Сонеты и кантаты

Яночка сидела перед окном, стараясь не слишком громко вздыхать. Правила приличия не позволяли юной дворянке выражать свои чувства столь непристойным образом. Она обязана была написать благодарственное письмо Ирине Александровне, ближайшей подруге своей воспитательницы, что взяла девочку совсем крошкой после смерти родителей. Настасья Афанасьевна, воспитательница юной барышни, являлась особой небогатой, а средства Яночки тратила крайне экономно, чтобы у девушки был путь в большой мир, когда подрастëт. Впрочем, нуждаться «юному дарованию» ни в чём не приходилось: стоило только Ирине Александровне прознать, прослышать о малейшем желании «очаровательной прелестницы», тут же заветное желание исполнялось, сколько бы ни стоило. Видя свою благодетельницу лишь мельком, впечатлительная барышня откровенно любовалась длинными локонами цвета воронова крыла, спадающими на грудь водопадами кудрей, улыбкой персиковых губ, игривостью и озорством во взгляде голубых глаз, таких голубых, что само небо меркло в сравнении с ними. В такие мгновения барышне отчаянно хотелось оказаться рядом, целовать ручку и, возможно, даже подставить голову для лёгкого одобрительного похлопывания, как бывало в те редкие дни, когда аристократка соизволяла принять приглашение на ужин и слушала благосклонно декламацию стихов на латыни или древнегреческом. Те самые вольные стихи, которые с такой страстью заучивала по ночам, лишь при свете свечи, дабы не тревожить ничьего покоя, Яночка Волневская, мечтая впечатлить свою благодетельницу. — Подойдите, дитя моё. — Произносила Ирина Александровна так легко и непринуждённо, и барышня подходила, преклоняла колено, будто в реверансе, а если аристократка была настроена благодушно, то позволяла «бедной сиротке» присесть на скамеечку у своих ног и положить голову на колени, где лицо барышни терялось в мягкости бархата или прохладе шёлка, а женщина невесомо проводила рукой по небрежной причёске, мягко журя подопечную: — Ну что же вы, право, милый друг. Совсем не следите за вашей coiffure, а меж тем молодые люди оценивают барышень не только за их блестящий ум и острый язычок. — Последнее в устах аристократки звучало двусмысленно. Юная барышня чувствовала, что это нечто такое, о чём ей знать не пристало, но на этот скользкий путь дражайшая Ирина Александровна всё время подталкивала невинное существо, чьи щёки алели в подоле чужого платья. Бывали такие моменты, когда повелительным жестом старшая женщина решительно поднимала лицо своей протеже за подбородок и всё глядела в глаза, заставляя щёки пунцоветь ещё больше. А в её глазах читался вопрос, ответа на который у Яны, увы, не было. Её брови взлетали в удивлении, а сердце начинало часто-часто трепыхаться где-то в горле, чувствуя, что вот-вот что-то произойдёт. Но ничего так и не происходило. Очень редко женщина могла подняться и привлечь юное существо к себе, заставив тонкие ручки обвиться вокруг крепкой талии. Носик девушки тогда непроизвольно тыкался аккурат в ложбинку между чужой груди, и юная барышня задерживала дыхание, боясь сделать что-то не так и разорвать такую надёжную, такую необходимую, такую приятную связь. Не зная материнской ласки, Яночка вполне справедливо полагала, что так всё и должно быть. Она чувствовала, что эта необыкновенная женщина не может причинить ей абсолютно никакого зла.

***

Вспоминая последнюю встречу, барышня едва могла сдержать слёзы, пока писала это злосчастное письмо. Ирина Александровна тогда шла под ручку с каким-то молодым человеком, держа ажурный зонтик от солнца в свободной руке. Её тонкие перчатки едва прикрывали запястья, что было крайне необычно: в летнюю пору как настоящая хозяйка всех вечеров, Ирина Александровна предпочитала надевать длинные перчатки до локтя и учила Яну тому, что бледность кожи — признак самой настоящей дамы из высшего общества. В приятном лëгком возбуждении девушка раз за разом проходила мимо женщины, силясь привлечь её внимание к своей персоне хоть на несколько драгоценных мгновений. Юной аристократке хватило бы мимолётного взгляда, намёка на улыбку, но Белорецкая, казалось, не замечала никого, кроме своего спутника. Разозлившись, девушка подбежала и поздоровалась, как не пристало особе еë лет. Такое было бы позволительно ребëнку трëх лет, но никак не барышне 16. Нахмурив красивые брови, женщина извинилась перед своим спутником, обещав скоро вернуться, взяла юную подопечную под руку, отвела на почтительное расстояние, почти к самой реке и наставительно произнесла: — Я крайне разочарована в Вас, дитя моё. Как можно выставлять себя в таком дурном свете, тем более при незнакомых людях. — Но… Вы же нас не представили, и… — Я ещё не докончила, прошу Вас замолкнуть и послушать. Где, позвольте узнать, Дуся? Неужто сбежали из-под надзора? — Тон женщины становился всё более суровым по мере того, как опускались ресницы барышни, выдававшей всё: и свой побег, и желание увидеться с благодетельницей и, теперь, когда она сердита, отчаянную необходимость вернуть её расположение. Яна силилась ответить хоть что-нибудь, но слова застряли в горле и никак не хотели выходить из приоткрытых губ. — И что прикажете с Вами делать? Я бы сопроводила Вас до дому, но не могу прервать встречу. Ежели Иван Григорьевич будет милостив… — Своей фразы дворянка не закончила, из-за деревьев бежала крепко сбитая женщина в выходном платье, придерживая на ходу шляпу, крича: — Бааа-рыш-няааа. Сгорая от стыда, Яна сдерживалась из последних сил, чтобы не расплакаться позорно прямо в парке, дабы не позорить светлое имя Ирины Александровны ещё больше. Подождав прибытия верной служанки, нанятой нарочно сопровождать барышню, куда бы она ни пошла, Белорецкая сказала холодным, повелительным тоном: — Ну, полно, будет Вам. Теперь ступайте. Только убедившись в том, что неразумное дитя послушало совета и теперь, бранимое строгой компаньонкой, послушно шло в противоположную сторону, Ирина Александровна позволила себе усмешку и вернулась к статному дворянину, делавшему вид, что ему вовсе не скучно рассматривать деревья и раскланиваться с другими известными ему дамами, что жеманно прикрывали ротик веером и смеялись, склонив головы друг к дружке, стоило им только отойти. Вернувшись тем днём в имение Настасьи Афанасьевны, Яночка заперлась в своих покоях и как была в выходном платье, так и упала на кровать лицом вниз, стараясь приглушить горькие рыдания, сотрясающие всё существо и особливо грудь, в которой билось такое пылкое и ревнивое, но такое беспомощное и страдающее сердце. Хозяйка, сердобольная старушка, пыталась поговорить с Волневской через дверь, но та не отвечала, не желая вызывать в памяти воспоминания об этом неудачном эпизоде. Девушка всего лишь хотела написать пару хороших акварелей и подарить их обожаемой благодетельнице, даже если бы она жестоко их осмеяла или назвала «премиленькими». Вместо этого барышня выставила себя глупышкой, каких на приёмах не приглашают на вальс, потому что время с ними тянется невозможно долго, в конце концов, они занудны и вызывают желание сбежать как можно дальше. Яночка пропустила обед и не пришла к чаю, переживая своё глубокое моральное падение. Сильный голод давал о себе знать тугими комками, время от время образовывающимися в желудке. Не в силах больше терпеть, Яна позвала Маню, свою прислужницу, что помогла переодеться в домашнее платье. За ужином Волневская оказалась не в пример менее живой и радостной, чем обычно. Она больше возила ложкой по супу, чем ела его, что вызвало неодобрение со стороны Настасьи Афанасьевны. Стараясь не кривить губ в горькой гримасе боли и разочарования, барышня приложила к глазам платок, промокая ещё не выступившие слёзы. — Что стряслось, душа моя? Неужели потеряли кисти? — Обеспокоенно спросила старушка, откладывая столовые приборы. — Нет, дражайшая Настасья Афанасьевна, не в этом дело. — С достоинством ответила барышня, принимаясь всё-таки за суп. — Но вы так бледны. Прогулка не пошла вам на пользу. — Я утомилась. По пути пришлось столько раз карабкаться на холмы и спускаться снова! — Яна решила описать дальний путь до парка, дабы оправдать своё состояние хоть немного в глазах доброй в общем-то хозяйки. — Но разве вы не встретили Ирину Александровну в парке? Сегодня она имела rendez-vous с профессором Марло. Я полагала, встреча могла приободрить вас. — Настасья Афанасьевна по-доброму улыбнулась, зная о нежной привязанности своей воспитанницы к ближайшей подруге. — Нет, мне, увы, не довелось. — Тихо соврала барышня. Ближе к ночи, когда обе уже ложились, в покои хозяйки весело вбежала Маня, неся на вытянутых руках нечто великолепное: василькового цвета шёлковое платье, такое, какое носят взрослые дамы, расшитое жемчугом и золотыми нитями. Оно мнилось таким нежным и воздушным, что, казалось, подуй лёгкий ветерок — растает словно утренний туман под ярким солнцем. К платью прилагалась записка: «Милый друг, прошу меня простить, я была слишком резка с Вами сегодня. Надеюсь, Вы примете в качестве примирительного подарка это платье и составите мне компанию на завтрашнем званом вечере.» Ланиты барышни загорелись точно ягоды рябины под ослепляющим зимним солнцем. О, как она была благодарна! И как легко отошли на второй план обида, ревность и стыд. С каким предвкушением она ждала званого вечера. Ответ Яна решила писать утром, чтобы не наделать ошибок, не поставить кляксу и придумать по-настоящему достойный ответ.

***

Злополучное письмо никак не желало сочиняться. Барышня корпела над ним с самого утра, чуть только рассвело, но слова по-прежнему не шли на ум. Уже и обед прошёл, а на листе бумаги было пусто за исключением первой строчки, в которой тщательным образом было выведено: «Любезная моя Ирина Александровна," не было написано ровным счëтом ничего. Что сказать дальше — девушка затруднялась ответить. Она знала, что должна выразить искреннюю благодарность, подобрать самые красивые и точные слова, не скатываясь в лесть, которую Белорецкая чуяла за версту и высмеивала весьма жёстко. Барышня не услышала, как открылась и закрылась дверь, а звук уверенных, твёрдых шагов заглушил мягкий толстый ковёр. — Что же это Вы, милое дитя, строчите мне ответ? — Яна застыла в том положении, в котором сидела, не смея повернуть головы или оторвать руку от бумаги. Этот голос грезился ей в толпе, указаниям его одного она готова была следовать, что бы он ни говорил. И не было для неё большего удовольствия, чем украдкой наблюдать его обладательницу. — Посмотрим. — О, да, благодетельница перегнулась через плечо юной барышни, задевая рукавом платья плечо, укрытое лишь сорочкой. — И это всё? — Разочарованно спросил голос. В стекле Яна разглядела нечёткое отражение комнаты. Зеркальная Ирина Александровна забавно, точно в шутку, надула губы, неодобрительно покачивая головой. Это вынести страждущее сердце не могло. — Ирина Александровна! Родненькая Вы моя! Нет слов, чтобы передать, как я Вам благодарна! Как мне показать…как выразить… — Забормотала Яна, бросаясь в ноги аристократки, не видя, что та довольна как кошка. Впрочем, эта кошка была настроена поиграть. — Встаньте, голубушка. — Испугавшись, что Волневской придёт в голову осыпать поцелуями обувь, как это часто делают простолюдины, поспешила сказать женщина самым успокаивающим тоном, на который была способна. Яна выполнила распоряжение с охотой и проворством, глядя большими встревоженными глазами на свою зазнобу: не причинила ли снова неудобств? Не вела ли себя неподобающе? Не… — Позвольте помочь Вам одеться к сегодняшнему торжеству. — Предложила Белорецкая, будто разбрасывалась подобными действиями каждый день. Яна замерла в нерешительности. Она было сделала непроизвольный жест рукой, чтобы подозвать Маню, но та сейчас была далеко от комнаты, посему барышне оставалось только смущённо опустить руку и покачать головой. Нет, ей не хотелось, чтобы благодетельница утруждалась, хотя и была не прочь почувствовать каково это: когда вас одевает не служанка, а аристократка, равная вам самой, да ещё такая безупречная, такая… — Но мне было бы так приятно лично облачить Вас и посмотреть, как сядет наряд. Мне бы это доставило такое удовольствие. — Голос женщины опустился, став глубже, опаснее, притягательнее. Всё её существо приняло настолько хищнический вид, что Яночка с тоской подумала, может, те слухи, которые витали вокруг личности Белорецкой — правда? Но вот же она, стоит напротив и совершенно ничего не предпринимает, ждёт, немного отклонив голову на бок. Сложила руки на талии, улыбается так нежно, так… Момент разрушила Маня, влетевшая в покои хозяйки без стука. Ирина Александровна прикрыла глаза с таким видом, будто ей сделалось дурно, Яна лишь опустила глаза в новом приступе стыда. — Маня, зайди попозже. — Скомандовала барышня, сгорая от чувства собственной никчёмности. Только к ней одной слуги не стеснялись вламываться в любой момент, не озаботившись стуком в дверь. Служанка, завидев фигуру Ирины Александровны, перепугалась и сама, ретировавшись, как только представилась такая возможность. Без причитаний. Без нытья. Без единого звука. — Душа моя, Вы так побледнели. Вам нехорошо? Возможно, Вам лучше остаться сегодня дома и полежать? — Заботливо спросила Белорецкая, приближаясь и пытаясь заглянуть Яне в глаза. Та не то, чтобы отпрянула, но невольно сделала крошечный шаг назад, теряя равновесие. Неожиданно сильные руки не дали ей упасть, прижимая к нагретому телом кружеву. Барышня потерялась в ощущениях: щёки невозможно запылали, дыхание сбилось, руки самостоятельно обвились вокруг шеи спасительницы. В эти драгоценные мгновения ей было так хорошо и покойно, хоть сердце и выколачивало невероятный ритм. — Ни в коем случае, Ирина Александровна, я обязана пойти. — Очень убеждённо прошептала девушка на ухо благодетельнице. В этот момент в комнату вошла Настасья Афанасьевна, желавшая поинтересоваться, написала ли воспитанница письмо. Застав не характерную во всех смыслах картину, она пришла в негодование: — Что здесь происходит? — Строго спросила она, будто становясь выше ростом. — Девочка всего-то и хотела поблагодарить меня…лично. — Осторожно отпуская от себя юную подопечную, очень чётко проговорила аристократка, добавив: — Этим вечером ей предстоит блистать. — И речи быть не может! — Возмутилась кроткая и тихая до сих пор старушка. — На таких вечерах и ноги её быть не должно! — Почему это не должно? — Переупрямить принявшую решение дворянку было не так-то просто. — Она уже взрослая, разумная барышня, поэтому и на таких вечерах тоже бывать обязана. Настасья Афанасьевна упёрла руки в боки, всё больше краснея от праведного гнева, точно наседка, охраняющая цыплёнка. А Яна размышляла, каким же должен быть вечер у дражайшей Ирины Александровны, чтобы её туда не желали пускать. Неужели, один из тех вечеров, о которых так много говорили в обществе? Волневская снова ощутила кровь, приливающую к лицу. Она и сама не была уверена, рада приглашению или нет, но готова была сделать всё, всё, что пожелает Белорецкая. И, если она хочет Яну на этом вечере, значит, получит в полной мере. Без остатка. — Я вернусь за Вами, дружочек. — Пообещала аристократка, беря Настасью Афанасьевну под руку и направляясь к выходу из комнаты, дабы продолжить спор там, где неподобающие дамам их положения крики не достигнут ушей юного существа. И Ирина Александровна намеревалась победить в жарком споре. *** — Вы всё ещё не одеты? — С упрëком в голосе спросила Белорецкая, появляясь в комнате девушки с видом абсолютной победительницы. Это значило, вечер всë же состоится, и полтора часа споров не прошли даром. Яна подскочила на стуле. От нечего делать она начала сочинять историю. Одну из тех глупых фантазий, которые обычно клубились в голове девушки, когда она думала о своей благодетельнице, которая давала всë, ничего не прося взамен. Не смотря на все старания, пальцы девушки оказались местами вымазаны чернилами. — Я сей же момент обернусь! — Пообещала Яна, убегая вымыть руки, оставив листы бумаги сохнуть на столе. Аристократка же прошла к столу и бросила взгляд на записи. Некоторые моменты показались ей весьма забавными… И очень даже исполнимыми. Хоть имена и были другими, женщина безошибочно узнала в действующих лицах пьесы и себя, и этот прекрасный, свежий цветок. К тому моменту, как Волневская появилась вновь, Ирина Александровна уже успела вытащить из сундука исподнее и спокойно ожидала возвращения подопечной. Увидев свой корсет в чужих руках, Яна сглотнула ком напряжения, мгновенно образовавшийся в горле. — Ну что же Вы, дружочек? — Белорецкая игриво поманила девушку к себе. Та послушно подошла, встала к женщине спиной, приподняв руки. Впервые корсет ложился так правильно и так удобно. Казалось, даже шнуровка сегодня затягивалась не так, как всегда. — Вы же скажете мне, если станет слишком туго, верно? — Спросила Ирина Александровна, с силой дëргая за шнурки. Яна не ответила, пытаясь отдышаться, что казалось невозможным, так туго легла шнуровка. Девушка хотела было сказать, что можно и слабее, но женщина уже завязывала конструкцию, и Волневская стушевалась. Она пыталась дышать нормально, что получалось с трудом. В бессилии девушка ухватилась за столб кровати, прислонившись к нему лбом. Тем временем на талии уже закрепляли нижнюю юбку: газовую и прозрачную, которая была призвана создать объëм при кружении. Передвинувшись чуть ближе к окну, надеясь открыть его, чтобы дать доступ воздуху, Яна почувствовала лëгкое головокружение, у неë потемнело в глазах. Дышать она решительно не могла. — Что, голубушка? Вам худо? Открыть окно? — Белорецкая наблюдала за реакцией подопечной с явным беспокойством. — Корсет. — Прошептала девушка, силясь достать до шнурков и развязать их. Женщина проворно развязала собственные узлы и ослабила шнуровку, лицезрея облегчение на лице подопечной. — Я бы с удовольствием позволила Вам идти без этого пыточного устройства, но сегодняшний вечер предполагает его наличие. — Проведя тыльной стороной ладони по девичьей щеке проворковала женщина, снова немного затягивая корсет и надëжно его фиксируя. — Да, ма… — Юная барышня замолкла, испугавшись слова, которое чуть не сорвалось с еë губ. Слово, которое она так хотела бы произнести, которое в своих мыслях она часто обращала к Белорецкой, которое дразнило своей простотой и вместе с тем недоступностью, но которое было запрещено произносить вслух. — Вы начали что-то говорить? — Одна рука женщины обвилась вокруг тонкой девичьей талии, а дыхание стало жарко щекотать белую открытую шею. Другая же рука нежно, почти невесомо опустилась на хрупкое плечо, касаясь его кончиками подушечек пальцев, что вызвало мурашки по всему телу девушки. — Ма… Маман. — Девушка резко развернулась, касаясь лбом ключиц женщины и прижимаясь к ней всем своим существом. Она понимала, что всë это неправильно, неестественно, что так не должно быть, что любовь не должна быть такой. Особенно если хочешь видеть в ком-то фигуру, которая будет о тебе заботиться. Белорецкая шумно выдохнула, будто от удивления, рассеянно запуская пальцы в распущенные волосы подопечной. Хотела ли она таких отношений? Всë оказалось немного более запутанным, чем выглядело со стороны. В любом случае, бедная девочка так страдала в этом доме, одинокая. И все учителя на свете не могли развеять еë тревог так, как могла одна готовая почти на всë ради неë аристократка. — Если Вам будет так угодно, дружочек, я готова быть для Вас кем пожелаете. — Проговорила она медленно, осознавая, что даже в самых смелых фантазиях не могла надеяться на то, что получила в настоящем. Каждый раз, надевая новый предмет многослойного платья на подопечную, аристократка про себя усмехалась. Птица сама летела в клетку, не ведая опасности. Наблюдая за тем, как крутится Яна перед зеркалом, как восторженно горят еë глаза, как счастливо она улыбается своему отражению, Белорецкая испытывает странную нежность, отмечая для себя необычность сложившейся ситуации. Конечно, естественно, всенепременно, она будет звездой этого вечера. — Могу я рассчитывать, что на публике Вы не оплошаете, вслух и не к месту произнеся то слово, что звучит для меня музыкой из Ваших уст? — Поинтересовалась аристократка, заставляя Волневскую сделать лишний оборот, дабы в полной мере насладиться видом счастливой и наивной барышни, которой так шëл этот стилизованно-"взрослый» наряд. Прикрыв спину девушки лëгким плащом, Белорецкая заколола его серебряной брошью чуть под ключицами девушки, которая активно кивала, соглашаясь со своей благодетельницей. — Вот и славно. Позвольте сопроводить Вас до экипажа. — Торопиться было некуда, при желании можно было бы ещë выпить чаю, подававшемуся в этот час на веранде имения, но аристократка торопилась: ей ещë следовало ввести подопечную в курс дела и ознакомить с ролью, уготованной ей на вечер. Настасья Афанасьевна задержала воспитанницу, излучающую восторг, в своих объятиях, чтобы предупредить: — Остерегайтесь Ирины Александровны, душенька. *** Всерьëз слова любящей старушки Яночка не восприняла. В конце концов, барышня и раньше посещала мероприятия подобного уровня. И кружилась в танцах с молодыми людьми. И даже без сопровождения. И Ирина Александровна лично доставляла юную особу домой в своей повозке, хоть ей и было не по пути. Угрозы в милых чертах Яночка не видела в упор. По прибытии в имение Белорецкая изменилась: еë черты стали острее, резче, она будто занервничала. Проведя быструю, поверхностную экскурсию по особняку, она оставила недоумевающую барышню в гордом одиночестве, бросив мимолëтное: «Развлекайтесь». От домашней, милой и заинтересованной, привычной девушке дворянки не осталось и следа. Не зная, чем занять руки, барышня уселась в кресле, поражаясь полному отсутствию слуг. Кое-какие закуски стояли на столе, как и шампанское. Юной барышне не позволяли прикасаться к горячительным напиткам, говоря, что в таком возрасте это не возбраняется только особам весьма вызывающего, а порой откровенно непристойного поведения, тех самых, со стыдливых карточек, что неосмотрительные кавалеры разглядывают украдкой, когда думают, что их не видят. Искушение было так велико… Лишь протяни руку, сожми в нетерпеливых пальцах прохладный бокал, испей манящей жидкости и испытай на себе действие напитка. Девушка облизывает губы, но не решается нарушить запрет, с тоской глядя на весёлые пузырьки, поднимающиеся по тонким стеклянным стенкам. Начинают собираться первые гости. По двое, по трое в комнату входят разодетые дамы и кавалеры. В противоположном конце зала образуется кружок из дам, что шутят, обмениваются новостями, обсуждают жарким полушëпотом неприличные сплетни. Впрочем, глазами барышня встречается с другой одинокой фигурой, что стоит за спинкой одного из удобных мягких кресел, на котором восседает строгого вида дама в строгом же классическом платье. В руке она сжимает крепкую и тяжëлую на вид трость, сидя с абсолютно прямой спиной. Вид этой дамы вызывает у Яны неприятное волнение и самый настоящий страх. Гости проходят мимо, угощаются, ходят по залу с полными бокалами, беседуют. Девушка чувствует себя одинокой, неприкаянной и отверженной. — Почему бы Вам не спуститься на кухню, не принести напитков и не предложить гостям? — Шепчет на ухо голос, чужая рука сжимает плечо и исчезает. Яна покорно спускается, как во сне берëт один из тяжëлых подносов и, стараясь не расплескать содержимое, очень медленно поднимается обратно по лестнице. Ей очень хочется быть хорошей, чтобы еë заметили, чтобы похвалили, возможно, наградили. Гости не обращают на барышню ровным счётом никакого внимания. Берут полные бокалы, ставят свои пустые, смотрят сквозь Волневскую, будто она — пустое место. Служанка. Даже красивое платье больше не спасает ситуацию. И, хотя Яночка видит других таких же девушек, некоторым из которых намного хуже, ведь они носятся с закусками, это добавляет неуверенности. Нечаянно задев кого-то локтем, девушка чуть не роняет поднос, получая звонкую пощëчину. Еë личико тут же кривится в болезненной гримасе, хочется броситься вон, она уже не слышит, что говорит противный грубый голос той самой дамы с тростью. Обожжённая щека горит, нос закладывает, словно из него вот-вот польётся кровь. Нет, такого позора девушка не чувствовала ещё никогда. Бывало, расшалившуюся её пороли, но не на глазах у публики. Оттого сердце было готово разорваться на множество мельчайших кусочков. Спиной юное создание чувствует тепло чужого тела. Белорецкая кладëт руки ей на плечи, от чего становится уже легче. — Звание не даëт Вам права бить мою протеже. — Заявляет аристократка спокойным тоном, смотря в глаза жестокой и надменной графини. — Так держите еë подальше от приличного общества, — парирует та, собираясь отвернуться и продолжить прерванный с кем-то разговор. — Так не пойдëт, если Вы собираетесь и дальше оставаться в этом гостеприимном доме. — Продолжала настаивать женщина, помогая подопечной поставить поднос на низкий столик. Между влиятельными особами быстро стало нарастать напряжение. — Ради бога, Ирина Александровна! — Воскликнула в сердцах графиня, покидая комнату и увлекая за собой одну из тех юных особ, что прислуживали на празднике. Извиняться перед безродной малявкой женщина отказалась бы при любых условиях. За графиней дом покинуло ещё несколько особ, впрочем, Белорецкая ни капли не огорчилась, тем более, её ждала более важная миссия. — Что ж… Нам остаётся лишь выпить, не правда ли, друг мой? — Женщина вручила Яне бокал, подняв при этом собственный. Девушка впервые пробовала столь дорогой и изысканный алкоголь. Мелкие пузырьки сразу бросились в нос, неприятно щекоча его изнутри. Барышня скривилась, но не закашлялась, после чего весьма некультурно осушила бокал до дна, вызывая удивление у своей благодетельницы. — Этак Вы с непривычки здорово себе навредите. — Заметила та, наблюдая как тонкая рука тянется к другому бокалу. У самой ножки ладонь замерла, словно спрашивая позволения. — Вы же не заставите меня прибегать к крайним мерам и бить Вас по рукам? — На всякий случай предупреждающе накрывая бокал, поинтересовалась Белорецкая, возвышаясь над Яной. Та покачала головой, в чëм тут же раскаялась: нарастающая духота, волнение и выпитый слишком быстро с непривычки напиток сделали своë дело. У барышни закружилась голова, ей стало дурно, но сознаться в этом напрямую она не захотела. К тому же, еë стало клонить в сон, но была ли закончена игра? Выполнила ли она свою роль? — Да Вы совсем зачахли, дружочек. Пойдёмте, присядем ненадолго. — Заметив потускневший взгляд и нездоровый румянец на девичьем лице, предложила Ирина Александровна, устраивая ладонь одной руки на тонкой талии и провожая протеже на свободный диванчик. — Я так устала, ма… Мадам. — Быстро исправилась Яна, даже в таком состоянии помня, что она обещала. Мутный взгляд бесцельно блуждал по зале, в которой явно происходило что-то странное и неправильное, но неясное сознание не могло ухватить всех деталей и сложить в единое целое. — Потерпите ещë совсем немного, и я провожу Вас туда, где никто не подумает нарушить Ваш покой. — Пообещала хозяйка вечера, на время оставляя девушку в гордом одиночестве. Будучи по натуре любопытной, Яна продолжала тайком разглядывать людей, обстановку, не в пример богаче и роскошней, чем та, в которой она жила, пока одна деталь не всполошила разум барышни: две дамы поодаль держались за руки! Вероятно, в другом случае Волневская списала бы это на разыгравшееся воображение или, может быть, даже какое-то недоразумение, глупую игру, но затем одна из них приблизилась к другой и поцеловала в щëку! Это Яна хотела всем сердцем списать на дружескую благодарность, может быть, приветствие, в конце концов, простое выражение привязанности, пока эта самая дама не начала двигаться дальше, к мочке уха, самым непристойным образом! Так вот почему Настасья Афанасьевна была так против присутствия здесь Яны. Волневская покрепче зажмурила глаза, силясь скорее забыть всë, что увидела, списать на действие оказавшегося слишком крепким напитка, да на всë, что угодно, лишь бы не признавать, что она видела именно то, что так услужливо выцепили глаза. — Вы совсем одна? — Спросил незнакомый голос, и Яна почувствовала как кто-то садится рядом. — Нет, Ирина Александровна обещала скоро быть. — Выпалила девушка, стараясь не поддаться искушению открыть глаза и посмотреть, кто же к ней обращается. Однако вместо ожидаемого ответа она почувствовала слишком уж раскованное прикосновение к лифу платья. С еë губ готов был сорваться возмущëнный возглас, когда родной голос произнëс: — Руки прочь! Это юное создание здесь со мной в качестве особой гостьи. — Две руки потянули девушку вверх, помогая оторваться от дивана. — Позвольте заметить, что хорошим следовало бы делиться. — Возразила некая дама, судя по звукам, открывая веер. — Тогда что бы осталось от этого самого хорошего? — Парировала Белорецкая, привлекая девушку к себе, чуть не вжимая в собственное тело. Оказавшись в знакомых руках, Яна приоткрыла глаза, оборачиваясь к той парочке в углу, надеясь, что это всё же было недоразумение. — Ну-ну, голубушка, давайте не будем мешать возлюбленным. — Белорецкая мягко потянула девушку с собой наверх. Яна совсем растерялась, не зная теперь, что и думать. Ей хотелось отправиться домой, в свою тихую и безопасную комнату, где Маня уже приготовила бы постель, отужинать и лечь, не думая ни о чëм. Вместо этого, чувствуя головокружение, она шла за той, что исполняла каждую еë прихоть, всë ещë желая нравиться. Оказавшись в опочивальне хозяйки, девушка робко встала среди комнаты, не зная, что следует делать дальше. — Здесь Вам будет покойнее, дружочек. Ох уж эти нравы, на минуту нельзя оставить Вас одну. — Женщина расположилась на скамеечке напротив трюмо, выжидательно смотря на девушку через зеркало. — Но… Разве мне не следует вернуться на праздник и помочь Вашим гостям сполна оценить его? — Не совсем понимая, что говорит, произнесла Яна, чуть не трепеща. — Нет. Вы были прелестны в этой роли, но у меня совсем другие планы. — Белорецкая улыбнулась, разглаживая безупречное платье на коленях. И так захотелось Волневской почувствовать себя любимой, желанной, ласкаемой, что она готова была броситься в ноги своей благодетельницы, плакать у еë ног, обещать что угодно, только бы не расставаться больше. — Что же Вы стоите потерянная? Подойдите, садитесь рядом, здесь хватит места для нас обеих. — Аристократка похлопала по краешку скамейки рядом с собой. И Яна подбежала, боясь, что еë личное божество передумает, заняла предложенное место и счастливо склонила голову на женское плечо, мечтая о большем, но боясь признаться в этом даже себе. — Маман, что же Вы так холодны со мной? Неужто я не оправдала Ваших ожиданий? Неужели снова прогневила Вас неосторожным действом или словом? — Умоляюще спросила Яна, осторожно обвивая руки вокруг женской талии. — Всему своë время, дружочек. — Жаркая волна прокатилась по телу Белорецкой. Из уст этой милой очаровательной барышни это слово звучало так робко, неловко, но вместе с тем так страстно. Яна была такой послушной, так желала услужить в лучшем виде. Женщина подняла лицо юного создания за подбородок, провела большим пальцем по тëплым нежным губам, даря ласковую улыбку, погладила мягкую щëчку, провела самыми кончиками пальцев по шее. Всë это девушка принимала со спокойным любопытством. Доселе ещë никто, даже кавалеры, не видел в ней то, что так настойчиво выделяла Белорецкая. — Доставьте мне удовольствие, сядьте ко мне на колени. — Приказала аристократка, хоть это звучало как приглашение. Девушка было хотела устроиться боком, как если бы решила кататься на лошади, но женские руки решительно остановили еë, разворачивая лицом к лицу. Поняв намëк, Волневская зарделась. Как только еë бëдра оказались по сторонам от чужого тела, Яна обнаружила себя крепко прижатой к Ирине Александровне, чьи ловкие пальцы избавили девушку от верхнего слоя платья. Той сразу стало холодно и неуютно, так что тëплые ладони сразу успокаивающе прошлись по всему еë телу. Каждое прикосновение дарило удивительное спокойствие. От удовольствия Яна время от времени запрокидывала голову, открывая женщине великолепный вид на шею и грудь в корсете. Когда первый, осторожный, влажный поцелуй остался следом помады на белой коже, девушка вздрогнула. Ей впервые стало страшно, она даже вспомнила предупреждение Настасьи Афанасьевны, но внимательные руки не допускали зла, и Ирина Александровна промурлыкала низким тоном: — Мы сей же час остановимся, ежели Вы почувствуете что-то неприятное. После чего новый поцелуй настиг ключицу. Влажный мягкий язык рисовал затейливые фигуры самым кончиком, вызывая новые волны мурашек по телу Волневской. Девушка даже не почувствовала, как корсет развязывают и он падает куда-то на пол. Проворный быстрый язык спустился ниже, обводя несколько раз сосок, прежде чем взять его мягкими губами. От новых ощущений девушка выгибалась как будто в танце, положив ладони на женские плечи. — М-м! Ма… — Возглас замер на полувдохе. Одна рука Белорецкой свободна гуляла по бедру юной барышни, сминая панталоны и вновь их разглаживала, пока не проникла под тонкую ткань, на ощупь находя очень горячую выступающую точку и осторожно еë сжимая. — Вам придëтся умолять меня продолжить, дружочек. — Усмехнулась Белорецкая в грудь девушки, нарочно дразня и убирая пальцы, мокрые от соков вожделения. — Молю Вас, не останавливайтесь. — Девушка ëрзала на чужих коленях, распаляясь всë больше, за что получила несильный, но весомый шлепок. — Вам придëтся просить лучше. — Оставляя дорожки поцелуев, сказала Ирина Александровна, оглаживая девичьи бëдра. Яночка попыталась вырваться из рук, но сильные руки ей не позволили. Наконец, она догадалась склонить лицо, пылающее стыдом и желанием, к лицу аристократки и неловко коснулась губами чужих губ, сразу утопая в их мягкости и тепле. Белорецкая оказалась требовательной, кусая чужие губы, проникая в чуть приоткрытые губы, сравыя всë новые и новые поцелуи с доселе не тронутых губ, слушая стоны как музыку. В какой-то момент Белорецкая встала, крепко держа девушку, чтобы тут же бросить еë на кровать, в мгновение срывая юбки, нещадно раздирая тонкую ткань и сдëргивая панталоны в нетерпении. Немного очнувшаяся, Яна попыталась стыдливо прикрыться руками, накрепко сдвигая ноги. Она вдруг осознала весь ужас своего положения: обнажëнная в чужой женской постели, единственный наряд порван, как ехать домой — не понятно, час поздний. И что подумает милая Настасья Афанасьевна? — Вы дрожите, дружочек, озябли? — Ирина Александровна, до этого момента нависавшая над девушкой с хищным выражением лица, вдруг легла рядом на бок, подпирая голову согнутой в локте рукой и накрыла девушку покрывалом, успокаивающе гладя по лицу. — Я страшусь. — Призналась девушка, с обожанием глядя в глаза аристократки, постепенно приходя в себя. Конечно, милая Ирина Александровна не способна на все эти ужасные вещи, которые о ней говорят. Напротив, это злой вымысел, дабы оклеветать честную и порядочную женщину, которая с такой любовью целует Янин лоб, так осторожно убирает волосы с лица, лаская. — Что же так Вас пугает? — Оглаживая тело сквозь покрывало, интересуется Белорецкая, улыбась, будто не она недавно так страстно целовала эти припухшие губы. — Вы. — Признаëтся Волневская, заливаясь краской. — Ой ли. — Смеëтся аристократка, вновь приближая свои губы к девичьим и целуя совсем легко. И девушка вновь поддаëтся, забывая обо всëм. Постепенно она оказывается вновь совершенно обнажëнной, в смущении закрывая глаза рукой, но не противится ласкам, чувствуя весьма приятное напряжение в низу живота. Белорецкая не торопится, прокладывая дорожки из поцелуев от груди до пупка, сминает грудь, вслушиваясь в негромкие, но такие чувственные стоны. Она и сама ощущает жаркие страстные волны, сплетающиеся в тугой клубок, сходящиеся в одной точке, но это не играет для неë никакой роли. Главное — то юное тело, что сейчас распростëрто перед ней, тонкие пальцы, неистово сжимающие ткань. От одного только вида у Белорецкой текут слюнки, и она сдаëтся окончательно, проводя руками по внутренней стороне нежного молочно-белого бедра, а мгновение спустя впивается губами в небольшой бугорок, проводит языком по промежности, ощущая солоноватый привкус страсти и срывая полный страсти и наслаждения стон-крик с губ Яны, что так легко подаëтся навстречу, словно приглашая проникнуть ещë глубже, дотронуться ещë более непристойно. И Белорецкая награждает свою девочку, всë активнее и вместе с тем нежнее воздействуя на клитор и половые губы. Волневскую накрывает волна, и она опадает на простыни без сил. Как оказалось, сладкая пытка на этом не закончилась. Ирина Александровна, тщательно убрав все следы недавнего преступления всë так же, языком, подняла перепачканное лицо к своей юной возлюбленной, которая немедленно впилась в женские губы, на сей раз по-другому, настойчиво, жадно, будто мечтая напиться. Вкус собственной смазки смешивался со вкусом губ самой аристократки, что доводило девушку до исступления. Тем сильнее она удивилась, когда на смену желанным губам вдруг пришëл палец. С некоторым недоумением Яна осторожно обхватила его, глубже втягивая в рот, обильно смачивая слюной. — Какая Вы славная, послушная девочка. — Похвалила Белорецкая, на несколько мгновений убирая палец, чтобы только удобнее устроить девушку на своих коленях. Нежные соски неприятно тëрлись о жëсткий лиф чужого платья, но девушка не смела жаловаться, лишь время от времени морща носик. Она чувствовала ком желания, снова образующийся так низко и хотела, чтобы маман была довольна, чтобы позволила… Чтобы помогла облегчить это чувство. — Вы знаете, что сейчас произойдëт? — Учитво поинтересовалась Ирина Александровна, лаская там, где девушке этого хотелось больше всего. Просвещать юную особу ей не особо хотелось, поэтому она надеялась, что любопытная Яночка совала свой носик в запретную литературу точно так же, как в непристойные стихи на мëртвых языках, которые Белорецкая так настойчиво укладывала на виду, когда посещала имение Настасьи Афанасьевны. — Да, маман. — Тихо ответила девушка, ресницы которой трепетали. — Вы этого хотите, дружочек? — Быть бесчестной, как тысячи мужланов, что бродили по свету в поисках глупенькой наивной юной девушки, она не собиралась. Но и надеяться на честный ответ от неискушëнной, мало балованной барышни она тоже не ждала. — Да, маман. — Повторила девушка уверенно, держась за женские плечи как хватается утопающий за траву, что растëт на крутом берегу. — Не пожалейте об этом, голубушка. — Предупредила Белорецкая, не отступающая от своих принципов. На протяжении стольких лет она сознательно притягивала к себе эту милую, очаровательную, добрую, тихую барышню. Теперь, когда результаты трудов окупились, она едва могла поверить своему счастью. И не жаль было запачканного платья, не жаль разбитого в суматохе флакона с дорогими французскими духами. Не жаль даже порванной неожиданно сильными девичьими руками фамильной цепочки. Белорецкая продолжала до тех пор, пока обессиленная Яна не взмолилась о пощаде. — Теперь, дружочек, когда вы безраздельно принадлежите мне, я не вижу причины, по которой Вы не могли бы сменить Вашу скучную комнату у Настасьи Афанасьевны на мой дом. — Обнимая через одеяло засыпающую, ещë не осознавшую ничего девушку, произнесла Белорецкая, довольно вздыхая. — Но… Как же молва? — А что молва? Богатая вдова берëт на себя воспитание бедной сиротки, давая ей всë самое лучшее. — Целуя тëплую розовую щëку промурлыкала Ирина Александровна. — А… — Послушайте, дружочек, мне важно только Ваше желание. Всë остальное позвольте мне взять на себя. Яна пробормотала что-то в знак согласия, очень уж ей хотелось спать.

***

Двумя месяцами позже Волневская сидела в постели в своей новой комнате. Ей совершенно не хотелось вставать: с того памятного вечера Ирина Александровна будто охладела к воспитаннице в единое мгновение. Ни ласкового слова, ни одобрительного взгляда не удостаивалась более расстроенная Яна, которая тем сильнее старалась понравиться, чем холоднее и отстранëннее вела себя аристократка. Что только ни делала девушка: учила целые поэмы наизусть, рисовала самые тонкие, самые воздушные, самые живые акварели, но Белорецкая оставалась отчуждëнной. Когда же в порыве тоски Яна спрашивала, что произошло, почему возлюбленная Ирина Александровна больше не приласкает ни словом, ни жестом, та отвечала отвлечëнное: — Пустое, дружочек. У Вас разыгралось воображение. И только это слово оставалось напоминанием глубокой привязанности. Этим утром Волневская решила ни за что не подниматься с постели, даже если Дуся будет угрожать поркой. Вместо ежеутренних упражнений в музицировании (кто бы знал, насколько Яна их терпеть не может) на клавесине, она укрылась с головой одеялом и представила себе, как Ирина Александровна зайдëт, спросит, в чëм причина и, наконец, обратит внимание на наличие в доме особы, которую сама же и выбрала! Шло время, а никто не шëл. Яна даже проголодалась, решив всë-таки уступить в этот раз, встать и выйти к завтраку, но дверь открылась, после чего закрылась, в замке повернулся ключ. Испугавшись, что еë заперли, Волневская откинула одеяло, с ужасом во взгляде обернувшись на дверь. — Что с Вами, дружочек? Вам нездоровится? — Белорецкая подошла и присела на край постели, вглядываясь в лицо девушки, залитое стыдливым румянцем. — Нездоровится. — Подтвердила она, всхлипывая. Видеть женщину так близко было настоящим счастьем для неë, таким недосягаемым и таким желанным. — Что же это? — Встревоженная, Ирина Александровна приблизилась, целуя девушку в лоб, привлекая к себе. — Лëгкий жар, возможно. — С сомнением произнесла женщина, гладя подопечную по голове. — Но мне дурно, дурно! — Капризно заканючила Яна, рыдая в женскую шею. — Кажется, я знаю, как помочь горю. — Проводя по тонкой спине успокоительные круги руками, негромко сказала женщина, целуя девушку в висок. Та не ответила, обречëнно обмякнув на таком крепком и надëжном плече. — Сейчас Вы, дружочек, спуститесь к завтраку, напишете акварель, а вечером получите награду за старания. — Правильно угадав причину недомогания, пообещала Белорецкая. — И никакого клавесина? — С надеждой спросила Волневская, всхлипывая всë реже. Она не видела, как Ирина Александровна закрывает глаза и считает до десяти, прежде чем ответить благожелательно: — И никакого клавесина. Обнадëженная и успокоенная, даже немного повеселевшая, под руку с женщиной, Яна спустилась к завтраку.