от себя этого, стиснул его в крепких объятиях, будто впервые поняв, что он действительно нашёл себе хороших друзей в этой школе. Как минимум Бяша был одним из таких. И ему не понадобилось рьяно убеждать в этом Антона. Они просто поговорили с ним чуть дольше, чем всегда. И Антон получил столько поддержки, что и стоять на ногах стало легче. И мир вокруг показался дружелюбнее. — Спасибо большое, — глухо произнёс он, и Бяша, хмыкнув, похлопал его по спине, — Ты очень хороший друг, честно… — Ещё бы, блять, нечестно! — фыркнул Бяша, — Давай, топай скорее, тебя ждут, на… Антон кивнул, отстранившись. В последний раз сжал Бяшино плечо и произнёс напоследок: — Побежал тогда… — он скинул с себя рюкзак с пакетом с формой и, поставив его на лавочку, рванул в коридор, крикнув, — До завтра! — Пока! — донёсся Бяшин голос в спину, и Антон, разом уверившись в себе и успокоившись, побежал, как в последний раз, к директорской. В дальний коридор. В девятый кабинет. Где его ждали. Он и не мог подумать, что лишь пара фраз от охранника и осознание ситуации враз сделают его таким счастливым и взволнованным. Будто ему вручили долгожданный подарок, и он боялся повредить коробку неосторожным движением. И, вопреки этому волнению, нёсся через коридор, словно преследовал кого-то. В кабинете дверь была слегка приоткрыта, но разговоров слышно не было — значит, он точно никому не помешает. Ведомый болезненным любопытством, Антон, чувствуя, как расцветает улыбка на его лице, схватился за ручку, дёрнув дверь на себя. Ввалился в кабинет, встретившись с чужими, поначалу растерянными глазами. — Здравствуйте!.. — его бравая интонация пошла на спад мгновенно, и конец слова потух, как и улыбка на его лице, когда вместо Евгения Сергеевича он увидел перед собой молодую женщину. Даже девушку. Она, поначалу растерявшаяся от такого запала, быстро собралась, оглядев его. Глаза у неё были очень тёмными, и Антону стало не по себе под таким взглядом. Особенно когда он заметил строгую линию рта на её лице — если его тут ждали, то не с явным радушием. — Здравствуй, — голос у неё был низкий, и Антон обратил внимание на то, что в руках она держит книги. Он, мельком оглядев их, опознал те, что хранились на полках в этом кабинете. — Здравствуйте… — не понимая, что происходит, снова повторил он, втупую уставившись на кабинет вокруг них. И обмирая от холода, которое накрыло его. Ковра не было. Пропал электрический чайник с тумбочки. Исчезли всякие безделушки с подоконника, растения. Опустели книжные полки. — Ты Антон? — уточнили у него, и он кивнул, как болванчик, почти не вдумываясь в суть сказанного. Ему в руки всучили книги, — Хорошо. Подержи пока, пожалуйста… Он, моргнув, обхватил книги получше, безвольно глядя на то, как она подходит к полке и сгребает оттуда остальные книги, из-за чего секция пустеет полностью. «Что ты делаешь?» — сглотнул он, копаясь в собственной голове и пытаясь хоть что-то вспомнить, что могло бы ему дать понять, кто это вообще такая и чем она занимается. — Что происходит? — спросил он полузадушенным голосом, и она, развернувшись к нему, улыбнулась без тени веселья на лице. — Сам же понимаешь. Тот факт, что с ним не шибко церемонились, был похож на удар под дых. Она всучила ему остальные книги и, пока он держал их, суетливо перевязала стопку бечевкой, чтобы они не развалились, и положила на тумбочку. Антон смотрел на это всё с такой мрачной паникой на лице, будто она оскверняла памятник. Ему словно дыхание пережало. Он пытался справиться с захлестывавшими его чувствами, пока в голове отбивал один и тот же беспокойный ритм. Он не придёт. Он не придёт. Евгений Сергеевич сюда больше не придёт. — Вы мне объясните все-таки, — попросил он, даже найдя в себе силы улыбнуться, будто она его разыгрывала. Обернувшись к нему, девушка со вздохом уселась в одно из кресел, жестом пригласив его сесть на соседнее. Предложение Антон пока принимать не спешил, оставшись наблюдать за ней с высоты своего роста, и она, не став настаивать, пожала плечами, произнеся пугающе-спокойно: — Он уволился. Антон втянул воздух и постарался на выдохе прозвучать спокойно, а не так, будто он вот-вот сорвётся. — Почему? Мы же вчера обсудили, что… — он запнулся на полуслове, вдруг разом потеряв веру в собственную память. Она кивнула. — Да. Обсудили вы вчера, что его сажать не будут, — солнце, сверкавшее с окна, поджигало её светлые пряди золотым светом, — Про работу никто не говорил. Он отвернулся в сторону, так закусив щёку с внутренней стороны, что стало неприятно. — И чего вы теперь… — он махнул рукой вокруг кабинета, — Всё заберёте отсюда? Призадумавшись, она пожала плечами, произнеся без особой жалости и даже с горькой усмешкой: — Кресла оставлю. И стол. Тумбу ещё. Он посмотрел на неё тяжелым взглядом, и она, не став принимать этот вызов, вздохнула с тяжестью, оглянувшись. — Хорошо. Ты извини, — она отёрла рукой лицо, и Антон только сейчас заметил, какие у неё были мешки под глазами — будто не спала сутки, — Я ругаться не хочу… Тем более ты же… — она оглядела его, — Юный совсем, я не за этим пришла. — Ничего страшного… — растерянным голосом произнёс он, вглядываясь, а потом, вдруг предположил вслепую, ориентируясь только по её сухой манере речи, по усталому, вымотанному лицу. И по тому, как бережно она обращалась с книгами, как аккуратно сложила всё в кабинете, — Вы Дарья? Она кивнула. — Знаешь меня? — Он иногда… — Антон сглотнул, — На приёмах о Вас говорил. Её лицо на долю секунды смягчилось, и она с пониманием протянула: — Ну да… — Вы позвали меня, чтобы помочь? — он старался держать собственный рассудок чуть в стороне, чтобы не дать этой девушке понять, как он разочарован. — В первую очередь, чтобы отблагодарить, — она выгнула бровь, — Помочь тоже, да… — Вы уедете? — он толком не вслушивался в дальнейшие пояснения. — Да. Антон кивнул, хотя внутри один за другим расцветали синяки. Он вдруг разом возненавидел всё, что его окружало. Даже самого себя с десяток минут назад, радостного до слюней, уверенного, что Евгений Сергеевич вернулся. — Жаль, — коротко обронил он, и Дарья внезапно оборвала его. — Не жаль. Мы здесь были ненадолго… — она дёрнула плечом, — Это был вопрос времени. — Понял, — у него пропало разом желание говорить, — Скучать не будете? — Да вот ещё, — она, приподнявшись с насиженного места, подошла к столу, — Знать их всех не желаю… И пускай катятся… — Дарья махнула рукой. Антон подумал о том, что она говорит, скорее всего, о тех, кто возмущался тому, что она привела «педофила» в деревню. Он сглотнул. — А тебе, — она развернувшись, произнесла, — Правда спасибо… После этого всего я хотя бы знаю точно, кто мне друг, — её взгляд стал задумчивым. — Не за что, — туманно произнёс он, и Дарья, помявшись, произнесла задумчиво. — Может… Ты чай хочешь? Это прозвучало практически неестественно с её рта, и Антон вдруг настолько распознал манеру Евгения Сергеевича, укоренившуюся в ней, неприветливой и не особо ранимой девушке, что ему стало почти физически больно. Он, едва заметно помотав головой, нашёл в себе силы улыбнуться, несмотря на то, что больше всего ему хотелось снести эти книжные стопки, закричать на неё, чтобы она ушла, чтобы оставила его одного в этом кабинете, где единственным свидетельством того, что Евгений Сергеевич здесь когда-то был, оставался только сам Антон. Ах да. Ещё кресла. Стол. И тумба. Дарья, возможно, поняла это. Антон смотрел на то, как она старается слабо улыбнуться ему в ответ. Если вспоминать Евгения Сергеевича, то она была настолько… другой. В свитере в катышках, в черных штанах, на которых виднелись росчерки от обуви. Он одёрнул себя. Может, она только впервые за эти дни смогла собраться. Дарья взяла из угла какой-то пакет и, вытащив оттуда бумажку, подошла к Антону. — Держи. Взяв клочок в руки, он уставился на цифры, а потом перевёл догадывающийся взгляд на неё. — Новый домашний телефон. Тот мы… — она помялась, — От греха подальше, в общем… Он кивнул, принимая бумажку со всем трепетом и заглянул в пакет. — Хотел лично вручить, но не получилось… — её голос доносился будто с поверхности, в то время как его самого уносило всё глубже, в толщу воды. Антон старался сдержать жжение в глазах изо всех сил. В пакете лежала книга, упаковка шоколада и коробка ягодного чая. Который Антон на сеансах просил заварить чаще остальных.

***

Около телефона в коридоре он оказался через полтора часа. Мама с Олей были наверху, папа ещё не приехал с работы — идеальная для него возможность позвонить и поговорить без лишних свидетелей. Мама и так оглядела его не слишком довольным взглядом, когда он пришёл — разбитый и разочарованный, ничем не лучше, чем вчера. Так ещё и слышать его разговор… Он не хотел, чтобы она видела его таким. Дарье он помог. У него просто не было другого варианта. Вынес с ней все книги, свёрнутый в рулон ковёр, даже несчастный чайник. Всё сгрузили в машину за несколько ходок. И кабинет, изначально показавшийся Антону опустевшим, стал выглядеть ещё тоскливее. Будто цвета приглушились. — Не грусти, — сказала она ему перед тем, как сесть в машину, — Ты сделал всё правильно… Правда, спасибо. — Не за что, — он болезненно улыбнулся, — Я надеюсь, что… — а на что он надеялся? «Надеюсь, на следующем месте вам будет лучше»? «Надеюсь, вам не придётся сталкиваться с таким стрессом и унижением»? «Надеюсь, чья-то гордость и глупость вам больше не доставят таких проблем»? — Всё у вас будет хорошо. Она посмотрела на него долгим взглядом, а потом произнесла мягко: — Хороший ты парень. Я сохраню твой рисунок. Когда машина уехала, он почувствовал себя до страшного одиноко на пустынном дворе. Школа давным-давно замолчала, Дарья — уехала. Ни Бяши, ни Ромки — рядом никого. И столько пустоты было на душе, что ощущалось до странного болезненно. Стоя в коридоре, Антон зажмурился. Евгению Сергеевичу и без того было тошно, так что не хотелось звучать тоскливой белугой по ту сторону трубки. Пальцы, не особо поддаваясь, набрали нужный номер, и Антон вслушался в гудки. Он даже не знал, с чего начать. И даже не успел задуматься толком, потому что в трубке раздалось тихое: — Да? Это словом-то и полноценно не назовёшь, но это был голос Евгения Сергеевича. Они буквально неделю назад пили чай в теперь пустующем девятом кабинете. Сейчас этого близко и не было. В прихожей остался пакет с подарками — всё, что у Антона останется, и ему вдруг стало так горько, что он поджал губы и прошелестел: — Здравствуйте… — Антон… — в голосе заслышалась слабая улыбка, и глаза обожгло раньше, чем он мог бы подумать, — Я ждал, когда ты позвонишь. Очень рад тебя слышать. Сколько бы ни было жуткой усталости в интонации, Антона всё равно окутывало теплом, будто он на мгновение прикоснулся к чему-то счастливому. — Я тоже, — голос держался, — Как Вы себя… — слова между собой не вязались, — Как Ваши дела? Всё хорошо? — Да… Да, да, — Евгений Сергеевич выдохнул, — Всё хорошо. Более-менее… Антон знал, что тот врёт. Голос в трубке был пусть и знакомый и успокаивающий… Но не такой, как на сеансах, на немногочисленных уроках. Глубоко уставший, сорванный. Потухший. Наверняка Евгений Сергеевич был в жутком стрессе, наверняка успел похоронить все свои планы и амбиции, когда его потащили в СИЗО. Антон просто надеялся, что это лишь временно. И что ничего не случилось с ним там, в участке. — Я пересёкся сегодня… — заговорил он подрагивающим голосом, а потом потупился, поняв, что не знает даже её отчества. — С Дашей? — догадался Евгений Сергеевич и слегка хмыкнул, — Она рассказала мне… Пустовато кабинет выглядел, да? Да. И как же это было больно — последний раз, когда Евгений Сергеевич был в кабинете, его забрали в милицию. Заявись он сегодня в школу — его бы погнали оттуда. Вряд ли кому-то заявили подробности дела. Он даже вещи сам не собрал. — Очень, — Антон слабо улыбнулся, — Без Вас там очень грустно… — Знаю, — вздохнули в трубке, — Знаю… Грустно и пусто. «Без Вас и ваших книжек. Без коврика. Без печенья. Без Ваших разговоров ни о чём после сеанса, когда мы всё убирали. Я бы вновь хотел выпить немного чаю. Из чашки, на которой была трещинка. Она моя любимая» — Спасибо Вам большое, — горло сдавило спазмом — болезненно, — За подарки… Вы даже про день рождения мой не забыли. — Ну, ты же не забыл про мой, — заверили в трубке. Столько простоты в словах. Но столько заботы одновременно. Евгений Сергеевич тут же добавил, — И тебе спасибо. И друзьям твоим. — Не за что… — он стиснул трубку. — Благодаря вам я смогу хоть делом любимым заниматься, — в голосе Евгения Сергеевича прорезалась толика искреннего счастья, и это хоть немного подлечило рану на душе. — Вы уволились по собственному? — В документах так и будет написано, — подтвердил Евгений Сергеевич. — То есть Вас не заставили уйти? — Антон даже не знал, что хуже. — Сложно сказать… — Евгений Сергеевич слабо рассмеялся, — Я бы мог вернуться, конечно… — Возвращайтесь, — вырвалось непроизвольно, и слезы начали собираться в глазах, — Не уходите, пожалуйста… Он сам не знал, о чём просил. Это было по-ребячески, даже эгоистично. И он понимал, что слишком, слишком далеко от реальной жизни. Просто его душила тоска от того, что не будет, как прежде. Ты хороший человек, Антон. Конечно, ему ещё скажут такие слова. Его полюбят, его примут. У него была вера в это. Конечно, и у Антона, и у Евгения Сергеевича наверняка всё будет хорошо. Но ему так… Может, они ещё встретятся. Может, Антону снова предложат чаю, снова выслушают. Но не в этой школе. Больше нет. И, возможно, не так скоро. Он больше никогда не будет шестнадцатилетним. Не присядет в то же самое кресло и не будет удивляться с дурацкого чайника. У него не будет возможности увидеть ещё один урок Евгения Сергеевича здесь, в этой школе. — Тут всё сложнее… — печальная интонация заставила Антона снять очки и агрессивно утирать глаза, — Если я вернусь, то родители поднимут бунт… — Вас же оправдали. Это клевета… — Если так и озвучить — девочку поставят на учёт. Она заслужила это. Чужой голос заговорил внутри него. Секундная злость помутнила ему рассудок и заменила сочувствующие и рассудительные мысли теми, что ему не принадлежали. Она знала, на что идёт. Ей хватило смелости обвинить невиновного, так пускай расплачивается за это. Её мать была готова, не разбираясь, посадить человека чуть ли не без суда и следствия. Пускай получат по заслугам обе… Он заставил себя отделаться от жестоких рассуждений. — Её мама может замять… — Вряд ли, — Антон практически видел, как Евгений Сергеевич качает головой, — Тут уже не получится, если вся школа знать будет… Антон задышал в трубку, не зная, куда деть себя от гнева и разочарования. — Я знаю, что ты хочешь сказать, Антон, — Евгений Сергеевич уловил его чувства. В его голосе прорезалась сталь, которую Антон прежде у него не слышал, — Что поделом ей? Что нечего клеветать было? — Да, — глухо подтвердил он. — Я тоже так думал, — спустя несколько секунд молчания раздалось в трубке. И Антон вдруг подумал о том, что сейчас они с Евгением Сергеевичем вряд ли говорят, как психолог и его подопечный. Кончились формальности, они больше не приходились друг другу таковыми. И Евгений Сергеевич говорил с ним честно, — Мол, заслужила. Так и надо. Ведь я тоже… — он неровно выдохнул, — Было ведь страшно. Ужасно страшно… — Евгений Сергеевич хмыкнул, — Я даже по годам считать начал, когда выйду, если посадят… Мурашки побежали по затылку. — Я понимаю… — постарался хоть какие-то слова подобрать Антон. — Да даже… — Евгений Сергеевич, судорожно подбирая каждое слово, заговорил, наверное, с самыми сильными чувствами, которые слышал у него Антон, — Я всю жизнь мечтал выбраться. Оттуда, где я родился. Так и выбрался, молодец же, ну… Костюм надел, надушился. Невеста у меня есть. Машину даже купил. Всё при мне… — повисла пауза, и он заговорил тяжелым голосом, — А в итоге ты какой пиджачок не наденешь — всё равно бортануть могут, оклеветать, наговорить… — Евгений Сергеевич грузно выдохнул, — Будто и не уезжал ниоткуда. — Вы полное право имеете, чтобы злиться, — постарался подбодрить его Антон, — На неё. На всех. И Вы на всех основаниях вернуться могли бы… — Ну вот… — Евгений Сергеевич длинно вздохнул, — Но я всё равно так не могу, — Антон дёрнул уголком рта, — Знаешь, она же была на моих сеансах… Я её выслушивал. — Она успела рассказать Вам про отчима? — Успела, — подтвердил Евгений Сергеевич, — Не сразу сказала… И, поверь мне, когда рассказала — и мне было тяжело. И вот, — ему будто было трудно говорить, — Я знаю её боль… Знаю её страхи. Я знаю, как ей нелегко пришлось. Я просто не могу так. — Я понимаю, — Антон зажмурился, и его голос зазвучал невнятно, когда он вновь принялся утирать глаза, — Но это так… Просто несправедливо. — Если вся жизнь наперекосяк у неё пойдёт из-за глупости одной — это тоже будет несправедливо, — веско заметил Евгений Сергеевич. — Может, и так… — Даже знаешь… Может, я тоже отчасти виноват. Я просто сидел и слушал её. В этом моя профессия, конечно… — он нервно усмехнулся, — Но она рассказывала мне это, а я даже не попытался ей помочь. Я не имею права так делать. Но мог бы. Она заверила, что решит это со своей матерью, расскажет… Я не стал. Струсил, может. Отчасти, это тоже сыграло… Ей не помогли. — Меня просто… Меня злит, — сквозь зубы процедил Антон, — Что она, скорее всего, сухой из воды выйдет. А к Вам прилепили это, и Вы с этим и уезжаете… — И меня это злило, — не стал юлить Евгений Сергеевич, — Но мой уход не стоит её дальнейшей жизни здесь. И я хочу верить, что счастливой жизни. И я знаю, что она жалеет. И что, возможно, даже хотела бы извиниться… Антон впервые в жизни был готов злиться на Евгения Сергеевича. Впервые был так сильно не согласен с ним. Впервые его гнев перевешивал всякое сочувствие. И он самому себе казался бесполезным: он не спас Евгения Сергеевича, не дал ему великого шанса. Он просто исправил собственную оплошность. И даже это не помогло с концами. А Евгений Сергеевич, будто чувствуя его непринятие, всё доносил свою мысль. И действовала она, как перекись на свежую рану. — А я её и простил, Антон. И от этого мне — уж поверь — куда легче, чем от злости. «Вы не должны прощать её. Она даже не извинилась перед Вами. Она даже не попыталась ничего сделать, чтобы помочь Вам… Ради кого это прощение? Кому оно нужно? Уж точно не ей. Уж точно не её отчиму» — Ей тоже второй шанс нужен, — продолжал Евгений Сергеевич, — Если она им не воспользуется… Если вдруг оступится — то так тому и быть. Но хотя бы постараться… — Я понимаю, — Антон все равно заплакал, как бы ни старался держать себя. И всё равно ему было больно, — Мне просто… Мне так жаль, правда… — Не стоит жалеть, — было ещё хуже от того, что Евгений Сергеевич поддерживал его, хотя Антон и не был настолько пострадавшей стороной, — И грустить тоже не стоит… Ему хотелось многое рассказать. Как ужасно Антон переживал, что у него не получится помочь. Как его предали, так ещё и таким образом. Как его отвергли, и как сам Антон подло поступил с Ромкой… Но он не стал этого делать. Хотя хотелось, безусловно… Но точно не сейчас. И вряд ли когда-нибудь после. И, возможно, в этом была какая-то закономерность, которую он пока не хотел принимать. Но где-то в глубине души он понимал, что сможет смириться с этим. Повзрослеть. Потому что он знал, что справится с проблемами, которые его окружили. Скорее всего, суть и была в том, что однажды он должен был научиться идти без Евгения Сергеевича. И, возможно, такой его путь дальше, по которому он пойдёт. Сам. — Не стоит, — подтвердил он, стискивая зубы изо всех сил. — Тем более я так рад, что у меня есть такая поддержка, — в голосе Евгения Сергеевича впервые за весь разговор зазвучало столько тепла, будто Антон снова оказался напротив него в девятом кабинете, — Не все люди злые, в конце концов… Некоторые нас поддерживали. — Жаль, что только некоторые, — Антон прислонился лбом к зеркалу. — Жаль, это да… — Евгений Сергеевич хмыкнул, — Но Даша за меня впрягалась, будь здоров. Вчера даже с женщиной подралась в магазине. Антон улыбнулся сквозь слёзы. — Я правда надеюсь, что Вам… — он выдохнул, — Что Вам больше никогда не придётся с таким сталкиваться. — Я тоже надеюсь… — А Вы… — Антон прошёлся ладонью по мокрой щеке, — Вы далеко уедете? — Скорее всего, да… — тот призадумался, — Мы тут временно были — Даша дом в порядок приводила, думали продавать… А сейчас, наверное, уедем в Новосибирск… Наши друзья уже заждались там. Он поджал губы. «Это очень далеко» Антон помнил даже на карте, где этот город расположен — таких расстояний в ближайшее время ему точно не преодолеть… Антон прикрыл глаза, успокаиваясь. Он был рад слышать, что они оба поедут в места, где их ждут. Что у них будет возможность обосноваться там. Что даже от упоминания своих друзей Евгений Сергеевич улыбался. Тот, будто почувствовав Антона, зазвучал отчётливее, как если бы прижался к трубке: — Звони мне, пожалуйста, хорошо? — Конечно, — Антон растянул подрагивающие губы в улыбке, — И Вы мне звоните… Рассказывайте, как у Вас дела… — С удовольствием. Я даже не знаю, как мне тебя отблагодарить, — «Вы уже сделали достаточно. Вы меня поменяли в другую сторону…», — Так что хотя бы делись со мной, как твоя жизнь, хорошо? — Хорошо, — Антон кивнул и произнёс со смешком, чувствуя, как глаза влажнеют по новой, — Я надеюсь, что мы с Вами, — он хмыкнул, слезы обожгли ему лицо, — Когда-нибудь снова в кресла сядем и выпьем чай… Евгений Сергеевич рассмеялся со всей искренностью. — Конечно соберёмся! Я твою кружку сохраню, я её запомнил… Антон поулыбался, прикусывая щёку с внутренней стороны, а потом решился произнести тихим голосом: — Я буду очень скучать по Вам… Евгений Сергеевич немного помолчал в трубке. И голос его зазвучал, будто проникнутый светлой грустью. — Я тоже буду скучать. Береги себя, обязательно. Разговор хотелось оттянуть, поговорить ещё немного. Им столько можно было обсудить, но Антон, как бы ни пыжился, понимал, что этот звонок подходит к концу. Они оба устали, они выговорились, они будут звонить друг другу… Просто он плакал от того, что его жизнь, ту, что происходит в реальности, в этом посёлке и этой школе, покидает близкий наставник. Который много для него сделал. Антон прикрыл глаза. — Буду. И Вы себя… — он опустил голову, шепнув, — До свидания… — До скорого, — тепло произнесли в трубке, а затем, спустя пару секунд, звонок оборвался. Он постоял в коридорной тишине, чувствуя, что этот разговор, пусть и закончился самым правильным образом, оставил его почти с такой же пустотой, с какой он стоял один на школьном дворе. Он справится, конечно… Но у него не было сил счастливо возводить глаза к небу и обманываться надеждой. Он просто знал это. И одновременно был ужасно изнурен. Направился вверх по лестнице, даже не осторожничая около Олиной комнаты. Зашёл к себе в комнату. Завалился на кровать, как по старой привычке. Будто вчерашний день повторялся. Антон слышал, как мама вышла из Олиной комнаты, но, не решившись зайти к нему, спустилась в коридор. Как домой приехал папа. До носа донёсся запах ужина — скоро все должны будут сесть за стол. В коридоре зазвонил телефон, Антон заслышал мамину радостную интонацию — она ответила на звонок. Оля что-то спросила у неё. Потом папа громко позвал его по имени, а они обе что-то суетливо объяснили ему, и второго оклика не зазвучало. Антон лишь поджал ноги поближе и уткнулся щекой в подушку. Не хотелось ни есть, ни спать. Просто хотелось, чтобы этот день заменился одним, следующий — другим. И чтобы его день рождения промелькнул среди этой вереницы дней, как мелькает от неосторожного движения зеркалом солнечный зайчик на стене.