Keep silence

Время тянулось очень медленно — ему казалось, что прошло порядка нескольких часов, пока он морально разлагался на кровати. На деле пролетел только час. Хотя за это время в собственном соку он сварился основательно. Будто стрелки часов назло его желанию тащились по циферблату с черепашьей тяжестью. В какой-то момент он задремал — от слёз быстро склонило в сон. Это ощущалось, как прикрыть глаза на секунду. Но когда он проснулся, за окном почти полностью стемнело. Он перевернулся на бок, прищурившись от света настольной лампы, к которой лежал лицом. Время было почти десять. Ему казалось, что после дрёмы он хоть немного освежится и притупит печаль, но это было мнимо: размякшая после сна голова густо и лениво, но продолжала прокручивать доводы. Антон и сам не понимал, сколько можно, но он никак не мог заставить себя перестать думать. Мысли упорно сменялись одна другой. И все о разных людях и с разными чувствами. О Евгении Сергеевиче — с глухой тоской и бессилием, о Славе — с тлеющей яростью, о Роме… Когда его мысли касались Ромки, он жмурился, до сих пор неспособный переварить, что всё это случилось чуть больше, чем за сутки. Где-то вертелась одна назойливая идея — позвонить и объясниться. Было бы хорошо. Но сам он этой идее сопротивлялся. Хотелось выяснить лично. Там, где у него будет возможность видеть Рому, считать его чувства, а собственные — донести яснее… До разговора ещё надо было дожить, и Антон содрогался, представляя, сколько Рома себе успеет надумать за это время. Он заставлял себя успокоиться. Представлял, что скажет, как объяснится. Наметки мыслей появлялись. И, вроде как, не самые плохие. Он даже близко не надеялся вернуть себе Ромкино расположение. Но очень хотел, чтобы Роме больше не пришлось преодолевать столько противоречий касаемо Антона. И чтобы Рома больше не чувствовал себя так напряженно. Чтобы отвлечь себя от этого, он снова возвращался к Славе, к Алисе… Думал про них, выстраивал мысленный диалог. Представлял, как скажет обличающие слова, как закопает Славу доводами, как обвинит и заставит почувствовать себя не в своей тарелке. И даст понять, что безнаказанным это не останется. Когда он думал о том, как будет говорить, внутри скреблось недовольное чувство, но Антон оставлял его без внимания. Он скажет всё, что думает. Осев на кровати, Антон грубым движением отёр лицо. Хорошо бы пойти и принять душ сейчас… И ещё страшно хотелось попить горячего, но время было ещё десять — внизу все чаевничали перед сном. Ему всё ещё не очень хотелось пересекаться с кем-нибудь. Родители всё понимали, скорее всего. Но он не хотел, чтобы его видели таким. Он подхватил полотенце и, стараясь не шуметь, пошёл в душ. Вычистил зубы, вымыл голову под горячей водой. Возможно, слишком горячей — ноги сильно покраснели, а коридор показался почти холодным, когда он вышел из ванной. Время было почти пол-одиннадцатого. Несмотря на недавний короткий сон, он чувствовал себя страшно вымотанным. И надеялся на то, что если он отоспится как следует, то завтра не придётся волочить своё тело до школы. А пойти ему точно следует. Он взъерошил намокшие волосы и, зайдя в комнату, поёжился. Окно было открыто — но после душа воздух гулял прохладой по рукам и ногам, отчего волоски встали дыбом. Антон прикрыл окно, тут же ныряя в теплый свитер, чтобы согреться побыстрее. Вот теперь чай точно не помешал бы… «И порисовать можно.» Мысль шмыгнула юрко, но Антон за неё схватился. Действительно, он давно уже не рисовал, а сейчас хотелось. Тот же портрет Евгения Сергеевича. Пускай будет хоть какое-то свидетельство, кроме его подарков, что он был в жизни Антона. Только он хотел вытащить альбом из ящика, как в комнату осторожно постучались. — Да? — уточнил Антон, выпрямившись и уперев взгляд в дверь, из-за которой показалась мама. На её лице было обманчиво-спокойное выражение, но тоном она поинтересовалась самым мягким. Почти нежным. — Как чувствуешь себя? Он слабо улыбнулся. — Получше… Пойду чай себе заварю сейчас. — Хорошо, — она кивнула, но с места не сдвинулась. И Антон, чуть напрягшись, осторожно протянул: — Мам? — Что? — невозмутимо спросила она, и он, издав смешок от абсурдности, протянул нервно-веселым тоном: — А чего ты стоишь-то? — Я тебя жду. Он посмотрел на неё странным взглядом. — Ты тоже чай хочешь? — Вроде того. Идём. Она пошла вперёд, приглашая его идти следом. Антон сдался перед непонятной маминой логикой. Кивнул со вздохом и вышел из комнаты, направляясь вслед за ней. Ему даже начали закрадываться нехорошие мысли в голову. Как-то странно она себя вела. С учётом того, что поводов он не давал. Теплый и разморенный после душа, он не спешил ударяться в глубокие думы, где накосячил — если уже что-то и случится, то будет действовать по мере поступления проблем. Спустившись по лестнице, Антон услышал, что мама пошла в зал — к папе, судя по всему. И озадачился ещё больше. Она же собиралась пить чай, зачем вообще… За всем этим непониманием он не сразу обратил внимание на тускловатое мерцание в темном коридоре, освещённым только светом с кухни. И, что смутило его — в коридоре стоял холод. Будто открывали нараспашку входную дверь… Около которой стояла Полина. Ноги не преодолели буквально последние две ступеньки: он застыл на лестнице, вглядываясь в неё так, будто она была видением. На ней была наброшена легкая куртка — только с улицы. Лицо было таким же взволнованным, бледноватым, как и у него самого. Но глаза, как бы Полина не переживала, оставались прежними: в них было теплое, мягкое ощущение, которое обнимало его пушистым облаком. Они с Полиной не говорили так давно, что появилось чувство, что за окном ещё снегопады. Его точно в зиму окунуло, но холодно и близко не было. Как если бы Антон выпил залпом горячий шоколад, купаясь в согревающем чувстве. На лице Полины мерцал свет. Колыхающийся и живой. Отбрасываемый от одной-единственной свечки, воткнутой в… Антон почувствовал, что его брови улетают к затылку, когда он увидел в руках Полины блюдечко, на котором основательно распластался тучный кекс. Покосившийся, слегка помятый. Но он был испечён ей. И так его это тронуло. Эта крошечная свечка, это блюдце, это Полинино робкое лицо, преисполненное света и внешнего, и внутреннего. Это было настолько искренне, честно и… Огонь от свечки затеплился внутри него. Полина обратила внимание на то, что Антон прошелся взглядом по кексу. — Он выглядел лучше, — она буквально протараторила. А потом, помолчав, выдала, — В рюкзаке смялся… Он вначале не сразу понял, о чём она говорит. Антон пересёкся с ней взглядами, чувствуя, что больше не мог сдерживать смешки, рвавшиеся из груди. И Полина, увидев его подрагивающие губы, вдруг и сама склонила голову, и они оба прыснули, не в силах сдержать смех. Улыбаясь так, что заныли щёки, он спустился по последним ступенькам, подходя к Полине. — Ничего страшного, — заверил он, беря её холодную руку в свою. Чуть огладил пальцем тыльную сторону ладони, — Что смялся. Я всё съем. Полина, распрямившись, улыбнулась неверяще, и Антон, оказавшись к ней близко, почувствовал, что расцветает просто от того, что она рядом с ним. От её руки, от этого кекса, от Полининой улыбки, от её чистого запаха, когда он обнял её, стараясь вложить все свои нежные чувства, которые она всколыхнула одним только своим присутствием на пороге. В глазах запекло, но вовсе не от грусти. Он даже не догадывался, как описать это чувство, как справиться с ним. Но это было похоже на осознание собственной важности. Для себя, для других. Она наплевала на их ссору с высокой колокольни и пришла к нему с этим кексом просто, чтобы подарить ему хоть толику радости накануне дня рождения. В самый хреновый период его жизни. Но вместо маленького чувства счастья она вызвала шквал чувств, таких сильных, таких светлых… Словно он мог пережить всё на свете. Он верил в это и раньше. Но всё было иначе, если знать, что Полина была тут, с ним. Что она на его стороне, что её взгляд такой же, как прежде… Когда он отстранился, она заметила его заблестевшие глаза и, приподняв кекс, тихо произнесла: — Заранее поздравлять не очень хорошо… — Это репетиция, — осторожно хмыкнул он, удерживая голос ровным, и задул свечку. Полинино лицо померкло, как и всё вокруг, но радости от этого ни на секунду не убавилось. Антон снова обнял её, — Спасибо… Я правда… — Пожалуйста-пожалуйста… — она обняла его одной рукой, но от всей души. Качнулась вместе с ним, будто убаюкивая последние отзвуки печали и тревоги, — Съешь его потом обязательно, я туда всё какао добавила… Антон засмеялся сквозь едва проступившие слезы. Он ловил каждое её слово и восторгался. Забыл, какая Полина назидательная, смешная. Она ещё толком не пожурила его, а он ловил любое слово, будто понемногу приходил в себя после долгой спячки. — Съем, — кивнул Антон, — И ты — со мной… — Да? — Полина растерялась, — А как… Антон предложил ей остаться совершенно спонтанно, толком не задумавшись. Но едва обработал сказанное — не усомнился в нём ни на секунду. — Время одиннадцать скоро, — заметил он, — Так поздно лучше не идти. Да и как ты вообще тут… — Шла впотьмах, — серьёзно ответила Полина и, заметив озадаченность на его лице, рассмеялась, — Соседи довезли… А обратно твой папа согласился довезти. — Ты даже с папой успела договориться… — он запнулся, когда из зала показалась мама. Он пробежался взглядом по её хитрой усмешке и вдруг резко развернулся к Полине, выпалив едва ли не обличающе, — Так это ты звонила! В голове разом сложился пазл: вот, кто звонил накануне, когда он валялся наверху. И сразу стала понятной радостная мамина интонация: она всегда очень хорошо относилась к Полине. И сейчас, спустя почти два месяца, была явно рада её видеть. — Я, — усмехнувшись, подтвердила Полина, — А ты и не понял! — Я был!.. — с хохотом рявкнул он, но быстро успокоился, поправляя очки, — Я тогда не особо… — Так, ладно, — прервала их пререкания мама, а потом смягчила интонацию, — Поля, ты у нас останешься? Или домой поедешь? — Если что — я довезу без проблем, — крикнул папа из зала. Полина растроганно свела брови. — Спасибо большое… — она-таки отдала Антону блюдце с кексом, — Я, правда, не знаю, как дедушка… — Полина резко перевела взгляд на маму, — А я могу от вас позвонить? — Конечно, — великодушно кивнула мама, — Скажи, что мы ещё гостинцев пришлём… — Ой, да не надо! — Полина развернулась к маме, но та крутанула её за плечи, отправляя обратно — к телефону: — Давай-давай, никаких мне! Антон смотрел на это всё, как на оживший сон. Тем не менее — счастливый. Полина у него дома, суетливо набиравшая номер. Мама, смотревшая на него ясным и спокойным взглядом. И тарелка с кексом в его руках.

***

Время перевалило за одиннадцать, когда Полина перешагнула за порог его комнаты. — Ух ты! — невольно восхитилась она, подходя к стеллажу, — А книжек-то сколько! — подцепив одну из них за корешок, она повернулась к Антону, дежурно поинтересовавшись, — Можно? — Конечно, — он пожал плечами, а потом добавил со смешком, — Ты не думай, если что — тут не все книги мои… — Я догадалась, — хмыкнула Полина, извлекая Лондона среди остальных. Антон покачал головой, прикрывая ногой дверь. Дедушка Харитон не особо препятствовал Полининой ночёвке. Особенно, когда за её благополучие поручились мама с папой. Он лишь подивился тому, как Полина завтра пойдёт в школу, но ей удалось как-то отвертеться. Так что буквально через двадцать минут они несли кружки с чаем, конфеты и кекс в его комнату. Антон всё ещё пребывал в радостном шоке, когда переводил взгляд на Полину. До конца не верилось, что она и в самом деле тут. Но понемногу он приходил в себя, а вслед за первыми светлыми эмоциями шли другие — стыд, раскаяние. — Полин, — водрузив кружки на стол — рядом с кексом и конфетами, он присел на стул, глядя ей в спину. Она, сразу уловив другую, более серьёзную его интонацию, развернулась к нему, всё ещё держа книгу в руках. — Да? — улыбка понемногу таяла с её лица. — Я так перед тобой виноват, — он перевёл дыхание. Слова, которые он два месяца ни разу ей не сказал, сорвались с губ предательски легко. И ему стало почти хорошо, когда он не увидел на лице Полины ни подтверждения своих слов, ни осуждения. Одно сплошное понимание. Она засунула книгу обратно, к остальным, а сама подошла к столу, сев напротив него. От света лампы стали видно по-прежнему отчётливые следы усталости на её лице. Мешки никуда не пропали, а кожа, вначале казавшаяся Антону бледной, такой по сути и была. Полина выглядела не очень здоровой. — Я не лучше, — ответила она, пожав плечами, — И мне тоже нужно было извиниться. А я этого и не делала… — Ты и не должна была, — Антон покачал головой, — Ты уставала, ты работала… — он свел брови, — А ещё ты оказалась права, — Полина не стала возникать по этому поводу, и Антон, поджав губы, спросил обречённо, — Ты же знаешь? — Знаю, — Полина кивнула, — Когда я домой приехала, то созвонилась с Ромой и Бяшей. Рома мне не ответил, а вот Бяша… — она вздохнула, — Рассказал, что случилось… — она покачала головой, — Это ужасно. — Я тебе даже не рассказывал про этого психолога, — он вздохнул. — Ничего страшного, — он удивлённо посмотрел на Полину, и та примирительно ему улыбнулась, — Я просила тебя, конечно, быть честным… Но это же не значит, что ты теперь должен говорить абсолютно обо всём… — Я понимаю, — туманно ответил он. — Да и тем более, — Полина пожала плечами, — Тебе про консерваторию я тоже не говорила. — Мы оба хороши, — он, наконец, улыбнулся. — Но после дискотеки я была очень злая, — выдохнула Полина, — Ты уж извини. — Ты имела полное право злиться, — веско заметил он. — Я знаю, — Полина кивнула, а потом, отпив чай, нервно вскрыла конфету, откидываясь на спинку стула и бормоча, — Всё глупо так… Со Славой. Надо было сразу объяснить тебе, а мы… — она махнула рукой, выглядя при этом сокрушённой. — Когда я говорил об этом с Ромой, — Антон постарался вспомнить только этот разговор и ничего больше, — Он сказал кое-что правильное — я бы вряд ли так легко этому поверил. — Ты насчёт Славы… с Ромой? — осторожно спросила Полина. Было видно, как ей странно это произносить, но она не выдавала себя. — Да, — подтвердил Антон, пододвигая к себе чай, — Я даже сейчас с трудом верю… — В любом случае, — возразила Полина, — Хотя бы сказать… Выглядело, будто мы тебя за нос водили, но Рома очень не хотел, чтобы об этом знали. — Почему? — Антон не успел проконтролировать порыв любопытства. Полина отвела взгляд в сторону, растирая руки — ей, видимо, всё ещё было немного холодно. — Мне кажется, что ему стыдно, Антон. Он не понял её. — Стыдно? — Конечно, — Полина кивнула, — Его могут и понять неправильно… Даже если Роме это было не нужно, неприятно… Много кто может решить, что на Славину симпатию он отвечал, раз уж в него влюбились… — Да кто бы так подумал? — возмутился Антон. Полина посмотрела на него тяжелым взглядом. — Я. Антон растерянно замолчал, и Полина со всей обречённостью произнесла: — Когда Рома мне пытался намекнуть, что Слава влюблён в него и пытается отыграться… — она, наконец, сунула конфету в рот и, прожевывая, пробормотала, — Как я на него злилась. Говорила, что он клевещет, что от зависти он уже приписывает того, чего нет… — она бесцветно улыбнулась, — Так что и я не святая, Антон. Рома тогда много переживал… — Полина посмотрела в окно, выдыхая. — Это… — начал он, а потом сконфуженно пробубнил, — Я даже не знаю, что сказать. — Мне кажется, — Полина прищурилась, — Что Роме, возможно, было страшно. Он боялся сказать об этом Бяше, маме так тем более… Он мог сказать только мне, — взгляд Антона встретился с её, — А когда я обвинила его… Для него больше никого не осталось, кому он бы мог сказать об этом. А Слава его шантажировал. У Ромы все пару месяцев — не жизнь, а борьба… — Я понимаю… — он кивнул, представляя, каково тогда было для Ромы — знать, что Антон общался со Славой, — Это действительно… — он посмотрел на Полину, — А зачем вот это всё нужно было Славе? С Евгением Сергеевичем, — увидев Полинино непонимание, он поправился, — Психологом. Рома сказал, что Слава хочет… отомстить? Но ему. — Вряд ли, — Полина покачала головой, — Отомстить, может, и хочет, но не Роме, — она взяла ножичек и аккуратно разрезала кекс, — Мне кажется, что он хотел кольнуть конкретно тебя, Антон. — Я не давал ему повода, — враз ощетинился он, но быстро успокоился, увидев взгляд, призывавший к спокойствию. — Чужая душа — потёмки. Я не знаю, что у него на уме. Но разбираться не хочу. — Я — тем более, — Антон с благодарностью забрал кусок кекса, — Я просто спокойствия хотел… А в итоге связался с хрен пойми кем. — Тебе тогда нужна была помощь, — пыталась возразить Полина. — Ты не можешь этого утверждать. — Тебе стало плохо — вряд ли помощь была лишней. Антон обратил внимание на её волосы. В свете лампы они блестели чуть сильнее, чем обычно. А когда он обнимал её, то они показались ему влажноватыми… Будто она приняла душ после поезда. — Ты сегодня приехала? — спросил он, и Полина кивнула, — Понятно… Значит, и сегодня узнала… — Антон снял очки, утирая глаза, — Ну… Вот такие тогда новости. А значит — я конкретно облажался, — он пожал плечами. — Но Бяша сказал, что у вас получилось… — Полина обхватила кружку пальцами, — Что в тюрьму его хоть не посадили. — Это да, — Антон не стал юлить, — Получилось. Он так или иначе уехал бы… — он грустно улыбнулся, — Просто жаль, что его запомнят, как педофила и насильника. Полина потрепала его по плечу, и этот жест поддержки немного взбодрил его. Прожевав кекс, Антон тихо добавил: — Очень вкусно. — Я старалась, — она активно зажестикулировала, — Приехала, созвонилась — все эти новости… Я побежала печь этот несчастный кекс, переделала домашнюю работу, поухаживала за дедушкой, потом мыться, потом кекс этот… — Так, всё, я сейчас рехнусь, — он поднял руку, призывая её подумерить пыл, а потом, чуть оживившись, поинтересовался, — Рассказывай скорее — как тебе Москва? — Москва-то? — переспросила Полина, и Антон, вместо ожидаемого восторга на её лице, увидел какую-то лёгкую подавленность, на которую никак не рассчитывал, — Очень большая. Очень. — Так это же хорошо? — он, сам не зная почему, сказал с вопросительной интонацией, и Полина засуетилась: — Нет, на самом деле!.. — она длинно выдохнула, — Мне кажется, что Москву нужно переварить… Там столько всего… — Вся ночь впереди, — хмыкнул Антон, и Полина притворно ужаснулась: — Нам в школу завтра! — Я не всерьёз, — Антон вскинул руки, а потом добавил серьёзно, — Но лучше расскажи… Хотя бы по порядку. — Хорошо, — Полина устроилась поудобнее, и Антон непроизвольно повторил за ней, настраиваясь на долгий рассказ, — Мы с Дмитрием Валентиновичем приехали в Москву почти ночью, — Антон, вспомнив, что это Полинин учитель, кивнул, — В двенадцать… — Поздновато. — Поздновато, — подтвердила Полина, — Было очень ветрено… Ещё Дмитрий Валентинович очень спешил, я толком ничего не могла разглядеть. — Из-за метро? — он нахмурился, доев кусок кекса и беря следующий. Полина сделала, в свою очередь, то же самое. — Да, оно закрывалось скоро. И когда мы спускались туда… — Полина прикрыла глаза, — Я не знаю, Антон, я вроде об этом мечтала… Я в Москве! Я так думала, пока в поезде ехала, но на деле… — она растерла плечи, — Мне было холодно. В метро — столько попрошаек, я никогда такого не видела… Дмитрий Валентинович даже на них не оглядывался, — Полина поджала губы. — Это не редкость… Из них многие могут обманывать, — постарался найти нейтральный исход Антон. — Я знаю, — Полина вздохнула, — Но всё тяжело… Ещё было много пьяниц — они грелись в метро. Всё как-то суетно, туда-сюда… Билеты купить, по эскалаторам бегать… — А в остальные дни так же было? — Нет, — Полина помотала головой, — За другие дни я уже насмотрелась. Там очень много рекламы — пока едешь по эскалатору, весь потолок в ней, — она расставила руки в стороны, обозначая масштаб, и Антон слегка улыбнулся. Потом лицо Полины снова потемнело, — Там очень громко. Я чуть с ума не сошла от этих поездов, это просто невозможно… Думала, что оглохну. — А где вы жили? — На Боровицкой. — Ого, — Антон присвистнул, — Почти центр. Полина смущённо улыбнулась. — Ага. Там жила однокурсница Дмитрия Валентиновича. Она скрипачка. В консерватории работает. У неё очень красиво дома, — она потёрла нос, — Большой портрет Чайковского в гостиной, библиотека нотная… Что у неё ни попроси — всё есть. Пару сборников она мне отдала. — Так это же здорово, Полин, — он радостно потрепал её по плечу, и она улыбнулась — всё равно печально. — Здорово… Она дала мне пару уроков — до того, как я пошла в саму консерваторию. И они с Дмитрием Валентиновичем показывали мне Москву… — Все достопримечательности видела? — За три дня — достаточно, — Полина засмеялась, — Всё было здорово. Они водили меня по достопримечательностям, в кафе угощали. А потом мы приходили к ним домой, она давала мне уроки… Я ложилась спать, а они с Дмитрием Валентиновичем разговаривали на кухне. — Она хорошая? Эта женщина. — Жёсткая, — Полина вздохнула, — Ещё жёстче, чем Дмитрий Валентинович. Урок мог длиться два часа, но мы ни разу не отвлекались… Только музыка, — она вскрыла вторую конфету, — Вот это было тяжело. А потом она будила меня рано утром — где-то в семь-восемь. И перед уроком я занималась… Часа два. — Суровый режим, — заметил Антон. Он слушал Полину с таким живым интересом, будто она вернулась из другой страны, а не города. — Да, Дмитрий Валентинович мне старался помочь. А с его однокурсницей… Знаешь, мне даже кажется, — она заговорщицки склонилась к нему и шепнула, — Что в молодости они были друг в друга влюблены. — Ты уверена? — Антон выгнул бровь. — Мне кажется, что да… — Полина задумалась, — Это бросалось в глаза. Они долго друг на друга смотрели. Очень много говорили. И они не как хорошие друзья встретились. Будто, скорее расстались по-плохому. Может, из-за того, что ему пришлось уехать в посёлок. — Понял тебя, — Антон кивнул, — А… как в самой консерватории? Полина поджала губы, начав нарочито бодро разъяснять: — Очень красивая. Очень большая. Когда я туда пришла — то очень страшно было. Они оба тоже пошли со мной. — Хорошо, что ты не одна была. — Да… — растерянно согласилась Полина, — На вахте мне сказали, что меня ждут и класс назвали, — щёки Полины запылали, — Там здание такое огромное — в общем, я заблудилась… Перепутала номер класса и зашла, — она длинно выдохнула, — Там сидел мальчик за роялем — занимался. Я ещё сказала «Извини», но прозвучало это вроде, — она издала нечленораздельные звуки, от которых он не сдержал приступа смеха, — И убежала быстро. Так стыдно, — она закрыла лицо руками. Антон потрепал её по плечу, стараясь успокоить, хотя отчаянно хотелось продолжить смеяться. Полина вновь подняла голову и, растеряв забавное выражение на лице, продолжила: — Я поняла, что перепутала номер… Прошла дальше в класс — и нашла. Там уже был их заведующий, — она смяла конфетную обёртку, — Я сыграла ему всё. Я выполнила всё, что мы делали с этой женщиной… Я была очень довольна. — А он что? — Ну… — голос Полины зазвучал уязвимо, — Вначале он помолчал пару секунд. Потом вот такой вздох издал, — Полина с тяжестью выдохнула, — Потом он поднялся, взял свою скрипку, сказал мне, — она, наконец, подняла на Антона взгляд, — «Милая моя, а Вам мёдом в консерватории намазано?». С этой фразой Полина будто вновь обломалась, как это было с ней на волейбольных соревнованиях, где она подвернула ногу. — Я растерялась очень, — она отпила чай, чтобы не нервничать, — Но сказала, что хотела бы поступить, если получится. Он сказал мне «В восьмидесятые сюда съезжались со всего Союза. Теперь — со всей России. Вы откуда приехали, например?». Я даже не могла ему назвать посёлок… Сказала, что из Екатеринбурга, — Полина стыдливо отвела взгляд, — Вот не знаю, зачем соврала… Он и хорошее сказал, конечно… Что я интонирую неплохо, что у меня есть темперамент… — она отёрла лицо руками, — Но когда мы уже занимались с ним… Что я ни делаю — всё не то. Я понимаю, что даже не успеваю за его требованиями… Настолько всё по-разному. В голосе Полины заслышалась дрожь. Она встала с насиженного места и начала расхаживать вокруг комнаты. Антон хотел что-то сказать ей, но каждый раз не успевал — Полину будто прорвало. — Он сказал мне «Моя дорогая, это консерватория. Если Вы приходите сюда — Вы достаточно должны быть в себе уверены! Если играть — то блестяще, если очаровывать — то по максимуму!», — её глаза заблестели, и она замерла посреди комнаты, — Я не ждала, что меня там расцелуют… — Полинина голова понуро опустилась, — Но по тому, как со мной обращались, я поняла, что ничего там не стою… — Полин, — Антон приподнялся вслед за ней, силясь найти слова поддержки. — Нет, не надо… — она помотала головой, — Я знаю, что ты скажешь… Что я всё равно молодец, что туда пошла, что ещё всё получится… — Я не стану это говорить, — мягко настоял он, чуть прихватив её плечо и вынуждая обратить на себя внимание, — Я бы даже сказал, что легко может и не получиться. Потому что это действительно — лучшее заведение мира. — Ну вот… — Полина рассмеялась, утирая нос, — Это будто ещё хуже. Антон, улыбнувшись, сел на кровать и усадил Полину рядом с собой, постаравшись очень хорошо подбирать слова. — Послушай, — он взял её руку в свою, будто хотел придать хоть немного уверенности, — У тебя есть все шансы как пройти, так и не попасть туда. У тебя есть время. У тебя есть год. — Я понимаю… — пара слезинок сорвались по Полининым щекам, и она, закрыв лицо руками, пробормотала, — Но когда я вышла из этого класса… Я вслушалась — а из всех дверей звучит музыка… Её так много. И она звучит хорошо. И скрипки я тоже там слышу… — всхлипы прорвались из-под ладоней, — Как я вообще могу быть там, если между нами такая большая разница? Антон приобнял её за плечи, силясь успокоить. Он понял, что пока его слова не дойдут до Полины. Что они пока ей не особо нужны. В первую очередь ей стоило выговориться. А она никогда не делилась с ним своими проблемами. И сейчас он хотел быть её поддержкой. — Я даже не знаю… — икнула Полина, — Мне же за ними просто не угнаться… Здесь я первая скрипачка на деревне. Все мне хлопают, все меня любят. Но там я никто. Было печально слышать от неё такие слова. Было вообще абсурдно видеть, что Полина так сомневается в себе. Она всегда казалась такой спокойной, четкой, непоколебимой, что сейчас его сносило с ног её усталостью, страхами, болью. — Да и Москва… — Полина прижалась к нему, — Антон, она просто огромная… Столько шума, столько людей — их так много, что я схожу с ума там. Мне будто там не место, — она заплакала, — Мы скоро выпустимся из школы… Все разъедутся… — её покрасневшие глаза посмотрели на него, — И куда мне деться? Как мне выбраться? Полина терзалась сложными проблемами, о которых он, пока что, редко задумывался. Ему самому становилось не по себе, когда он думал в таком ключе. И ещё труднее было подобрать слова для Полины. — Я не знаю, кем я стану… — Полина всхлипнула, — Я не хочу оставлять музыку… Но в консерватории мне было так плохо. И стыдно. Будто я не должна была этим заниматься… Антон погладил её по голове, дослушивая, судя по запалу, последние слова отгорающей Полининой тирады. — Я шла по коридорам, а там ещё портреты лучших выпускников… Портреты композиторов. И думала: я так далека от этого… Нужно было начинать ещё раньше… Или вообще не начинать. Он длинно выдохнул, надеясь, что сказанное им придаст ей хоть немного уверенности. — Полин, — он отстранился, беря её за руку. Его голос звучал печально — Полинин рассказ произвёл на него впечатление, — Я… мало что понимаю в музыке, — он посмотрел ей в глаза, — Но я хорошо знаю тебя. Её взгляд был блестящим от света лампы и слез. — Ты задаёшься правильными вопросами, просто они… сложные очень, — Антон погладил её ладонь, — Но нет смысла в сравнении. Всегда будут и лучше, и хуже, — он решил повторить одни из папиных мудрых речей, — Золото останется золотом, медь — медью. И ты собой останешься. — Может… — Полина выдохнула, — Тогда это казалось ещё хуже… — Что именно? — заботливо спросил Антон. Он хотел разложить всю суть Полининых переживаний по полочкам. Полина посмотрела на него, и он впервые увидел столько обречённости в её взгляде: — Мне кажется, что я слишком размечталась… По поводу Москвы и всего остального… — она зарылась руками в собственные волосы, — Я будто там чужая. Там столько грустных людей, нищих… Все уставшие, грубые, это ужасно… давит. Я там просто исчезну. — Не исчезнешь, — Антон мягко потрепал её по плечу, — Просто тебе непривычно там было после посёлка. И не вся Москва такая… Ты просто мало там побыла. — Я не хочу уходить из музыки, — Полина резко перескочила с одной мысли на другую, и Антон мгновенно подстроился, — Но и оставаться там… — её лицо болезненно исказилось, — И ведь это после двух месяцев занятий. Я потратила столько сил!.. Я накричала на дедушку, когда он пролил чай, хотя он его мне хотел… — не договорив, она вытерла слёзы, — Я даже сейчас, когда приехала, сказала ему, что всё прошло хорошо и мне очень понравилось… — Полина шумно хлюпнула носом, — Я не знаю, как ему скажу… — Полин, — он обнял её, и она доверчиво прижалась мокрой щекой к его свитеру. Антон погладил её по спине, — Дай себе немного времени… Ты очень устала, ты под впечатлением… Всё пока намешано, — он мягко потрепал её, чтобы немного взбодрить, — Поэтому ты сейчас не особо знаешь, как это всё… — мысль никуда его не привела, и он резво схватился за другую, — Короче. Давай с тобой итоги подведём, — он посмотрел ей в глаза, заверяя, — Никто не сказал тебе, что шансов нет. Не сказали, конечно, что и есть. Но если тебе в спину ноты не швырнули — уже хорошо. Ты там хотя бы засветилась, ты обстановку запомнила… Уже так не растеряешься. У тебя есть год… Потрать его на то, чтобы вырасти. Год — это же много? — Много, — послушно согласилась Полина, кивнув и вытирая ладонью подбородок. — Отлично… — Антон, обрадовавшись тому, что уцепился за правильную мысль, продолжил, — И ты сказала про композиторов всяких, про студентов других… — он выдохнул, надеясь, что прозвучит не слишком грубо, — Забудь о них. Ты такой и не станешь. Но тебе не это надо, — в Полинином взгляде на мгновение вспыхнуло неприятие, но Антон настоял на своём, — Если будешь думать, как сравняться — потонешь, — он стиснул её плечи, — Когда я захочу прийти на концерт — я приду к Полине Морозовой. А не к кому-то другому. Полина с тяжестью выдохнула, будто ей тяжело дались эти слова, но потом кивнула, и Антон, чуть улыбнувшись, произнес с большей долей оптимизма: — Не нужно уходить из музыки. Попробуй поднажать ещё чуть-чуть… Но сначала — отдохни. Она внезапно обняла его, крепко обвив руками. Антон с облегчением ощутил, как напряжение покидает плечи под его ладонями — Полине хоть немного, но стало получше. — Ты такой хороший, Антоша… — с грустью пробубнили ему в свитер, и он издал смешок. Конечно, одним разговором тут не отделаться. Вопрос будущего стоял остро. Но он очень хотел, чтобы Полина знала, что он на её стороне. И что будет готов ей помочь. — Всегда говори мне, если вдруг что, — он прижался щекой к её волосам. Они всё ещё пахли шампунем и родным Полининым ароматом, и на душе стало тихо и спокойно, какими бы тяжелыми разговоры ни были до этого. — Спасибо… — донеслось благодарное в ответ. Антон чмокнул её в макушку и потрепал по волосам. Отстранившись, Полина шмыгнула носом, произнеся сконфуженно, — Хорошо, что так… поговорили хоть. — Мне нужно было прийти к тебе раньше, — Антон вздохнул, а потом добавил язвительно, — Загордился. Решил, что самый правый… Полина положила руку ему на плечо. — Уже и не надо это вспоминать. — Не надо, — согласился Антон. При взгляде на светлое Полинино лицо его мучило желание рассказать всё ей. Не сказать, конечно, что она была бы первым человеком, которому следовало это слышать. Ведь, по-хорошему, это вообще никто не должен был знать. Но всё случилось иначе. Антон с волнением заломил пальцы. Ему было так не по себе — даже представлять, что он это скажет. А уж тем более после Полининого рассказа. Его проблемы в тот момент казались менее глобальными. И, возможно, более решаемыми. Ведь он пришёл к выводам, он знал, что нужно делать. Антон поговорит с Ромой и забудет эту историю, чтобы такого не случилось между ними. Вроде и точка. Но так хотелось получить Полининой поддержки. — В любом случае, — на выдохе произнёс он, бухнувшись на кровать спиной и упираясь в потолок взглядом, — Мне не нужно было ходить вокруг да около… — Антон? — Полина нахмурилась, и он, скосив взгляд на неё, мрачно улыбнулся. — Я переживаю, Полин. — Из-за чего? Её голос звучал уже более умиротворённо, и Антон, чувствуя, как уже в его душе поднимается буря, сложил пальцы на животе, вновь перемещая взор на потолок. — Я хочу сказать тебе… — он очертил ладонью неясную дугу, и его голова подпрыгнула: Полина плюхнулась на спину рядом с ним, точно так же смотря вверх. — О чём? В таком положении Антон чувствовал себя, будто пришёл плакаться к психологу на кушетку. Но в данном случае они с Полиной выговаривались друг другу, и было в этом что-то правильное. — О дискотеке. Когда я ушёл. — Так? — вопросительно протянула Полина. Ну же. Это было так просто. Ему не хотелось говорить загадками. Проще было озвучить, как есть. Почти как пластырь содрать. Короткая, секундная вспышка куда лучше почти полминуты страданий. Он старался не смотреть на Полину, хотя внутри зародился тот самый опасный трепет. Трепет, смежный с чувством доверия. Он содрогался только от мысли, что об этом узнал Слава. Сложно даже представить, что могло бы произойти тогда. Антон в сотый раз возблагодарил небо за то, что не доверился Славе с концами. Но тут, с ним — Полина. Давай уже. Скажи ей. Антон посмотрел на неё краем глаза: Полина лежала на спине. Руки расслаблены, спокойный голос — она явно взволнована меньше него. Он отвернул голову и произнёс отчётливо: — Я сказал Роме, что он нравится мне. И ушёл. Убежал, вернее. Он ожидал от Полины… Да чёрт знает, на что он рассчитывал. Для него были возможны как и рьяная реакция, так и медленная, осознающая. Но получилось всё… сумбурно. Вначале последовало долгое молчание, из-за которого Антон страшно напрягся. — Полин? Она лежала, застывшая, как статуя. У неё будто глаза застекленели. А когда она заговорила, то не сразу смогла сформировать кучу фраз в единое. Будто заново училась этому. — Как… Ты имеешь в вид… Я… — она даже заикнулась, и голос её звучал взволнованно: она держала взгляд, направленный в сторону, но Антон ощущал напряжение в её руках, — В плане, как… Будто любишь? — Будто люблю, — у него враз пересохло в горле. Говорить это вслух было чужеродно, страшно и будто неописуемо рискованно. Полина резко приподнялась на локтях, посмотрев на него. — Что он сказал тебе? — Ничего, — Антон пожал плечами. Вспоминать об этом всё ещё было трудно. Поцелуй, пока что, оставался худшей частью того, что он натворил. Но ему не верилось, что он расскажет об этом Полине хоть когда-нибудь. Всё же, какие-то обстоятельства должны были быть между ним и Ромой, — Ну… В том смысле, что он ушёл. И он очень растерялся… А потом, дальше уже, он дал мне понять, что это, ну… — Антон нервно улыбнулся, — Что ему это не нужно. Взгляд Полины сделался печальным. Она длинно выдохнула, сначала не в силах подобрать слова, а потом едва слышно произнесла: — Мне надо было сто раз подумать, прежде чем тебе так… — Да что бы ты надумала? — Антон покачал головой, — Если бы я не был таким глупым и не напился… Я бы в жизни об этом не рассказал. — Я думаю, что рассказал бы, — Полина вновь легла на спину, — Столько времени молчать сложно… — Может, — согласно произнёс он. Голос звучал спокойно. Обманчиво-спокойно, как и весь их разговор, в то время, как у самого Антона дрожали пальцы. — А насчёт того, что я бы надумала… — Полина сглотнула, — Мне кажется, что я догадывалась. — Что? — теперь настала его очередь подрываться на ровном месте. Он тут же повернулся к ней, — В каком смысле? — В прямом, — она пожала плечами, — Мне кажется, я увидела твою симпатию к Роме… Его вдруг замутило. Всё было настолько очевидно? Или Полина была такой проницательной? А мог ли заметить кто-то ещё? Он растерял уверенность вообще во всём. В своём решении меньше контактировать с Ромой, в своём хладнокровии. — Когда? — его голос враз осип, из-за чего Полина засуетилась. — Антон, не переживай! Это было незаметно, я уверяю тебя… И это были только догадки. — Но ты же догадалась, — тупо произнёс он, и Полина заговорила с ним почти, как с ребёнком: — Это было только один раз. И тогда, я думаю, только я это и заметила… — А когда это было? — не отставал он, и Полина скрестила руки на груди. — Когда мы втроём снеговика лепили… Антон оторопел. Так давно? Захотелось рвать на себе волосы. — Да и то, — возразила Полина, — Это было буквально на секунду… Я просто обратила внимание. Тебя только взгляд выдал. И то, Рома был впереди тебя. — И что же у меня, — стараясь держаться ровно, спросил Антон, — Во взгляде было? — Наверное… — задумалась Полина, — Как интерес. Ты просто смотрел на Рому дольше, чем всегда. И взгляд у тебя был очень такой… мягкий. Может, я это почувствовала, потому что у самой… — она махнула рукой, — Бывало такое… Но тогда я просто подумала, что мне показалось. — Значит, не показалось, — Антон сглотнул. И в самом деле. Он помнил, что обратил тогда внимание на внимательный Полинин взгляд. Значит, она тогда уже что-то поняла… Но решила оставить при себе. — Не кори себя за это, — настояла она, развернувшись к нему и уложив голову ему на плечо, — Тебе не из-за чего расстраиваться… Тебе и так нелегко… — она постучала по его руке подушечками пальцев, — Антон. — М? — произнёс он, так и не решаясь расслабиться. — Ты же не считаешь это чем-то плохим? Что тебе нравится Рома… Вопрос отозвался тупой болью. Евгений Сергеевич спрашивал его что-то похожее. Ему стало почти так же горько, как и при недавнем звонке. Полина была с ним, но он чувствовал себя до страшного слабым перед давлением, которое приходилось на него и которому ещё предстояло обрушиться в дальнейшем. Стыд перед Ромой, перед Евгением Сергеевичем… Слепая ярость к Славе. — Не считаю… — перед глазами помутилось: он не собирался плакать, но не мог держаться. Даже был готов укорить себя. Уже почти два месяца прошло, а он всё никак не мог взять себя в руки и говорить об этом спокойно. Каждый раз по-прежнему сложный. Полина лишь прижалась к нему поближе и перекинула одну руку через него, обнимая покрепче и давая почувствовать надёжность своей опоры. — Это правильно, — мягко похвалила она. — Я просто понимаю, — Антон, чуть похлопав её по руке, сдавленно продолжил, — Что это больше проблема… Чем радость. Мне эти чувства не принесли ничего хорошего, — он так сильно утёр глаза, что они разболелись, — И я понимаю, что мне нигде с этим рады не будут… И не важно, как считаю я — мне такое не простят. Полина помолчала с несколько секунд, пока он приходил в себя, и его грудь вздымалась от неровного дыхания. Её тон показался ему похожим на взбитую пуховую перину. — Антон, а ты знаешь про Чайковского? — Я знаю, к чему ты говоришь это… — он заговорил почти с раздражением. Конечно, он знал про него. И глумливые смешки на уроках музыки в московской школе звучали неспроста. Полина хотела убедить его, что это нормально. Но Антон тоже понимал это. Ему почти не хотелось это слышать, — Я знаю про эти слухи, но это не имеет ничего… — Суть не в этом, — Полина, прервав его доводы, продолжила, — Ты знаешь про слухи, хорошо… А Фредди Меркьюри знаешь? — Полина, к чему это… — он уже был готов приподняться, но её ладонь, неожиданно боднув его лоб, заставила Антона вернуть голову в прежнее положение. — Лежи смирно, — проворчала она, а потом спросила, — Ну так? — Конечно, знаю… — выдохнул он, убирая её ладонь со своего лба. — А Элтона Джона? — Знаю, — он чувствовал себя глупо, утвердительно отвечая на любой вопрос, но Полина закрутила мысль иначе. — Им, может, тоже было не по себе, Антон… Самое главное — это знать, что не ты один такой. И ты далеко не один. Им тоже было страшно, — в её голосе заслышалась слабая улыбка. «Но я не такой. Они известные, в отличие от меня» — он хотел сказать это, но знал, что у Полины найдутся аргументы и на это. Все, кого она назвала, вначале не были такими. И вряд ли им было намного легче. — Посмотри вокруг, — продолжала Полина, — Их любит весь мир. На тысячу из тех, кто ненавидит, приходится миллион тех, кто обожает… — она чуть приподнялась, аккуратно взъерошив ему волосы, — Так что борись за себя. Пускай никто тебя не пошатнёт. Пускай это не будет проблемой. Он сглотнул. Слова Полины отозвались чем-то сердечным на душе. Он всё ещё считал их отчасти мечтательными, может, не совсем реалистичными. Но они запали ему в голову. Ему хотелось их помнить. Ему становилось чуть лучше от того, с каким пылом и теплотой она говорила это. Почти как заверение в том, что всё и в самом деле будет хорошо. — А ты, — он прочистил горло, — Что ты думаешь по этому поводу? — Я заволновалась за тебя. — Заволновалась? — Антон даже нахмурился. — Да, — её руки обняли его, и голос дрогнул, — Я поняла, что тебе наверняка было очень тяжело, — она помолчала и шепнула, — А меня не было рядом. Он обнял Полину в ответ. — Сейчас ты тут. Последовала короткая пауза. — И я даже подумала, — Полина тяжестью выдохнула, — То, что по поводу тебя там Рома думает… Мне это не важно, что будет в итоге. Я желаю тебе только хорошего… — Я знаю, — выдавил он почти шепотом. — Просто… Знаешь, Антон. Если Рома тебя отверг, то… — она, потеряв мысль, начала снова, — По сути, первая влюблённость — не навсегда. И если тебе с Ромой вдруг не по пути, — Полина прижалась к нему крепче, — Мир такой огромный… Поэтому не кори себя за то, что случилось… «Не навсегда» — молча согласился он. В этом она была права. Ему не стоит разбиваться на осколки от того, что его отвергли, пусть и не единожды. Ему не стоит терять веру в себя, уверенность… Тем более, что Полина так рьяно его поддерживала. Они оба, чуть повозившись, снова разлеглись со вздохом, вытянув ноги полностью. Антон взял Полину за руку, выдыхая глухим от чувств голосом: — Спасибо. В голове появились рассеянные нежные мысли. В комнате становилось тепло, а выпитый с кексом чай вкупе с душевным разговором сгладил бурю из чувств. Два месяца Антон не испытывал такой дружеской поддержки. И столько времени он сознательно сжигал в обществе других людей… Ему так слабо в это верилось. И одновременно он был безмерно рад тому, что Полина будто вовсе и не уходила. Она совершенно такая же. И он — тоже. Полина молчала, но дыхание её постепенно выравнивалось, и Антон, поняв, что и сам проваливается в мягкую сонливость, позволил себе прикрыть глаза и расслабиться. Они оба сплелись, как два сонных шмеля в цветочном бутоне. Наверняка смотрелось со стороны не очень по-дружески, но Антону было по барабану. Его окутывало чувство нежности и спокойствия, почти блаженное после последних отвратительных дней. Он услышал щелчок в дверном проёме, очень тихое восклицание… Его разбудило щекотливое ощущение на лице — мама сняла очки, чтобы они не сломались. Когда он привстал, она лишь погладила его по голове и мягко уперлась в плечо, укладывая обратно на подушку. — Спи, — шепнула она, — Ложись, всё хорошо… Он послушно лёг. Полина, которую эта суета не разбудила, развалилась на его плече, пуская слюни на свитер. Антон почти сразу провалился в дрёму и сквозь веки почувствовал, что в комнате воцарилась темнота — настольную лампу выключили и аккуратно вынесли чашки из комнаты. А потом, когда аккуратно приоткрыли окно и накрыли сверху пледом — стало с концами хорошо.

***

Спал он отлично, хотя утром просыпаться было тяжело. И очень, очень странно. Если Антон лежал, как подстреленный — преимущественно в одном положении, то Полина успела повертеться. И проснулся Антон от того, что её локоть упирался ему в щёку. Слава Богу, без ударов. Мама ещё не заходила к ним, но время уже понемногу поджимало — надо было идти в школу. Вставала Полина с трудом — на тихие просьбы Антона подниматься она согласно кивала и переворачивалась на другой бок, оставляя его с тяжестью выдыхать. И через полминуты всё равно надо было трепать её по плечу. Выглядела она, вопреки всему, совершенно разбитой и уставшей, будто сон ей особо не помог. От вчерашних слёз и большой кружки чая её лицо слегка опухло, чему она ужаснулась в ванной, когда они пихались с Антоном за право посмотреться в зеркало. Мама ничего толком говорить не стала по поводу того, что они оба заснули вместе. Полине, возможно, и было неловко, но он успокоил её, сказав, что ничего страшного. И завтракать с семьёй и Полиной оказалось… неожиданно здорово. Может, потому, что всех, кто сидел за столом, Антон был рад видеть от всего сердца. Или же потому, что они с Полиной переглядывались через стол, сдерживая смешинки. Оля, кажется, была в восторге больше всех. Возможно, она записала Полину в свои сёстры, никому об этом не сообщив. Даже выпихнула Антона со стула, из-за чего Полина сидела между ней и мамой. А ещё это было здорово потому, что у него был день рождения, и мама напекла по этому поводу оладьев и растопила плитки шоколада. Он знал, что поздравительная часть будет вечером, и решил, что в этом году лучше отпразднует с семьёй. Но с утра уже получил море приятностей: мама звонко поцеловала его в щеку, Оля ринулась к нему с поздравлениями, повторив поцелуй вслед за мамой, папа крепко обнял, похлопав по спине. Семнадцать лет семнадцатого апреля. Красиво звучало, и он старался проникнуться этим днём, как бы туго ни было. К маминым оладьям присоединилась вторая половинка Полининого кекса, который папа неустанно нахваливал. — Жаль, что ещё не осталось… — ворчал он, слегка пихая Антона, — Всё слопал вчера, да? Проглот семнадцатилетний… — Она вчера тоже ела! — Антон почти оправдывался, и Полина показным жестом прикрыла рот ладонью. — Ну и клевета… Просто хамство. — Хамство, — папа почти сразу подтвердил. Мама положила ему с собой трубочек и заварных пирожных, которые напекла для класса заранее. Самые простые вкусности, на которые они могли потратить время, но рюкзак тяжелел за спиной — сладостей положили щедро. Утро было весёлым, а погода — тёплой. Солнце уже вышло и освещало рыжей полосой дорогу перед ними. Воздух свежел вокруг него, и Антон, вдыхая аромат расцветающей весны, шёл в школу, спокойный, и уверенный. Не испытывая волнений.

***

— Я хочу с тобой поговорить. Почти. Решиться на то, чтобы подойти к Роме, оказалось нетрудно. Эту идею он подсознательно вынашивал весь вчерашний день, а сегодня она обрела четкость, и Антон целенаправленно взялся за это. До этого день шёл здорово. Когда он зашёл в класс, то был приятно удивлён волной поздравлений. Девчонки и открытку ему сделали, чмокнули в щёку, потрепали по волосам, отчего он засмущался и разулыбался. Даже Катя ему воротничок рубашки, торчавший из-под свитера, поправила, с хмурой нежностью говоря «Так имениннику вообще нельзя ходить». Парни дежурно похлопали его по спине, отчего она разболелась. А на завтраке и вовсе соединили столы вместе, силой усадив девчонок за стол и сказав не суетиться. Сладости были разложены, чай — заварен. Тихон предложил спички вставить в пирожные, но Бяша быстро заткнул эту его идею. И заткнул во второй раз, когда Тихон сказал, что у него «церковная свечка завалялась». Антон радовался поздравлениям и тёплым словам. И единственное, что мешало ему насладиться днём полноценно — это Рома. Вернее, его отстранённость, в которой Антон и близко не мог его винить. Рома держался особняком, пока Антона поздравляли. Не пришёл есть вместе со всеми чай с пирожными. И жужжащая мысль поговорить не покидала голову Антона вплоть до пятой, предпоследней длинной перемены. На его просьбу Рома отозвался странным молчанием, ему не свойственным. Но послушно двинулся вслед за Антоном в курилку. Можно и в туалет, конечно, но Антон решил, что лучше так. Тем более с учётом того, что в курилке больше никого не было. Рома, явно почувствовав себя покомфортнее, сел на ближайший стул, вытащив из кармана штанов сигареты. Там оставалось только две. Его молчание и напрягало Антона, и успокаивало. Если бы Рома заговорил, то было бы труднее объясниться перед ним. Он не казался Антону злостно настроенным — это тоже было хорошо. Но выглядел уставшим и помятым… Всё было полно противоречий, из-за которых Антон не мог с толком оценить ситуацию. — Ты… Как чувствуешь себя? — он почувствовал ужасную неловкость за вопрос. Но не собирался брать слова назад. От Роминого настроения отчасти зависело то, как он будет объясняться. На чужом лице промелькнуло лёгкое удивление, но оно быстро стало прежним. — Ну, — Рома пожал плечами, — Хреново, так-то… Он впервые заговорил за пару дней, и Антон прислонился спиной к двери, чувствуя, как от иррационального волнения слабеют руки. Рома был одет в темно-серый свитер. Антон мало его помнил — Роме подарили его на Новый год, и для зимы он был слишком лёгким. Теперь пришло время. Свитер безумно ему шёл. Его лицо было открытым и чистым, и его облик казался Антону настолько же родным, насколько и далёким. И, что добивало его, в Ромином взгляде читалась почти что обида. Он был расстроен. Он был разочарован. Ты не спросил меня, хотел ли я этого. Ты знал, что мне не нужно это, но всё равно свои чувства наперёд поставил. Я хотел помочь тебе. Но ты не так это понял. Кивнув несколько раз, будто настраивая себя, Антон поднял взгляд на Рому. Тот выглядел почти… уязвимо. Несмотря на внешнее спокойствие. Антон отметил это с тянущим разочарованием. И произнёс, надеясь, что слова пойдут от души: — Я хотел сказать, что больше никогда не поступлю так с тобой. «Так» — это как? Рома бы легко мог задать такой вопрос, но они оба знали, о чём речь. Поэтому тот, продолжая курить и ощутимо нервничая, ничего не сказал, хотя взгляд, более осмысленный, более горький от печали, на Антона по прежнему направлял. — Мне очень… — Антон расправил плечи, — Мне правда — так жаль, что это случилось… — он покачал головой, — Я хотел перед тобой извиниться и сказать, что никогда так не сделаю… Я хочу, — Антон выдохнул, — Чтобы у тебя всё было хорошо. И чтобы тебя больше ничего не волновало. Первая влюблённость — не навсегда. Он держал это в голове, пока рассматривал Ромино лицо, его глаза, его руки. Будто запечатлевая на память. Первая влюблённость — не навсегда. Однако он хотел донести до Ромы, что его благополучие стоит приоритетом. И Антон отступит, не раздумывая. Я больше никогда не заставлю тебя проходить через это. Никогда не поставлю свои чувства выше твоих. Пускай Антон и его влюблённость останутся отрывком его жизни. Отчасти хорошим, отчасти не очень. О котором Рома, может, и вспомнит. Об их игре в детективов, о ночной прогулке, о соревнованиях. Вспомнит и не испытает горечи. Пускай Рому ничего больше не волнует. Не печалит. Лишь бы он оставался счастливым. — Вот, что я хотел сказать, — Антон повернул голову в сторону, — Чтобы ты… не тревожился лишний раз. Просто хочу, чтобы ты знал, — его голос прозвучал, на удивление, мягко, — Что я никогда так к тебе не отнесусь. И тебя не потревожу. Прости меня, пожалуйста. Он говорил это не для своего облегчения. А в первую очередь для Роминого. Не важно, действительно ли эти слова что-то улучшили или нет. Но Антон хотел, чтобы Рому это не волновало. Чтобы это забылось. Линия рта Ромы чуть искривилась, будто ему было почти больно слышать это. И Антон понимал, почему. Даже зная, кто виноват, Рома всё равно чувствовал себя паршиво, когда Антон выглядел таким печальным, извиняясь перед ним. — Я понял тебя… — прохрипел Рома, утирая лоб тыльной стороной руки, в которой всё ещё тлела сигарета, — Я… Ну… — он длинно выдохнул и перевёл на Антона почти беспомощный взгляд, — Просто… Ты зачем так сделал? Вопрос прозвучал таким расстроенным голосом и с таким разочарованием, что Антон чуть не сгрыз себе всю щеку изнутри. — Я не знаю… — честно признался Антон. Он не сгорал от смущения, но леденел от стыда, — Я даже не смог себя остановить. — И почему не смог? — допытывал Рома, почему-то обрастая холодной решимостью, — Че случилось-то? Антон замолк, не зная, что ответить на это. Вернее, что ответить вразумительное. Он был честен перед Ромой, но облечь мысли в слова в реальный момент казалось испытанием. — Я хотел, — начал Антон, уцепившись за нужную фразу, — Чтобы всё лучше было. Два месяца я с тобой не говорил. Я хотел забыть. И я пытаюсь забыть. До сих пор. Я думал, что это просто симпатия… — он махнул рукой, — И что от этого будет не так сложно отделаться… Но всё… Рома неожиданно встал со стула, посмотрев на Антона почти взволнованно. Он весь взметнулся, как уличный кот. И слова его прозвучали с трепетной, благоговейной тревогой. — Ты меня любишь? Антону стоило больших усилий не закрыть глаза и не призвать все силы мира, чтобы раствориться в воздухе. Такой вопрос буквально обнажал всю его сущность. Он давал Роме в руки арбалет, а Антона — превращал в мишень. Слово «люблю» приобретало ещё более значимый контекст, когда речь заходила о них двоих. Они обсуждали любовь на уроке психологии, Рома знал, о чём речь, знал, какую силу чувствам придаёт слово «люблю». — Да. Рому ответ Антона не удивил — вопрос был риторическим. Тот встал, как оцепеневший, посреди курилки, и Антон, разглядывая его, с напряжением произнес: — Я уже сказал тебе — больше я с тобой так не поступлю… — Я знаю, — резче, чем стоило, ответил Рома, и Антон замолк, вглядываясь в него, пока тот ощущал себя всё неуютнее в пределах курилки. Он выглядел так, будто его швырнули в прорубь и, вытащив, кинули жалкую тряпку обтереться. — Ух… — Рома, зажмурившись, понуро опустил голову, а потом, расслабив лицо, выдал, — Блять, я даже не знаю, как быть теперь… — Никак, — Антон шагнул к нему, — Я сказал тебе уже всё… Я больше тебя не потревожу. Тебе не о чем волноваться. — Да как?!.. — гаркнул Рома, отстраняя руки от лица, — Что, сука, значит «не о чем»? Как я могу забить хер, если ты… — он посмотрел на Антона с живым отчаянием, будто слова «любишь меня» прозвучали бы проклятьем. — Просто… — Антон провел рукой по затылку, — Дай мне с этим разобраться… И всё. — И чё значит «больше не потревожу»? — Рома нахмурился, — Ты больше не заговоришь со мной? — Я просто… — Вот так и будем учиться, — Рома всплеснул руками, — «Здарова, Бяша! Привет, Тихон! И ты, хер, с которым я не говорю!». Что это за хуйня? — Дай мне договорить! — прогремел Антон. Он начинал злиться, чего катастрофически не хотелось. Аккуратно налаживающуюся траекторию жизни хотелось сохранить в этом равновесии. Но если они поругаются с Ромой, то всё будет хуже. — Да я просто охереваю с тебя! — возмутился Ромка, скрещивая руки на груди, — Почему ты вечно сваливаешь, когда всё паршиво? Потом ходишь, блять, не говоришь. А потом мне вываливаешь это! Антон упёр руки в бока, склоняя голову и спрашивая спокойно: — Тебе не нравится то, что я сказал? — Да, блять! — И почему? — Потому что я не хочу, чтобы мы не говорили! Антон застыл. Это всколыхнуло слегка подостывшие внутри ощущения, и в сердце будто снова начинал разгораться пожар. — Ром, — вопреки своим чувствам, он говорил спокойно, — Мы ходим по кругу. Говорили об этом ещё пару месяцев назад… Я сказал, что мы не сможем дружить, как раньше. Ты не согласился со мной, — Антон пожал плечами, — И что теперь? Ромина злость угасала, а на аргументы Антона у него не находилось ответов, поэтому всё, что ему оставалось — это стоять под взглядом Антона. — В том, что случилось, — продолжить было нелегко, — Виноват я. И если мы будем и дальше дружить, общаться… — Антон вздохнул, — Я так не смогу. Я постоянно буду ждать от тебя ответа, буду хотеть, чтобы мы больше времени проводили вместе… И тебе будет хреново. Рома сильно нахмурился, будто не хотел соглашаться. Антону всё больше виделось, будто тот мечется. Между чем — непонятно, ведь ответ лежал на поверхности. — Дай мне время, — попросил Антон, — Тут нет выхода. Для меня, по крайней мере, точно… Рома подошёл к окну, вынимая последнюю сигарету из пачки. — А давно, — начал он неожиданно тихо, — Ты меня любишь? — Не знаю… — Антон отвёл взгляд в сторону, — Нравился, наверное, с декабря. А полюбил… — он прищурился, — Не знаю, честно… Просто позавчера это почувствовал. Что точно, — в горле было сухо, — А что? — Не знаю… — Рома, присев на подоконник, прислонился к окну головой и запрокинул подбородок, — Я уже, правда — ничего не понимаю… Ни тебя, — он затянулся, прикрывая глаза, — Ни себя. Антон сглотнул. Обстановка перестала быть опасной, и он будто выправил всё в нейтральное русло. Но на душе было гадко. — Тебя оставить? — Да… — рассеянно кивнул Рома, не особо всматриваясь в него, — Да, так лучше… — Хорошо, — Антон схватился за ручку немеющими пальцами, приоткрывая дверь перед собой. Он не совсем понимал, какой исход у этого разговора. К чему они в итоге пришли. О чём говорил Рома. Всё было так запутанно, и ему оставалось лишь надеяться на то, что его услышали. — С днём рождения. Это прилетело в спину так неожиданно, что Антон замер, будто не решаясь повернуться. Когда его взгляд коснулся Ромы, всё было по-прежнему: тот всё так же сидел на подоконнике. Бледный, неспокойный. А в глазах закручивалась целая буря из печали и волнения. — Я ещё утром сказать хотел, — Ромка выдохнул дым, — Не смог. Так что хоть сейчас… Он попытался кривовато усмехнуться, хотя бы как-то выправить поганую ноту, на которой они могли разойтись. Антон растянул губы в горькой улыбке. — Спасибо. Эти Ромины слова казались почти такими же грустными, как и «О тебе», в день, когда Антон спросил его, о чём Рома думает. Веяло такой безвыходностью и разочарованием, что Антон, больше не в силах этим обрабатываться, вышел из курилки, надеясь, что таких разговоров больше не состоится. Что Рома правильно понял его, что не будет расстраиваться. Что они оба, наконец, смогут отринуть в сторону всё то, что случилось. С днём рождения. Звучало почти как «Прощай». Не менее тяжелое, чтобы решиться сказать. И не лишённое чувств в той же степени. Антон думал об этом, пока поднимался на свой этаж, пока высиживал на уроке. Полина, сидевшая рядом с ним, выглядела уставшей и на уроке клевала носом — у неё не было сил, чтобы увидеть изменения в Антоне, так и вопросов не последовало. Антон знал, что, скорее всего, поступил он правильно и слова сказал важные. Но то, что Рома не хотел прощаться, что для него это тоже было тяжело — было похоже на всаженный в сердце нож. «Я бы тоже хотел, чтобы у нас был другой выход»

***

— Ты точно не хочешь уйти пораньше? — спросил он у Полины, когда началась шестая перемена, — Скажи, что плохо себя чувствуешь… — Лучше не надо, — она вздохнула, — Мне Лидия Михайловна такого не простит. Приду домой — отосплюсь. — Надо бы, — веско заметил он. Они пересекали второй этаж. Ученики заметно поредели: у всех до девятого класса уже кончились уроки. Поэтому шли они через полупустой холл процессией десятого класса. Полинин внешний вид озадачивал Антона, потому что сдулась она очень быстро. Дни, проведённые в подготовке и стрессе сказались на ней — отдохнуть ей требовалось очень срочно. Рома ушёл с последнего урока, поэтому с Антоном и Полиной шёл только Бяша, обеспокоенно заметивший: — Главное, чтоб ты не подцепила ниче в Москве своей, на… А то всегда болячки со столицы возят. — Да Господи… — Полина с усмешкой махнула рукой, — Прекратите вы оба суетиться. Приду домой — чай выпью и спать лягу. — Девять часов спать надо, — жужжал над ухом Бяша и, пока Полина возмущалась его назидательности, Антон обратил внимание, что с лестничного пролета на второй этаж вышла Алёна с одноклассниками. Увидев их, она радостно улыбнулась, ускорив шаг. — Привет! — она крепко обняла Полину, — Приехала уже! — и, не выпуская её из объятий, живо похлопала Антона по плечу, произнеся чуть тише, — С днём рождения! — Спасибо, — он, сам того не ожидая, разулыбался. И в тот же момент смолк, не обращая внимание на то, о чём девчонки и Бяша говорили дальше. Он увидел, как с лестничного пролёта быстро выходит Алиса. С красноватыми следами на щеках. По-прежнему в своей юбке, в своём свитере. Её взгляд коснулся Антона, и она, на секунду замедлив шаг, отвернулась, продолжив свой путь. А несколькими секундами позже, вместе с остальными их одноклассниками из дверей вышел Слава. Его взгляд был направлен Алисе в затылок — Антон понял, что тот, по всей видимости, пытался поговорить. Антон впервые разглядел его как следует за те пару дней, что успели пройти. До того момента Слава не попадался ему на глаза. Может, прятался по школе, может, решил залечь на дно, хотя это, по сути, одно и то же. Но Слава был таким же. Щегловатым. С отутюженной рубашкой. С тем же галстуком. С сумкой, перекинутой через плечо. На его лбу, почему-то, виднелась шишка, ещё бледная. Антон со странным чувством подумал о том, что Алиса могла ударить его… Их взгляды пересеклись. Только вот Слава, в отличие от Алисы, не особо выразил своих чувств. Не замедлил шага, ничего не сказал. Удивление проявилось лишь в его слегка приподнятых бровях. Антон уже успел подзабыть, как тот ориентируется по ситуации. Славины глаза прошлись по Антону, Полине, успевшей его заметить, по Бяше. По Алёне, которая всё так же держала руку на его плече. — У меня мама всегда говорила, что семнадцать лет — это самый красивый возраст… Так что пускай всё получается, пускай тебя ничего не волнует! Будь счастливым… Вслушался в Алёнины слова. Это было почти микроскопическое движение. Едва заметное, но Антон, вглядываясь в Славу со всей остротой своего зрения, с ледяным бешенством увидел, как уголки его губ подёргиваются. Он улыбнулся. Очень аккуратно, очень скрытно, но Антон буквально слышал чужое, протяжное «Так-так…». Слава приоткрыл рот. Произнёс одними губами. Разделяя слога, артикулированно. Так, чтобы Антон понял, что тот говорит. С днём рождения. «За именинника!» — холодно скандировали его глаза. Антон сделал шаг назад, из-за чего Алёнина рука сползла с его плеча. При этом он не отрывал взгляд от Славы, пока в нём самом разгоралось, наверное, самое злое, самое обжигающее чувство, которое он успел позабыть. Ненависть, даже не тёмная, чёрная, как деготь — будто заменила ему кровь, бегущую по венам. В голове сама по себе всплыла прежняя последовательность. Курилка, заплаканное Алисино лицо, говоривший ей что-то в моменте Слава. Губы будто сами по себе грозили преобразиться в бешеный оскал, от которого Антон не мог сдержаться. Ты ведь заставил её, да? Ты же её надоумил? Антон двинулся вперёд. Пустил её в расход, а сам вышел сухим из воды. Рассудок мутился от злости. Антон всегда старался быть честным. Старался не действовать агрессивно, старался решать всё словами. Он был воспитан вежливым, джентльменом. Он знал силу слова, знал, как кольнуть побольнее. Но теперь он понял, что за чувство свербело в нём вчера, когда он думал про разговор со Славой. Это не должно было быть разговором. Потому что напротив него стоял человек, смысливший в словах ничуть не меньше. Он знал им ценность. Он распоряжался ими вольно. Он жалил ими. Он ссорил ими. Подставлял. И Антон не собирался изъясняться с ним на его языке. Не потому, что не мог подобрать слов. Не потому, что Слава их не заслуживал. А потому что нужны были сейчас не они. За именинника! Звучало в чужих глазах. И Антон отвечал этому. Зря. Слава говорил «зря». И действительно — зря. Ты зря считаешь меня слабым. Ты зря надеялся, что я спущу тебе это с рук. Ты зря зарвался. Ты зря думал, что я не решусь, что я рассудительный, что я ведомый. Никто не смеет не считаться с Антоном. Никто не смеет обращаться так с его близкими. Он играл с чувствами Полины, он выпинывал Бяшу из компании. Он хотел обратить Рому в одиночество наедине с собой. Он подставил Алису. Он лишил Антона Евгения Сергеевича. А я её и простил, Антон. И от этого мне — уж поверь — куда легче, чем от злости. Нет. В этом прощении не было никакого толку. Прощение ничего не исправит. И тот, кто был напротив Антона никаким образом этого прощения не заслуживал. Из-за этого урода он больше никогда не сможет верить людям полноценно. Ведь Слава, даже зная, что это не имеет никакого смысла, всё равно так поступил. А теперь стоял, кротко усмехаясь. «Ты не лис» — мысленно пророкотал Антон, когда дошёл до него и схватил за воротник рубашки с такой силой, что он треснул. Ты же ёбаная гиена. Клацнули чужие зубы — Антон всадил кулак от всей души, глядя на то, как Слава отшатывается, даже не успевая схватиться за пострадавшее лицо: Антон ринулся к нему ещё быстрее. Единственный раз, когда он бил кого-то целенаправленно — был случай с Ромой и Жулькой. Но тогда он сделал это, вслепую поведясь на эмоции. Даже не понял, зачем. Здесь он бил безо всякой жалости. Даже без мысли о том, чтобы остановиться. За именинника. Теперь этого и близко не было в чужих глазах. Теперь там была паника, боль. Там был страх. Правильно. Ему и стоило бояться. Полина говорила, что они были похожи. В какой-то момент. Но потом отказалась от своих слов. Она сказала, что Антон был искреннее. Милосерднее. Да. С ней, с близкими — он был милосерден. Но тебе не стоит уповать на это. Тебе даже толики прощения не получить. Антон ударил во второй раз. Повалил Славу на пол, понимая, какой тот, на самом деле, слабый. Как ничтожно его сопротивление. Его руки были тоньше, шея — хрупче. Озлобленный, слабый, жалкий… Залепил унизительную пощёчину, как визжавшему ребёнку. Ударить в четвёртый раз ему не дал Бяша, вцепившийся в него. — Да сука, харе! — заорал он, подаваясь назад и пытаясь утянуть Антона за собой, — Блять… — Хватит! — гаркнула Алёна, помогая оттаскивать его от Славы. Полина, подбежав, вгляделась в лицо Антона, выглядя напуганной. — Не надо! — она упёрлась ему в плечи, не давая поддаться вперёд, — Ты только себе хуже сделаешь! Будут проблемы… Он и сам понимал это. Не стал рыпаться, кричать, хотя и очень хотелось. Впервые такая горячная злоба обуяла его. И схлынула так же быстро, когда он увидел испуг на лицах своих друзей, на лице Славы, который, поднявшись, смотрел на Антона. Его щека была красной. Губа лопнула, и по подбородку текла кровь, капая на рубашку. — Всё, идём… — пробормотал Бяша, чуть хлопая Антона по спине, — Давай-давай, идёмте… Антон, бросив взгляд на Славу, развернулся, зашагав в сторону лестничного пролёта. Это был поступок, совершенно ему несвойственный. Злой, может, неоправданный. Но он точно не желал смещаться в сторону прощения. Может, это то, в чём они расходились с Евгением Сергеевичем. Он не испытал сожалений за сделанное. Может, это был его личный урок, который он для себя вынес — что не всегда решают слова, не всегда стоит быть дипломатичным, не всегда стоит быть исключительно понимающей стороной. Он хотел быть понимающим. И это воздалось ему в самом плохом смысле. Антон в последний раз коснулся взглядом Славы, всё так же стоявшего посреди холла. Побитого, взмыленного, с покосившимся воротником. Слабого. И шагнул на лестничную площадку, поднимаясь на третий этаж.