Keep silence

Его растолкали ночью. Толком не разберёшь, где наяву, а где сон ещё от мозга не отлип, но слова лились в уши, как будто он под лёд провалился — весь задубел и замер. Всё не мог с концами очухариться. Всё стало хуже. Думалось, что навряд ли — куда уж хуже! Но вот навертела жизнь, намудрила… А он не был к этому готов. Хотя можно было голову почесать да подумать. Догадаться чуть раньше, часа эдак полтора назад, к чему всё идёт. Хотя обычно к ночи всё как-то прилаживалось. Голоса потише, обстановка — поспокойнее, поэтому ночь ему очень даже нравилась. Но в этот раз за стенкой родители почти гавкались. Хотелось подойти, разобраться, но мама бы разозлилась. Его и так затащили спать силой — завтра соревнования. Он поворчал, но улёгся. И сонная голова ничего другого, как вариант отрубиться, ему не подсунула. Глаза как сами по себе закрылись Но лучше бы влез в разговор. Унял обоих. Может быть, тогда бы мать не ворвалась к нему в комнату. Испуганная и с красными глазами. И так оглядывалась по сторонам, будто боялась, что прилетит. А потому шептала едва-едва: — Вставай!.. Пожалуйста, сынок! Глаза еле разлепились, но он почти сразу подорвался, когда увидел мамино плачущее лицо. С красным отпечатком. За окном штормило — лето только-только началось, но дождь хлестал по окнам, как осенью. За этим грохотом и не различить было, что мама пыталась сказать. Она заикалась. В жизни он у неё такого голоса не слышал. Что б там ни случалось, ей хоть бы хны: она прикрикивала, свирепела, плакала иногда. Но всегда знала, что делать. А теперь в лицо ей смотреть — хуже пытки. Так чётко проглядывался страх, сильно похожий на его собственный… И если мама пришла к нему, потому что не у кого больше было просить помощи, значит, всё действительно стало плохо. Пока он вбегал в коридор, чтобы нацепить шлёпки и рвануть во двор, то в сотый, наверное, раз прогнал, в какой момент всё так изгадилось и заржавело… Хотя тут и репу чесать долго не требовалось. С самого того момента, как папа вернулся домой, всё по наклонной и пошло. Ромка только догадывался, как им с мамой жилось вдвоём, но явно получше. Башка подводила, стерва — не давала вспомнить, как это было. Самое четкое, с чего всё начиналось — папин приезд. Но даже так: всё помнилось едва-едва, отрывками. В доме стоял запах драников и мяса, блёстки на мамином платье кололи пальцы, от её духов хотелось чихать… Кажется, Ромка сидел перед телевизором, когда он услышал мамин плач. И он конкретно перетрухнул, когда увидел большого человека, который обнимал её. Ромка не знал его, не хотел видеть… И почти сразу обмяк, когда перед носом показалась пара сапог, а его подхватили на руки, будто он и не весил ничего. Самое первое, что врезалось в память: это начищенные сапоги. И колючая щетина, которая прошлась по щеке, когда его поцеловали. Пахло жарой, незастиранной формой, но Ромка не хотел сопротивляться. Может, какой-то чуйкой догадывался, что в дом пришёл далеко не левый мужик. Так и зажили. И первые года четыре всё было неплохо. Папа был папой. Ромку укладывал спать, брал с собой на рыбалку и даже не разорался, когда Ромка опрокинул ведро, научил кататься на двухколёсном велосипеде и выслушивал Ромкин рёв. Папа был хорошим человеком. Но это было так давно, что как будто уже и неправда. Потому что лет с семи, наверное, Ромка стал его бояться. Как будто всё враз потускнело дома и в папиных глазах тоже. Он часто таращился в стену, будто искал там что-то. Такое и раньше было, но теперь стало заметным. Он всё глядел и глядел, будто хотел там что-то найти. А если не находил — злился. Ромка представлял, что в папе сидит паразит и время от времени жалит его — тогда и легче было понять, с чего папа вёл себя так. Он повышал голос. На маму, иногда на Ромку, но она не позволяла кричать на него. И когда такое случалось, Ромке становилось нехорошо от того, как папа с ним говорил. Не как продавщица, если спалишься с жвачкой в кармане. И не как мама, если Ромка выводил её из себя. От папиного голоса хотелось скукожиться и попросить перестать. Он звучал грубо. Когда Ромка выбежал во двор и почти сразу вымок от ливня, то ему вдруг стало так страшно, что он чуть в голову себе не вцепился. Стоило представить, что папа в ночь рванул в лес, где можно легко поскользнуться на глине и улететь в овраг… — Папа! Он так заорал, что охрип почти сразу. И, наверное, перебудил весь посёлок. Но в орне толку было мало, потому что ответа не прилетело. Либо папа не хотел, чтобы его искали, либо упал… Подумав об этом, Ромка выбежал со двора на дорогу, щурясь, потому что дождь хлестал по лицу. Шлёпки чавкали и тонули в грязи, и он пару раз чуть не потерял их, напяливая на испачканные скользкие ноги. Вниз по улице уже тёк мелкий ручей от дождя, и Ромка, стараясь найти места посуше, шарахался из угла в угол и орал в темноту. — Идём домой! И, прищурившись, заметил краем глаза мелкое движение. В конце улицы, где фонарь слабо освещал дорогу. Он разглядел папину спину, сгорбленную, будто он валуны за собой тащил, и Ромка рванул через дорогу. Раньше он часто думал: почему мама не заберёт его и не свинтит от папы подальше? Да хоть сразу после того, как он в первый раз её ударил. Ромка хорошо это помнил, потому что не укладывалось в голове: мама была такой мелкой по сравнению с папой? Как здоровый мужик мог руку на неё поднимать? Ромке было семь, и он уже понимал это. А папа был взрослым и неглупым. Значит, он делал это специально? Ромка после этого на дух не переносил его, а мама, кажется, любила. Хуже расклада не представить. Мамина любовь не давала ей уйти. А только вагон лишних поводов тащить папу на себе. И она тащила его. Сажала в машину и везла в город, к врачам. Это тянулось несколько дней, а Ромке она никогда не объясняла, в чём дело. Только много, много раз извинялась перед дедом, когда приводила Ромку к нему. Странно, что ей вообще было стыдно — деда всегда был рад его видеть! И Ромке у него тоже гостить нравилось. В отличие от мамы, дед никогда не прятал конфеты. А если и видел, что Ромка внаглую грабастает их к себе в карманы сразу из вазочки, то только посмеивался и кипятил воду, чтобы налить чай. Может, маме просто нужно было подрасти, и она бы поняла, что конфеты не надо было прятать. Ведь Рома всё равно их находил. В ящичке под раковиной. А у деда можно было не искать, а наоборот — сидеть, уплетать, смотреть на странные часы на кухне и тянуться к баранкам. Их было особенно много — с маком или просто сладких… У Ромки они дома особо не водились, но он к ним лихо пристрастился. А вот единственное, что ему не нравилось у деда — это Полина. Она никогда не садилась пить чай с ним. Вечно кривила нос из-за дальнего угла, пока наблюдала, как Ромка ест баранки. И ныла, что он брал её сладости. Ей никогда не нравилось, что Ромка приходил. И хрен её разберешь, в чём проблема… Она, видимо, переживала за своих уродливых матрёшек, но Ромке они не сдались. Вот она и решила прикопаться к еде. Поэтому Ромка лопал ей назло. За это почти всегда получал меж глаз, стоило выйти из-за стола. И получил однажды особенно прилично, когда додумался назвать Полину словом, услышанном на площадке от пацанов постарше. — Стерва! Деда, конечно, не любил, когда они дрались, но драться приходилось. А как по-другому Полине объяснишь! Задрала себе нос со своей скрипкой и пиликала Роме назло. Вот он и шёл разбираться. Полину, по правде говоря, так просто не завалишь — она была сильная. И злая, как Шайтан, а от того бешено дралась с Ромкой и всегда выигрывала. Потом она и вовсе стала выше него, и это было позорно. Но он старался как мог, чтобы побороться за своё право сидеть на кухне и в её комнате. Иногда Полина ревела, если он перебарщивал. Тогда надо было ей затыкать рот и шептать, чтобы она никому не говорила. А вот когда он выл из-за неё, то Полина уже сама начинала плакать, чтобы деда на неё не подумал. Хитрая выискалась… Ромка считал, что терпит её ради деда. Терпит её скрипку вонючую, от которой уши сохли, терпит девок в юбках из телека, которые он за всё время, что она их смотрела, уже наизусть запомнил… Полина его подбешивала, но, если уж так честно, то когда они не дрались или не смотрели телевизор, играть с ней было здорово. Ему вообще у неё дома нравилось — и баранки, и конфеты, и часы… И тихо было так, как Ромка любил — хоть до рассвета соловьев слушай и спи себе. Он даже мечтал — вот бы деда женился на маме! Тогда они бы жили тут все вместе — все Ромины любимые люди, и с Полиной можно было бы играть хоть круглые сутки. А если и Бяшу подселить, то вообще была бы сказка. Когда он это сказал, то мама с дедом насмеялись от души, и Ромка не понимал, почему. Толку-то отказываться, если так было лучше? Почему-то он разревелся и убежал. Вроде и безобидно, похихикали же просто… Но он так сильно хотел жить у них, что обиделся. — Папа! Улица кончалась, дальше некуда идти. Но окликнуть папу было ошибкой. Вместо того, чтобы остановиться и повернуться, тот вдруг рванул на полной скорости, и у Ромки сердце вниз грохнулось, когда он понял, что папа бежит в темень к полю. И если медлить, то его там в жизни не найти. — Стой! Да стой ты! Дохлая затея. Походу, папа с концами отлетел, раз уж не мог распознать Ромкин окрик. Капли текли по лбу прямо в глаза, и он каждые пару метров тёр рукой лицо, чтобы хоть какой-то обзор иметь. Пришлось двигаться дальше. Ромка не знал, босой ли папа вышел на улицу или нет, но если местная алкашня разбила что-то по пути… Хотелось верить, что он сможет уволочь папу домой силком. Теперь это стало получаться уже хорошо. Ромка вырос, а папа наоборот — ослаб и будто сгорбился. Они с мамой были одногодки, но он казался куда старше. Тридцать семь, а голова уже наполовину седая. И впалые, как у старика, выпученные глаза. И его слабость давала шанс. Ромка допёр, что стал сильнее в тот момент, когда их драки с Полиной случались всё реже. И всё чаще он в них побеждал. И сам не мог понять — как раньше он мог проигрывать всухую, если из-под неё так легко вырваться? Если у неё такие слабые руки? Почти всегда, если Полину перехватить в захват и бухнуться на пол, то она просила пощады. Спустя минут двадцать после дохлых попыток выкарабкаться, конечно. Тогда Ромка внезапно и понял, что положение дел сильно так поменялось. Он окреп. Был сильнее Полины. Стал выше неё. Потом склоки кончились, понятное дело. Не потому, что Полина не хотела бодаться. Она продолжала подстрекать и выводить. Но Ромка, глядя на неё, вообще теперь не понимал, как можно с ней драться. Он не хотел делать ей больно или ругаться. Завяли помидоры к спорам, но началось другое. Он временами думал, что ей бы понравились цветы. И он срывал их. Расставлял покрасивее в букете, она ж педантка, вся из себя! Ромка собирал с дерева пару красных осенних яблок — одно себе, другое для неё. А потом, скрепя сердце, отдавал ей оба. Он временами поглядывал на деда — не понял ли тот? Понял, конечно. Сразу же. Усмехался себе в усы, но вскоре не дал ночевать им в одной комнате, чтоб душу Ромке не мучить. Когда ему стукнуло тринадцать, и он в очередной раз отвадил от себя дерущуюся Полину, над которой подтрунивал, то ему вдруг подумалось: если он стал достаточно сильным, чтобы уложить её на лопатки, то это может помочь дома? Папа становился всё буйнее, и Ромке остопиздело носиться по ночному посёлку, чтобы прибегать к деду с Полиной и оставлять маму дома одну. Мама, может, была взрослой. Но не была сильной. А Рома уже был. Так почему нет? А почему — Ромка понял почти сразу же. Первая попытка вступить в драку кончилась херово. Уже потом, заперевшись у себя в комнате и прикрикнув на маму, чтобы она не заходила, он подумал — насколько надо быть тупым, чтобы сравнить Полину и здорового мужика? Едва Ромка зарядил ему кулаком по лицу, то прилетело в ответ так, что перед глазами вспыхнуло — его отшвырнули как дворнягу. Зубы случайно прикусили щёку с внутренней стороны, так что Ромка и выдавить ничего не смог — кровь сразу наполнила рот. Мама тогда в бешенство впала, увидев, что ему досталось. Затолкала папу к ним в комнату, заорав так, что у Ромки заложило уши. Первый раз — провалище. Но потом стало получаться лучше. Папа был здоровым и сильным, но когда голова его вспыхивала, и он зверел, то совсем не реагировал на всё вокруг — бил, куда попало, не уворачивался. И Ромка приноровился. Почти каждый раз, если ему приходилось ударять папу в ответ, от слёз в глазах ничего не было видно. Он не хотел делать больно. Ему нихера не нравилось, но другого договора с папой не находилось. Он не верил в слова, не верил в любовь. Ни во что не верил, только в силу. Поэтому Ромке приходилось говорить с ним на его языке. И когда он видел, что папа тоже плачет, то это становилось похожим на пытку. Сколько ещё им с мамой это терпеть? Когда это кончится? Когда он перестанет держать комнату пустой, чтобы папа не поранился или не швырял в запале Ромкиных игрушечных солдатиков или школьные вещи? Когда вилки и ножики будут лежать не в верхних шкафах на кухне, и Ромка перестанет таращиться на пустые столешницы? Лучше бы папа вообще не жалел. И не давился слезами. Тогда бы его было легче отталкивать, скручивать и запирать в комнате. Слушать, как он долбится в дверь и завывает. Было бы легче. Когда Ромка вышел на полянку, чуть не поскользнувшись на сырой траве, то он вымок до нитки и продрог до костей. Ветер дул такой сильный, что Ромка слышал скрип деревьев, которые клонились к земле, будто сами хотели спрятаться. Папа не смог пересечь поле. Споткнулся о высокую траву, рухнул в неё же и кое-как приподнялся на вытянутых руках. Ромка видел его спину, обтянутую белой кофтой — единственное, что кое-как освещалось дальним фонарём. Ему было страшно подходить — потому что папа сидел себе неподвижно и что-то бормотал под нос. И Ромка, приближаясь, видел, как свободной рукой тот срывает мелкие травинки. Не разберёшь толком, что он там говорил, поэтому Ромка пытался осторожничать. И слишком поздно понял, насколько херовой идеей было подходить так тихо, трогать за плечо. — Пап. Ромка сильно напугал его. Даже не подумал о том, что не стоило подкрадываться, ведь в такой дождь его бы никто не услышал. Папин испуганный крик застрял у Ромки в ушах, и он никак не успел среагировать, когда на него бросились. Папа и раньше бил его, Ромка в этом сполна наплавался. И думал, что уже мог обороняться. Но бешеный папин страх выбил весь воздух. Ромка никогда в жизни не чувствовал себя настолько слабым и парализованным, как когда его прижали к хлюпнувшей земле, а трава щекотно забралась в уши. Он попытался дёрнуть правой рукой, чтобы отстраниться, но её прижали к земле, как если бы Ромка таскал оружие. Но у него не было ничего. Он даже не мог услышать папино дыхание или увидеть его глаза — сплошная темень. Ромка набрал воздуха побольше, чтобы заорать как следует, но рот открылся, как у рыбы, и на него дохло приземлились пара капель с неба. Ни вдохнуть, ни закричать. Папина рука, схватившись за шею, вдавила Ромку в землю, и тот встрепенулся, пытаясь спихнуть его с себя. Бешено задёргал левой рукой, вцепился в чужую ладонь с торчащими костяшками. Скребнул ногтями по коже. Ромка никогда себе такого не представлял. Не думал, что это случится. И что это будет так тихо. Он зажмурил глаза, по которым хлестала вода, и лишь слегка дёрнулся, выдавливая вместо слов остатки воздуха из лёгких. Дёрнулся словно на всякий случай, потому что кровь будто стекала по жилам к голове, точно она вот-вот лопнет. Ромка стиснул зубы, хватая губами влажный и далёкий воздух. И вдруг обмяк. Уронил свободную руку и всем телом вжался в траву. Внутри себя проговорил вещь, которую больше всего боялся. Никто сюда не придёт. Никто не высунулся из окон, когда Ромка кричал на улице, бегая между домов. Никто не спросил, в чём дело. А на эту черную, сырую поляну и подавно никто не явится. И мама точно так же, ведь она не думала, что произойдёт такое. И Ромка был единственным, к кому она прибежала испуганная. Ромка подумал о ней, и почти в тот же момент хватка ослабла, давая ему захрипеть и запрокинуть голову. Воздух обжёг горло — настолько оно обсохло и замертвело буквально за полминуты. Задышать снова оказалось больно. Правую руку, пусть и не так сильно, всё ещё вжимали в землю, а папина ладонь, недавно державшая за шею, переместилась на плечо. Будто ощупывая. Папа что-то неясно протянул, и Ромка, приоткрыв глаза, увидел лишь его тень, пока по лицу мелко стекали капли. Он даже не мог взбрыкнуть, свалить его с себя. Просто распластался под ним и часто дышал. Смаргивал воду с щипающих глаз, чтобы не пропустить чужих движений. Так было страшно, и он не знал, что делать. Че угодно могло быть поводом снова перекрыть Ромке воздух. Сквозь дождь и собственное дико бьющееся сердце вновь заслышался папин вдруг спокойный голос: — Это ты, сынок? Если бы и можно было ответить, то слова застряли. Оставалось только валяться под папиным телом и ждать, когда тот пробудится окончательно. Когда поймёт уже, наконец, что делает. С Ромки не сразу слезли. Сперва странно всхлипнули и склонились, будто от сильной боли. А потом, с каким-то рёвом отстраняясь, папа начал отползать в сторону, и с трудом можно было понять, что он воет в запале. Ромке удалось присесть, пока папа, усевшись на колени, скорчился, с трудом выдавливая слова. — Что со мной стало?.. — коротко глянув на Ромку, он проорал, — Ну что я за человек такой?! Ну что я!.. — ничего разглядеть не получалось, но Ромка расслышал глухие стуки. Он распознал их почти сразу: папа бил себя по голове. Руки сильно дрожали, на них плохо получалось опираться, потому что локти подгибались, не выдерживая вес. Ромка не знал, как встать на ноги, как двигать своим телом. В какой-то момент он подумал, что умер по-настоящему, поэтому папа так надрывался. Но когда Ромка прокашлялся, а горло засаднило, как при ангине, он задышал, хватаясь за онемевшую шею. Было больно. Значит, его не дожали. — Как я… — папа плакал, всхлипывая и икая. И всё продолжал бить себя, царапать, — Лучше бы умер на войне. Лучше бы я… — вдруг запрокинув голову, он громко закричал в плачущее небо, — Господи! Господи. Сколько раз папа взывал к нему. Молился перед сном или утром. Мог ударить маму и горько просить прощения. У неё или у Бога. Верил в человека на небе, который что-то там решал по справедливости. — Господи! — продолжал он, — Ну забери же ты… Забери меня с этой земли! Ромка больше не мог слушать эту чушь. Он так сильно дрожал, что еле как приподнялся. В голове бурлила грязь, от которой он был готов шарахнуться. Он не решался об этом думать даже если по-настоящему злился. Даже если хотел камня на камне от их дома не оставить. Он до сих пор чувствовал, как немеют следы от папиной руки. И слышал, как его зубы скрипят друг об друга. ненавижу тебя. Почему война не длилась дольше? Почему папа вернулся с неё? Если он так молил Бога о смерти, нахуя он ходит по этой земле? Ромку воротило от него. И от этих криков тоже. Он устал их слушать, потому что папа не жалел, если вёл себя так. Папа хотел быть таким. Он не трогал горячую кастрюлю, не совал пальцы в розетки. Он не был тупым и знал, че нельзя делать. Но другое он делал. Сука. Будь Ромкина воля — он бы заорал в небо вместе с папой. Но вместо этого коротко оглянулся на посёлок за спиной. Его дом отсюда не видно, но он был уверен, что мама там с ума сходит. И ей стоит знать об этом. Как далеко всё зашло. И Ромка мечтал, чтобы она это увидела и ей тоже стало страшно. Потому что ей легче было быть избитой, чем свалить с Ромкой в другое место. Потому что легче науськивать его, когда он вырос. Легче было не уволочь Ромку, а ставить его против папы. Но Ромка не хотел никого защищать или бить. И чтоб за это его душили. В тот момент, когда папа вновь закричал в небо, за шиворот будто кипятка плеснули. Ромка подлетел к нему и раскрытой ладонью хлестнул по лицу. Папины следы немели на шее, а Ромка желал понаставить на чужом лице собственных. Как же он хотел, чтобы сейчас кто-то появился и начал душить папу точно так же. Вцепился ему в волосы, как он впивался в мамины. Оттаскал по этой поляне и отпинал ногами. Чтобы впряглись за Ромку, не дав папе возможность быть сильнее. Ведь папа не заслуживал, чтобы его лечили. Он вообще ничего не заслуживал. — Сука, заткнись! — Ромка так заорал, наверное, что согнал вдох одним разом, — Нет, блять, Бога твоего! Нет его! — Ромка пихнул папу, и тот, пытаясь перехватить его руку, сбивчиво пробормотал: — Прости меня, прости… — Руки убери! Отвали от меня! — каждое слово — как иголку проглотить. Обдирало горло, а голос от этого хрипел и дрожал, — Блять, ненавижу тебя! Лучше б ты… Сдох. Он застыл, как-то разом остывая. В ушах эхом звенели папины всхлипы. Ромка даже в такой момент не заставил себя это сказать. Не набрался смелости. А, возможно, в глубине души больше всего боялся, что это случится из-за его слов. Вдруг Бог, если он и был, накажет Ромку за это? — Я знаю… Прости меня… — папин голос не просто насыпал соли, а будто разъедал рану кислотой. Подбородок заныл от того, как искривилось Ромкино лицо. Подумалось, что ему через пару месяцев будет пятнадцать. Но его можно швырять, как собаку. Его слова не имеют на папу влияния. Потому что если и сидел в папе этот паразит, то он ему был дороже совести. На душе было так паршиво, что даже сквозь дождь он чувствовал, как жглись глаза. Ему было больно. Что они трое в этом оказались. Что это всё случилось, и здравый ум в папе включился в последний момент. Ромка пытался сказать что-то ещё, но слова кончились. Он не мог даже ткнуть пальцем в виноватого, потому что не было его. Просто, сука, было жаль. Так жаль, что папа это сделал. И что Ромка при всём желании это не забудет. Он спрятал лицо в ладонях, пытаясь хоть как-то в руки себя взять. Но выдохнуть не получилось. Голос сам прорвался наружу, и Рома так громко зарыдал, что другие звуки заглохли. Дождь хлестал по спине и затылку, и Ромка, вздрагивая, не мог заставить себя успокоиться. Ему не хватало воздуха, и он ревел, как подстреленный. Не останавливался и про себя надеялся, что больше никто и никогда его таким не увидит. Трава мягко обняла его коленки, когда он грохнулся на них. В жизни он не чувствовал себя таким разбитым. Его будто распотрошили, а завывший ветер залетал внутрь ран. Было очень холодно. И Ромке казалось, что он сам изнутри коченеет. У него не было сил кого-то защищать или смотреть маме в глаза, когда они вернутся домой, потому что он не сможет ей объяснить. И Ромка не знал даже, как сказать это вслух, что можно сделать… Непонятно даже, сколько прошло времени. Может, пара минут или больше, но когда он убрал ладони с лица, в глаза будто насыпали песок. Папа был рядом с ним, и Ромка лишний раз порадовался, что тот его не тронул. Просто сидел себе, копаясь в волосах руками. Иногда что-то говорил. Но Ромка больше не стал обманываться тем, каким папа казался немощным, если самому распрямиться в полный рост. Просто подошёл к папе и выговорил: — Пошли домой. Голос огрубел и зазубрился. И так уши заколол, будто Ромка провёл пальцами по неровной дощечке, набирая занозы. И папа, будто сам уловив это, приподнялся. Захотелось отшатнуться от него в сторону, но Ромка кивнул на тропу перед собой, вынуждая идти впереди. Он знал, что теперь в жизни не позволит папе встать за своей спиной. И что никто не вытряхнет из головы такую злость. Он сомневался, любил ли теперь папу вообще. Пока Ромка смотрел на его затылок впереди, то память подкидывала всё новые вещи, которые он раньше оправдывал. За которые папу не винил. Видимо, Ромка решил сам по себе проехаться, но остановиться уже не получалось, хоть убей. Он варился в собственном говне, жёг папу взглядом. И вспоминал. Думал. Что такого было на войне, что папа сходил с ума? Чего он навидался, что портил жизнь всем вокруг? Ромка однажды додумался это спросить. Года три назад. Мама впахивала на работе, и он, видя её измотанное лицо, злился на папу всё больше. И подловил момент, когда они остались одни. Чтобы мама не вмешалась и не остановила их. Ромка хотел решить по-мужски, даже если мог огрести. Тогда он всё ещё убегал к деду с Полиной, если случалось что-то плохое. Но чувствовал себя так, будто застрял. Слишком взрослый уже, чтобы бегать туда-сюда. Но пока ещё слабый, чтобы драться. И когда он спросил у папы, чего тот навидался, то явно разозлил его. Папа сидел на кухне, а Ромка стоял в дверях. И папин взгляд, тяжелый и холодный, не внушал ничего хорошего. Ромка постарался вывезти ситуацию по-мужски как мог: взгляд выдержал, своего не отвёл. Не ссутулился и не стал от своих слов отказываться. — Знаешь, что такое Кабул? Но когда папа заговорил, почему-то отвечать ему не хотелось. И тот, взбеленившись ещё больше, хлопнул по столу, заставляя вздрагивать. — Говори давай. Заставлял отвечать, демонстрировал Ромке, что будет, если губы меж собой не расклеятся. Куда следующий удар прилетит. Пришлось из себя выдавить. — Столица Афганистана. — Вот и слушай теперь, — папин голос — один-в-один удар сухим прутом. От него зудела кожа и хотелось царапаться ногтями. Он оставлял тонкие жгучие следы, и Ромка чувствовал, как весь ими покрывается, пока папа продолжал, — Что я такого навидался… — он склонился вперёд, глядя исподлобья, и Ромка еле как сглотнул, — Как-то раз мы попали в Кабул. Нас занесло туда, но мы только рады были… Там было поспокойнее. Было тише. Ромка не мог не замечать, как стекленел папин взгляд. Будто он всё дальше от их дома — стоит на Кабульских улицах, среди шумных базаров под сухим солнцем. И срастается со своими словами. — …И пока я шёл по городу, то заглянул в маленький двор. Хотел увидеть обычных гражданских… А оттуда музыка звучала, — папин рот искривился, пока он по одному выплёвывал слова, — И когда я там оказался, то видел много народу. Взрослых мужчин. Даже седых. Они сидели в кругу и хлопали, — его глаза под солнечным светом с окна казались белёсыми, — А в самом кругу танцевал мальчик. Он был даже младше, чем ты… А когда я пригляделся, то увидел, что у него на руках браслеты. И он танцует в длинной юбке. В женской одежде. Ромка не знал, к чему папа ведёт, но ладони уже потели, а в ногах появлялась слабость. Папа будто становился помешанным. Глаза его блестели и слезились, а пальцами он сжимал стол. — Другие мальчишки сидели, — он глубоко вздохнул, — У мужчин на коленях. А вот этот мальчик… Никогда я его не забуду. Как он на меня смотрел... А потом один мужчина встал и утащил его в дом. И Бог знает, что с ним там делали. А все остальные посмеялись, и в круг встал следующий ребёнок... Во рту появился прогорклый привкус. Ромка пытался выглядеть спокойно, но папа видел его страхи. И продолжал говорить, желая отыграться за Ромкин вопрос. — Потом я узнал, что это их местная традиция. И я даже… Я подумал: за что мы воюем? — он принялся судорожно заминать руки, — Мои товарищи умирали, семьи их не дожидались… Мы приехали воевать и помогать, — папино лицо исказилось, — А потом я увидел этого мальчика. А потом… — Хватит, — слабо встребовал Ромка. — …Я видел, как девушку на площади забили камнями мужчины, — папа сплюнул, — Братья девушки пинали её ногами, а мне не дали это остановить… Они называют это убийством чести. И что там могло… И ради чего это? Ромке стало тошно. Потому что папа уже начал плакать. — Мы молились перед сном, молились в окопах… — папин голос дрожал, — Мы боялись попасть в ад. Но настоящий ад был там! И я не знаю, за что умерли мои товарищи! Я не знаю… — слова звучали уже невнятно, и папа сглатывал, теряясь в них, — За что они поехали домой в мешках?.. За то, чтобы эта страна и дальше гнила?.. Ромка знал, что его глаза уже были красными. Он не мог смотреть на папу, но продолжал, потому что тот выглядел так, будто вот-вот сломается. Даже не так. Его уже сломали. — Мы вырывали ногти, мы стреляли по яйцам, — отпив воды, папа судорожно продолжил, — Потому что нам сказали так делать… Но я лишний раз понял, что всё делал зазря. Девчонку всё равно убили, пацана всё равно насиловали… А их страна называла это традицией. И мы эту же страну защищали и умирали за неё… Больше Ромка не спрашивал папу. Ни о войне, ни о товарищах по фронту. Он знал, что папа рассказал не всё. И знал, что большего не сможет выслушать. Папа был прав. Скорее всего, не было ни Бога, ни ада… Ад был тут. И папа принёс его в их семью, прямиком с Кабульских улиц. Когда они завалились домой, то испуганная мама враз подлетела к ним. И, слава Богу, ничего не спрашивала. Ромка не был уверен, сможет ли он когда-нибудь сказать ей, что случилось. Просто выполз из своих шлёпок, сдёрнул с крючка полотенце и уже в комнате вытер им грязь с ног и пальцев. Дверь закрыл плотно. Он знал, что мама не станет заходить, если он наотрез откажется её тут видеть. И она его не потревожила. Он повесил полотенце на стул, уселся на кровать. И хотел бы расплакаться, уже степеннее, не под дождём в черном поле. А тут, у себя дома. Но и слезинки выдавить из себя не получалось. Ему попросту было страшно. И от того, что он завтра не поедет ни на какие соревнования. И от того, что ему ещё с несколько дней шарахаться по дому подальше от мамы и говорить, что он заболел, пока следы на шее не пройдут. Минут двадцать назад Ромка мечтал, чтобы мама ужаснулась тому, что случилось. Теперь он понимал, что если она узнает, то просто убьёт папу. Будет кричать, будет царапать и бить сама. Но, скорее всего, не уйдёт от него. А значит поднимать говно со дна не было смысла. Он взобрался на кровать с ногами, зарылся в свои волосы. Внутри будто что-то сдохло. И не скажешь, конкретно, что. Но так было тошно от того, что Ромка не знал даже, кому он мог рассказать об этом. Для всех это будет слишком. Ненормально. И Ромка, пусть и догадывался, что это уже давно так, не хотел, чтобы его семью воспринимали, как больную. Бяшка ужаснётся. Полине лучше вообще не знать об этом. Может, хоть со Славой поделиться? Он всегда знал, что сказать. И Ромка не сомневался, что и в этот раз сказал бы. …Но Ромка знал, что не выдержит такого. Слишком жалко: чтобы кто-то знал, как его душили на этой поляне. И что даже после всего этого он с мамой продолжит ухаживать за папой, возить его по врачам… И никогда не выжжет папин голос из памяти. Поэтому всё, что оставалось — это таращиться на календарь. Двадцать восьмое июня. Завтра суббота. И когда наступит завтрашний день, а он уж наступит, никуда не денется — Ромке полегчает. Так всегда случается, ему просто надо было выспаться. Он улёгся на кровать, подкладывая руку под голову и продолжая пялиться на цифры. Его всё ещё немного потряхивало, когда он сглатывал и чувствовал, как саднит горло. — Ладно… — еле выдавил он из себя. Ладно. Нормально всё будет. Просто нужно было дождаться, когда наступит двадцать девятое. Он слышал, как мама ходит по комнатам. Видимо, смачивает в ванной полотенце, чтобы вытереть грязь с папы. Ливень за окном только набирал обороты, и Ромка лишний раз порадовался тому, что у него точно будет повод сослаться на болезнь. Порадовался как мог. И когда отвернулся к стене, и тогда-то слёзы и хлынули. Как хорошо, что тут его никто не видит. И что мама сейчас занята не им. Как хорошо, что Ромка отвёрнут к стене и сам себя не видит. Потому что он знал, что выглядит со стороны уж слишком грустно. Он скукожился, накидывая на себя одеяло и пытаясь согреться. Вот бы кто-то был тут. Ромка был готов об эту же стенку и долбиться, лишь бы вытряхнуть из головы всё ненужное. Помимо говна, что папа успел наговорить и сделать, вспоминалось и хорошее. И Ромка не знал, как это вообще сравнить с сегодняшним днём. Он видел папу и другим. Видел на фотографиях, которые мама ему показывала. На детских: задиристый пацан-улыбака. На фото постарше: завидный мужик. И на каждой лицо светится, то ухмылкой, то смехом… И в жизни его Ромка тоже застал. Чаще в детстве, но всё равно помнил. Иногда бывало, что на папино место будто вставал кто-то другой. Сильный, как свет от солнца. Выстреливал шуточки, от которых мама удивлённо ойкала, а потом хохотала до слёз. Подхватывал Ромку на плечи и носился с ним во дворе. Почему он стал таким? Почему не выбрался?.. И даже в годы похуже было хорошее. Мама могла наказывать его, но Ромка находил способ отвертеться. И когда ему запретили смотреть телевизор, он додумался врубиться и усесться к нему спиной. Так что когда папа зашёл в зал, на его лице расползлась удивлённая ухмылка. А потом он и вовсе просмеялся, когда Ромка заявил, что «слушает, а не смотрит телевизор». Тогда папа пообещал ему, что маме ничего не расскажет. Нажарил сосисок, вытащил драники — Ромке от папы передалась бешеная любовь к ним. А когда папа включил телевизор и уселся рядом с ним, Ромка даже замер от растерянности. Брюс Уиллис скакал за экраном, иногда связь барахлила, и по картинке шли волны. Сосиски не везде прожарились, а папа особо не говорил. Но то, как они сидели вдвоём и смотрели «Крепкого орешка» Ромка тоже никогда не забудет. Он развернулся на спину, с силой утирая лицо. И не мог остановить слёзы, они всё валили из глаз. И Ромку ужасно грузило чувство, будто он очень скучал по человеку, которого даже не знал. Вот бы кто-нибудь… Мама с папой, похоже, легли спать. Свет из коридора не просачивался в дверные щели. Уже была глубокая ночь, но пока слишком рано было отмечать в календаре двадцать девятое. Ромке всё ещё было херово. И он не хотел это тащить в следующий день. Пусть и догадывался, что завтра будет не лучше. Вот бы… Ромка понадеялся, что в тишине дома он не ревёт слишком громко. И откинул голову на подушку, прикрывая глаза и глубоко вздыхая. И замер, когда чужая, нездешняя мысль забралась вдруг в голову. Спокойно прошла мимо всех волнений. Легла на набухший горячий лоб прохладными руками. Вот бы Антон был здесь. Ромка задержал дыхание, когда в комнате вдруг зазвенела тишина. Антон? Он даже не успел задуматься. Не успел прогнать и понять вдруг, насколько это была простая и точная мысль. И какая нужная. Ромка с криком подорвался на кровати, когда дверь с треском выбили. Он видел перед собой только черный коридор. И папину фигуру в дверном проёме. Тяжело дышащую. И уж слишком похожую на то, каким Ромка видел его с час назад, в поле. — Ты чего?.. — пробормотал он и, сам не зная для чего, отполз. И даже не успел заорать. Хоть воздуха набрать. Папа навалился на него, вжав в подушку, и Ромка, судорожно задёргавшись под ним, вновь замер, до смерти напугавшись, когда папины руки легли поверх следов, ещё не проступивших. Он задохнулся, и по затылку ужас прополз, когда в комнате раздался истошный мамин вопль. Ромка подорвался, сбрасывая с себя папу и слегка царапая себе шею. Задёргал руками и ногами, намереваясь отпихнуть подальше. А мамин крик оборвался так же быстро, успев до мурашек напугать. Он обнял шею ладонями и вытаращился в темноту, часто и сильно заморгав. Папы уже не было. Мамы — тем более. Дверь была плотно прикрыта. А за окном пели ночные соловьи. Никакого ливня, никакого наждачного горла. Только едва-едва уловимый привкус на языке, ещё не до конца смытый зубной пастой. Сырники. Которые днём ему готовил Тоха. Резко развернувшись и приводя в порядок дыхание, Ромка увидел, что и в самом деле на кровати валяется не один. Туша почти с него ростом расплющилась на жалкой второй половине. И одеяло, падла, себе забрала. Вот чё Ромка подмёрз. И вот почему это просочилось к нему в сон. Он подогнул колени и накрыл лицо руками, сильно выдыхая. Папа умер уже почти два года назад, а всё продолжал напоминать о себе. И в датах, и даже в снах. И хорошо было бы, будь это всё просто кошмаром. А не тем, что Ромка прожил и помнил как сейчас. Ну и проняло его… Он не знал, сколько так просидел и приходил в себя. Наверное, с несколько минут. А потом, проведя ладонями, вытер лицо и оглянул комнату, в которой Тоха развёл своё бедламище. Кинул шорты на стул и присобачил полотенце как попало. За каким-то хером поставил очки на стол, а не на тумбу. И Ромка был готов поклясться, что если заглянет под кровать, то этот умник там и мину носочную заложил. «Свинтус» — подумал Ромка и почему-то нервно усмехнулся. Ему нравилось. Пускай Тоха разводит бардак. Но не слишком увлекается. Зато у Ромки не было так пусто. И просыпаться взмокшим и в тесноте, но зато не одному — тоже здорово. Он коротко глянул на Тоху. Тот лежал к нему спиной, и Ромка, заметив, как спокойно поднимается и опускается его грудь, улёгся рядом. Лицом в чужой затылок. И прижался лбом к Тохиной спине. Да, может, жарковато, но Ромка всё равно вытащил из-под чужой подмышки одеяло. Он хотел немного укрыться. И лечь поближе. А потом, глубоко вздохнув, уловить запах Антона — мыла и нагретой кожи. Петровская привычка чуть что — совать руки под кран и намывать. Брезгуша. Хмыкнув, Ромка закрыл глаза. Он надеялся, что больше ему не приснится плохих снов: под Тохино дыхание засыпалось хорошо, поэтому он позволил телу обмякнуть. И про себя чуток улыбнулся. Двадцать восьмое кончилось.