Сонеты и кантаты

Я сижу перед чëртовым фоно и пытаюсь играть. У меня не получается, и я чувствую как по щекам катятся горькие слëзы отчаяния. Будь ты здесь, сказала бы, что надо успокоить дыхание, сосчитать до 10, почувствовать себя комфортно и лишь после этого ставить пальцы на клавиши. Непослушные пальцы на идеальные клавиши. Я стараюсь, правда, почти до одурения играю одно и то же, снова и снова, до тех пор, пока мозг не отказывается вспоминать, что там вообще было. Мизинец проскакивает мимо «ре», нужного звука не получается, а я продолжаю, будто так и было задумано. Нет, конечно, всë это блажь, я никогда не буду играть как ты. Я всего лишь неуклюжая любительница. Меньше, чем любительница, когда ты взялась учить меня, я не умела совершенно ничего. Эта кантата… Ты играла еë так замечательно, настолько виртуозно. Твои пальцы порхали над белыми, целовали чëрные, и вся эта череда звуков вдруг обретала смысл. Иногда ты вдруг говорила: «Милая, спой еë для меня», и я пела. Хоть что-то у меня получалось. Когда-то давно, когда я ещë не была с тобой, не знала тебя, я пела много: на улице, в хоре, дома, везде. Поэтому петь для тебя эти простые ноты было так легко и приятно. Ах, как чудесно ты улыбалась! И как тебе удавалось продолжать играть, при этом смотря на меня? Я прерываю игру, погружаясь в воспоминания.

***

Из окна двухэтажного здания доносится приятная музыка. Кто-то играет на фортепиано, и я знаю, что готова разливать этот звук по бутылкам и время от времени доставать, чтобы любоваться. Исполнение классической музыки может быть весьма разным, и я знаю это, потому что часто слушаю и сравниваю. Я слышала профессионалов, которые не вкладывают ни грамма души в то, что играют. И новичков, которые так усердно занимаются, что какофония постепенно перестаëт казаться настолько душераздирающей. И я слышала очень увлечëнных людей, которые исполняли одно и то же страсно, медленно, порывисто, с обожанием, с огнëм во взгляде. Но то, что я услышала в тот день, ни в какое сравнение не шло ни с одним из них. Ради любопытства я обошла здание кругом, увидев большую вывеску на цепочке: «Сегодня с 10 до 19 часов проводится обучение всех желающих игре на фортепиано. Пол и возраст не важен. Занятие бесплатно.» Я не знаю, что дëрнуло меня в тот момент пойти и постучать в дверь, прервав божественные звуки, но в одно мгновение музыка смолкла, и я постучала снова. Пока я ждала, практически могла чувствовать, как внутри дома начинается шевеление. Звук был необычный, словно на самом деле помещение стояло пустым, настолько гулко раздавались шаги за дверью, когда к ней подошли с другой стороны. Я подумала, что поступаю очень глупо, ведь при такой чудесной игре наверняка сюда уже набились толпы желающих, и я только помешаю. Хотела уже развернуться и уйти, когда с протяжным скрипом старая дубовая дверь всë-таки открылась, являя мне существо совершенно эфемерное: тонкий стан, чуть загорелая гладкая кожа, пышные волосы, собранные в пучок, большие васильковые глаза, смотрящие на мир немного наивно, по-детски. Я ощутила себя недостойной почти сразу. Особа была одета в идеально белую блузку с оборками на шее и рукавах и классические брюки. Я в своих потрëпанных джинсах с модными, но естественными дырками и мешковатой футболке почувствовала себя отбросом. К тому же, волосы мои как всегда были растрëпаны, будто я только что оторвалась от подушки. Чëрт. Что меня вообще дëрнуло зайти в такой благополучный и красивый район. Я не могла и слова сказать, хотя вообще-то не испытываю трудностей при знакомстве. Да и вообще никогда не упускаю возможностей острить и перчить, если уж мне доводится побеседовать с кем-то, кроме кота. Я почувствовала как щëки заливаются румянцем. Приличное время молчания уже закончилось, и теперь мы просто разглядывали друг друга, пока девушка не спросила: — Вы на занятие? — При этом она склонила голову немного набок, словно пытаясь рассмотреть ту самую вывеску на цепочке, которая теперь покачивалась на ветру. Я облегчëнно кивнула. Ну вот, не придëтся теперь объясняться. И даже есть целая куча времени на всякие глупости. Ну, то есть, наоборот, мне есть чем заняться в свободное время. Какой же радостью просияло еë лицо, когда я повторяла движение головой подобно болванчику. Улыбка посадила ямочку на еë левую щëку, что сделало еë ещë более миловидной. И, если раньше я просто почитала за большую удачу встретить кого-то вроде неë, теперь же я знала точно, что без памяти влюбилась. Да, просто вот так, как самая настоящая идиотка. Втюрилась в одну картинку, не зная, что скрывается за фасадом. Мы прошли внутрь, и она закрыла дверь дополнительно на цепочку. Несмотря на то, что само здание изнутри оказалось не очень большим, наши шаги отдавались гулким эхом по мраморному полу. Здесь, наверное, было бы здорово танцевать чечëтку. Я бы хотела, но не умею. Впрочем, об этом думать долго не пришлось: как только закончился холл, мы зашли в самую уютную комнату на планете, к которой я сразу прикипела душой. Там пол был уже деревянным, покрытым толстым пушистым ковром, так что перед входом я скинула ботинки, погружая стопы в мягкость ворса с тайным наслаждением. Кроме фортепиано по середине комнаты, здесь так же находился маленький буфет, два книжных шкафа и даже небольшой диванчик. Стены в персиковых тонах оказались украшены картинами маринистов, портретами композиторов и рисунками чьей-то нетвëрдой руки. — Я так рада, что вы пришли! — Воскликнула в совершенном восторге моя новая знакомая. Тогда я ещë не знала, что чувства завладевают ей всерьëз и надолго. И что этот восторг будет встречать меня следующие две недели. — Было так глупо взять и устроить занятие среди рабочей недели, верно? — Она широко улыбалась, а я смотрела на неё как баран. Не могла с собой ничего поделать: еë жесты, мимика, еë голос меня завораживали. — Наверное. — Наконец выдавила я из себя хриплым карканьем. Сама я вот уже две недели как была уволена и усиленно искала новую работу, которая приносила бы не только деньги, но и минимальное удовольствие. И сегодня я шлялась по городу, чтобы не натыкаться в квартире на предков, с которыми жила до сих пор, ибо ничего иного позволить себе не могла. А мои предки — те ещë пиявки. Как присосутся со своими наставлениями и советами. Негоже, короче, девке в 24 жить с теми, кто эти самые 24 года еë пытался воспитывать. Сейчас всë это задвигается на четвëртый план, потому что я сижу рядом с божеством и стараюсь заставить сердце стучать менее громко. — Ну что, приступим? — Боже, когда твои пальцы касаются моих, когда ты смотришь на меня так заинтересованно, я таю от блаженства. Я слушаю с абсолютным удовольствием всë, что ты рассказываешь. Скрипичные ключи превращаются в прекрасные кареты, яблоки разлетаются миллионами капелек-нот, и мне так хорошо. Ты усаживаешь меня за инструмент, чтобы «дать почувствовать», ставишь мои пальцы, разворачиваешь плечи уверенными, сильными движениями. Я чувствую как в области шеи что-то защемляет, но терплю. Уже сегодня я играю гаммы, пусть нелепо и криво, пусть сбиваюсь, потому что ставлю не те пальцы совсем не туда, зато это вызывает на твоëм лице улыбку. Ты так здорово смеëшься! Я знаю, это не надо мной, это так… Когда занятие подходит к концу, я не верю, что всë завершится вот так. Моë дыхание сбилось от усердия. Я хочу ещë, пусть это длится вечно! Но ты выглядишь усталой, хоть и счастливой. Мне страшно встать из-за инструмента. Если я сейчас выйду, я уже никогда не вернусь и никогда тебя не узнаю. Я так не хочу. Наконец, видя мои метания, ты спрашиваешь: — Не желаете выпить со мной чаю? Вряд ли кто-то ещë сегодня решит заглянуть. Думая о том, как поразительно ты права, Я киваю много раз подряд, вкладывая в это всю энергию и решимость. Мы перемещаемся на кухню, этакое небольшое помещение, где места хватает как раз на двоих. Ты ставишь чайник, достаëшь чашки. О, что это за чашки! Тончайший расписной фарфор в белых и голубых тонах, наверное, стоит целое состояние. Такого ароматного чаю я ещë не пила нигде и никогда, хотя родители в своë время свозили меня и в Англию, и в Индию, и в чëртов Китай. Но такой богатый, насыщенный вкус и сногсшибательный аромат я чувствую впервые. От удовольствия глаза закрываются сами собой, так что я не вижу как радушная хозяйка достаëт из духовки бисквит, но чувствую лëгкий дразнящий аромат лимона и масла, а через несколько мгновений воздушное кушанье тонкими ломтиками появляется передо мной на блюдечке. Боюсь, я являю миру всю свою невежественность, когда хватаю их руками и запихиваю в рот, почти не жуя. Но сегодня я ещё не завтракала, убежала, как только проснулась. Отсюда и выбор одежды, и вешний вид. — Эфо бошефенно! — Сообщаю я, почти не размыкая губ. Мне правда вкусно и немного плевать на приличия. — Я рада, что Вам нравится. — В этом розовом фартуке ты выглядишь ещё более привлекательно, хотя мне казалось, что дальше некуда. Ох, какой же это был чудесный день. Мы обменялись номерами, и я спросила в крайней степени смущения: — Это…можно я приду ещё позаниматься? Только не могу платить, я сейчас немного на мели, но как найду работу…- Мне правда хочется завалить тебя розами и конфетами, плюшевыми медведями в сердечках и всякими другими стереотипными вещами. Но просить у родителей я больше не намерена. Я заработаю на всё сама. Ты неодобрительно цокаешь языком, прежде чем сказать лукавым тоном: — Вы думаете, я объявление ради заработка повесила? Знаете, как скучно бывает долгими зимними вечерами в этом дворце в одиночестве? Летние ночи, кстати, не лучше. — И так тихо ты это говоришь, что мне хочется немедленно прижать тебя к себе. Если бы я не боялась сломать, то непременно сделала бы. — Так как насчёт завтра? — Спрашиваю я, поднимая на тебя глаза. — Нет! — Поспешно выпаливаешь ты и, хотя всё ещё не кажешься недовольной, я поникаю. Конечно. Меня слишком много. Я слишком приземлённая и необразованная для тебя. Я… — Завтра мне предстоит неприятный визит, и я не думаю, что буду в состоянии вас принять, но через два дня, это будет суббота, приходите в любое время, я буду вас ждать. — Тёплая улыбка и нежный взгляд провожают меня, казалось бы, до самого дома. Там меня ждёт ледяное молчание, неодобрение и почти явно слышимый упрёк. Да, я не хочу работать в компании родителей. Больше ни за что. Не хочу ничего знать о сделках, махинациях и других неприятных вещах. Знала бы, к кому можно обратиться, давно бы заявила. А пока я должна быть благодарна за комнату в доме, где живу.

***

В субботу я проснулась поздно. Было уже в районе 15 часов, когда я смогла разлепить глаза после вчерашней попойки, когда я вернулась с трёх собеседований подряд с негативным результатом. Что им не так? Я вела себя пристойно, напялила шмотки эти дурацкие, даже волосы пригладила раз в жизни, я чёртов профессионал, пусть и с маленьким опытом работы! От отчаяния я забралась в отцовский кабинет и в одну харю вылакала бутыль коньяку, ничем не запивая и не заедая. Не могу знать, тошнило меня или нет. Вообще ничего не помню. Но на моём электронном календаре значатся холодные цифры, сообщающие, что я дрыхла весь чёртов день. Суббота, мать её! Я не могу пропустить встречу с моей божественной нимфой! Тело качалось и сопротивлялось. Я еле доковыляла до ванны, еле засунула тело под струи ледяной воды, которая ни черта не бодрила. Я сожрала четыре таблетки, давясь и пытаясь не выпустить их обратно. Глотать таблетки я никогда не умела. По пути к шкафу я дважды падала, не обращая внимания на боль. Мне должно быть стыдно. Пока я напяливала то чистое, что ещё оставалось в шкафу, взгляд упал на зеркало. Отвратный вид. Я пошарила по всем карманам в поисках хоть чего-нибудь для дыхания. Обнаружила древнюю ссохшуюся жвачку, но принялась яростно разжёвывать. Она-то страдать не должна. Двумя часами позже я стояла перед уже знакомой дверью, стуча по ней не слишком решительно. На мне были солнцезащитные очки и бейсболка. Настоящая, какого-то игрока, который когда-то подарил её мне. Кажется, мне было тогда лет 7. И я терпеть не могу бейсбол. Пока я кусала губы, внутреннюю сторону щеки и жвачку, в моей душе всё сильнее разрастались сомнения. Конечно, она меня не ждёт. Конечно, это было сказано шутки ради. Сейчас спущусь на три ступеньки и уберусь восвояси. Прежде, чем совсем пасть духом и бросить идею встретиться с офигенной леди моей мечты, я постучала ещё раз, без особой надежды. Может, в этом доме принято стучать дважды. К большому облегчению я услышала уже знакомое шевеление, только потом сообразив, что могу его узнавать благодаря открытому окну. — Привет. — Протянула я нерешительно, поднимая вверх правую руку, когда увидела объект своих мечтаний. Она встречала меня в лёгком халате, волосы распущены, длиннющие, ухоженные, будто недавно из ванной. Как же глупо я себя чувствовала прямо сейчас. Опять я в каком-то древнем шмотье. На этот раз, правда, в драных чёрных брюках и белой толстовке с принтом «Металлики», но всё равно видок ещё тот. — Вы всё-таки пришли. — Она впустила меня в дом вполне дружелюбно. Выглядела такой умиротворённой и очаровательной, когда я поднималась на порог. — Извините, что так поздно, просто…- Я почувствовала как на мою спину ложится рука и делает несколько поглаживающих движений. — Всё в порядке. Главное — вы здесь, и сейчас мы будем ужинать. Подождёте за бокалом красного сладкого, пока я переоденусь? Я тупо кивнула. Пить не хотелось. Есть? Может быть. Налив мне бокал прохладного напитка, моя знакомая удалилась куда-то наверх. Я гипнотизировала бокал взглядом. Сквозь очки цвет казался тёмно-гранатовым. Хотелось попробовать, но с другой стороны я не знала, смогу ли выпить хоть глоток, чтобы содержимое желудка не вывалилось наружу мгновенно. В общем, пока я решала, стоит пробовать или нет, положив голову на сложенные руки, хозяйка вернулась в потрясающем чёрном платье до колен. Длинные рукава прикрывали даже половину ладони, но это смотрелось невероятно сексуальным. Я улыбнулась, повернув к ней голову. — А что же вы не пьёте? Неужели меня дожидаетесь? — Спросила очаровательная фея, пока я вешала бейсболку на стул, догадавшись снять её с головы. Чёрт, с моей стороны было таким неприличным сидеть перед дамой в головном уборе. И тут из меня внезапно попёрла честность. — Я, понимаете ли, страдаю похмельем. — Промямлила я, думая, что теперь-то точно упаду в её глазах. Вместо ответа она налила вина и себе, сделала малюсенький глоток, посмаковала, после чего удовлетворённо кивнула и сказала: — Ну, это вы можете пить без опаски. Подействует благотворно на ваш ослабленный организм. — Я тоже опасливо отпила совсем чуть-чуть. Сладкий вкус мгновенно заполнил ротовую полость. Что это было? Смородина? Слива? Виноград? Я не могла сказать, всегда плохо разбиралась в винах. Я только поняла, что мне нравится. А потом я ела изысканные блюда, вроде тушёного в сливочно-ананасном соусе кролика с гарниром из молодого картофеля в сливочном масле и специях, необыкновенного рыбного паштета с лисичками на тонких ломтиках поджаренного домашнего хлеба, а на десерт меня ждал восхитительный слоёный пирог с нежнейшим ягодным муссом и мороженым. Еда умиротворила меня, я расслабилась абсолютно, уже не замечая ни времени, ни нужд. — Что же вы не снимете очки? Светобоязнь? — Спросила моя нимфа, возвращая меня в неприятную реальность. И новая порция алкоголя, хоть это и было приятное лёгкое вино, заставила меня снова выпустить мысли наружу. Я медленно и осторожно сняла очки, боясь сделать неловкое лишнее движение. После мне оставалось лишь наблюдать ужас в глазах собеседницы, которая тут же подсела ближе, касаясь кожи вокруг заплывшего глаза. — Не хотела шокировать вас с порога. — Буркнула я, ощущая прикосновение холодных пальцев. В меру приятное, хоть и практически мимолётное. — Кто сделал это с вами? — Спросила радушная хозяйка, в глазах которой я увидела в этот момент что-то тëмное. Хотелось наврать про неудачное падение прямиком на дверной косяк по пьяни, сегодня моя прекрасная знакомая казалась бледнее, чем в прошлый раз, и я не хотела еë волновать. Но может, я ошибаюсь, это просто освещение такое? В конце концов, я вообще не разбираюсь в людях, поэтому у меня было три эпизода дерьмовых отношений, и я всë ещë сижу в ненавистном доме, вместо того, чтобы прохлаждаться где-нибудь на островах. — Так бывает, когда вливаешь в себя бутылку элитного алкоголя для отцовских гостей, и он узнаëт об этом. — Мне вдруг стало себя так жалко. Я не помню, когда в семье была счастлива в последний раз. Лет в 10, когда каталась верхом на надëжной и большой шершавой слоновьей спине? Может, когда ещë ходила в нормальную школу, где у меня были настоящие друзья? Я чувствовала, как по щекам покатились слëзы, которых я не просила. С тех пор, как я перестала отвечать требованиям, отец перестал играть роль примерного семьянина и заботливого папы. Я не раз знавала взбучку, и в новой, элитной школе к этому относились весьма снисходительно. — Тише, принцесса, здесь ты в полной безопасности. Он тебя не достанет. — Она притянула меня к себе, баюкая как маленькую, и я должна была признать, что это было одно из лучших ощущений за последнее время. Родная мать никогда меня не жалела, говоря, что я заслуживаю всего, что со мной происходит, а значит, не должна жаловаться. И вообще, такая дылда (и это в 12 лет!) могла бы уже начать осознавать, что у неë есть обязанности кроме прав. Поэтому быть прижатой к уютному плечу, пока чужая рука ласкала мои волосы, было очень и очень приятным. Когда у меня зазвонил телефон, я не хотела отвечать, но это был отец. Спрашивал, когда я собираюсь домой. Шëл девятый час, и я не хотела идти домой, потому сказала, что заночую у подруги. Он отключился так же быстро, как и всегда, когда терял ко мне интерес. Вообще, мне бы надо было идти домой, и я даже не спросила, могу ли остаться. — Я так понимаю, мы не будем сегодня заниматься? — Тихо спросила я, поправляя толстовку и протирая глаза. — На фортепиано не будем. Но я могу предложить тебе кое-что иное, Лина. — Когда мы перешли на «ты», я не знала, но больше меня напугало то, что она знает моë имя. Откуда, боже, она знает меня, если я не представляю, кто она?! Судя по всему, она читала моë лицо, потому что спокойно, с расстановкой, чтобы я могла сообразить, произнесла: — Скандально известная дочь директора градообразующего предприятия в очередной раз замечена за… — Будто цитировала женщина, пока я всë больше осознавала, в какой жопе нахожусь. Ну, да, я не давала папочке жить спокойно. — Это не плохо, дорогая. — Она снова попыталась меня обнять, но я оттолкнула еë руку. Ведь получается, всë это время она знала, а я вот — нет. — Сесиль де Марен. — Она протянула руку для рукопожатия. И я снова не могла поверить своим глазам. То есть, конечно, я слышала это имя. И не раз. Одна из самых кассовых исполнительниц классики, композитор, автор песен, сидит тут передо мной, угощала меня ужином. Я взяла еë руку и поцеловала. Чëрт подери, только что я жаловалась на свои жалкие проблемки звезде мира музыки. Впрочем, она давно не выходила на сцену, и никто не знал, почему. — Так ещë по бокалу? — Спросила она, кивая в сторону не допитой бутылки. Я колебалась, прежде чем утвердительно кивнуть. Сладкий напиток уносил меня из мира проблем в сладкие грëзы. Может, и она мне приснилась. — Это… Я тут ляпнула отцу, что не вернусь домой сегодня. — Я играла с бокалом, чтобы отвлечься от неприятных мыслей. Вот сейчас придëтся идти на вокзал, если оттуда не выгонят. Ключей от дома я всë равно не захватила, надеясь, что вернусь не поздно и сразу лягу спать. — Вот и хорошо. Значит, займëмся твоим бедным личиком. — К моему облегчению, выгонять меня явно не собирались. Мы вместе убрали со стола и плавно переместились на второй этаж, где находилось три небольших комнатки. Спальня Сесиль оказалась почти такой же уютной, как и комната с роялем. Большую часть пространства занимала сама кровать, абсолютно круглая и пружинистая. Стены пестрели разномастными рисунками. Тела, схемы, животные, цветы, глаза, люди, портреты. Всë это исключительно простым карандашом. Художник явно прогрессировал от рисунка к рисунку. Неплотные голубые шторы сейчас были закрыты. Я осталась сидеть на очень удобной кровати, пока моя знакомая ходила за аптечкой. Потом она проводила манипуляции с моим глазом, в результате которых я даже смогла его приоткрыть через полчаса. Всë это время мы беседовали спокойно обо всëм и ни о чëм. — Дать тебе что-нибудь переодеться? — Спросила она, изучающе на меня глядя. Собиралась ли я спать в чужом доме в своей одежде? Пожалуй, так. С другой стороны, будет неприятно проснуться утром в поту и ходить с зудящим телом, пока не доберусь до дома. Так что я кивнула. Вообще, с этой чудесной женщиной молчать было одним удовольствием. Она принесла мне что-то весьма воздушное и показала, где ванная, сказав, что я могу пользоваться всем, чем захочу. На первый раз я решила ничего не трогать по максимуму и просто ополоснулась с ближайшим ко мне гелем для душа. Я мысленно прикинула его стоимость и чуть не присвистнула. Даже отец не стал бы покупать такое. А я стою и спокойно его перевожу на своë жалкое тело. Полотенце нашлось здесь же, в бельевом ящике. Такое мягкое, так легко впитывающее влагу! Не то, что мои домашние полотенца. Как ни вытирайся, а всë ходишь мокрый. Выданное мне оказалось тонким шëлковым бельëм и хлопковой однотонной пижамой. Я почувствовала себя любимым ребëнком и поблагодарила бога, в которого не верила, за то, что он провёл меня в этот дом. Когда я вернулась в спальню, меня ждала деревянная раскладная модель фортепиано, и я поняла, что мы всë-таки позанимаемся. Впрочем, увлекательная теория медленно, но верно нагоняла на меня сон, и я позорно заснула на плече своего преподавателя.

***

Три месяца спустя я уже играла что-то предельно простое, почти не ошибаясь и безмерно собой гордилась. Всë это время я узнавала всë новые факты о Сесиль. Например, о еë переменчивом состоянии духа. Или о том, что в ней явно пропал шеф-повар. Или о еë непростом детстве. Мы часто проводили время вместе, и я даже забыла о том, что мне надо искать работу. Я вспоминала об этом только в те дни, когда она внезапно, без объяснения причин, переносила наши встречи, и тогда в самом мрачном настроении я мстительно высылала своë резюме куда попало или откликалась на явно дурацкие вакансии. Однажды я даже прошла собеседование и больше никогда не звонила в ту компанию, заблокировав к тому же их вызовы как спам. Дни без Сесиль сводили меня с ума. И, когда к этому добавлялись родительские упрëки, я выходила из себя. Однажды во время очередной ссоры отец вышвырнул меня из дома, спустив пустой чемодан вслед за мной по лестнице, а немногочиснемногочисленные пожитки выкинул из окна. Унижаться и умолять я не стала. Вместо этого, собрав в кучку эмоции, глаза и вещи, я поехала на оставшиеся деньги по единственному известному мне адресу. Я стучала в дверь, будто от этого зависела моя жизнь. К моему удивлению, сегодня мне открыл некий молодой человек, который, увидев перед собой рыдающую ненормальную, впал в ступор. Голос из глубины дома спросил: — Стефано, кто там? — Странная девушка, мэм. С чемоданом, мэм. — Бодро отрапортовал высокий брюнет, всë ещë держась от меня на порядочном расстоянии. Я знала, что нашу встречу Сесиль перенесла на следующую неделю. И я знала, что заявляться к ней не стоило. Но пойти мне было решительно некуда, поэтому я всë-таки припëрлась. Мне нужно было, отчаянно нужно было почувствовать себя любимой и желанной. — Господи, не держи еë на пороге. И отнеси чемодан в гостевую комнату, но прежде проводи еë ко мне. — Распорядилась Сесиль довольно решительным тоном. Я пыталась сделать лицо попроще, но оно всë время кривилось в гримасе отчаяния и рыдания. Поэтому, когда я зашла в новую для себя комнату в доме и увидела свою прекрасную нимфу, зареветь с новой силой получилось без труда. Она лежала в постели, а от тонкой руки к пластиковому мешку тянулся проводок капельницы. Комната была выполнена в стиле больничной палаты. Лучшей больничной палаты на свете. Так значит, вот где она пропадала на самом деле, когда переносила наши встречи. Я почувствовала себя ничтожеством. — Ну что же ты, принцесса, подойди, забирайся сюда. — Она подвинулась и откинула одеяло со стороны свободной руки. Я подошла и сделала точно как она сказала. Я уложила голову ей на плечо, и она запустила руку в мою шевелюру. Я подумала, что такой кобыле, как я, постоянно реветь не пристало, но не могла с собой ничего поделать. Я чувствовала себя немного одинокой и потерянной. И от того, что ей плохо, мне становилось ничуть не легче. — Я тебе не говорила, но я никогда не отличалась крепким здоровьем. — Сказала она, делая усилие и целуя меня в макушку. — Но всë будет хорошо, мамочка, ты же поправишься? — Это был первый раз, когда я сказала это вслух. Что не мешало мне все три месяца думать о ней в таком ключе. Она занималась со мной, кормила, разговаривала, она дарила мне своë внимание и не только. За это время я получила от неë несколько весьма элегантных нарядов, которые теперь лежали на дне моего чемодана, и она никогда не переставала быть со мной ласковой. — Это ещë что за шутки? — Она не была строгой по-настоящему, просто сказала это шутливо-серьëзным тоном. — А ты этого не хочешь? — Спросила я, втихаря вытирая нос рукавом. Больше всего я боялась, что зашла слишком далеко, и она выгонит меня, никогда больше не подпустит к себе, и я останусь в гордом одиночестве с чувством собственного отщепенства. — Ох, малышка, дашь мне немного времени? — Ласково спросила она, не переставая обнимать. Я согласилась. Ведь главное — она не сказала мне убираться на все четыре стороны. И любой исход будет одинаково хорош. Уже на следующий день она порхала по дому, будто не было всего вот этого. Мы провели замечательный день вместе, хоть я и замечала время от времени еë усталость. Всë-таки, волшебные существа и правда очень хрупкие. Тем не менее, мы даже немного занимались, и она хвалила меня за успехи. И тогда я впервые услышала эту кантату. «Си-ми-ля-ре» пел инструмент. — Си-ми-ля-ре. — Вторила я. «Си-соль-до-фа», — продолжал инструмент, а я за ним. Сесиль улыбалась и поощряла меня петь. А я была рада для неë стараться. Я хотела обязательно повторить эту кантату, чтобы она мной гордилась, ведь еë пальцы так легко скользили по клавишам, такие тонкие, такие длинные, а значит, мне тоже хотелось. Мне было хорошо, и я не думала, что что-то ещë может в принципе меня сломить, пока в голову не пришло пощëлкать то телевизионным каналам. Я не знала, что точно ищу. Хотелось что-то романтическое, чтобы посмотреть вместе с Сесиль, которая ушла за попкорном. Обычно еду в постели она не поощряла, но согласилась, что в качестве исключения один раз можно. Реклама сменилась новостным выпуском слишком резко, и я не сразу отреагировала, а потом было поздно: на экране хмурился мой отец. Там передавали, что меня выключили из списка наследников. Говорилось, что семья отрекается от меня из-за моего «вопиющего поведения». Я смотрела с открытым ртом, не в силах нажать на кнопку, чтобы это выключить. На словах «если ты меня слушаешь, Лина», экран погас. В опустившейся звенящей тишине я не услышала звона разбившейся плошки, зато отлично различила голос, который ласково говорил мне: — Иди к мамочке, принцесса. — Сесиль села рядом со мной, широко разведя руки в стороны. И я бросилась в это объятие, как бросается в океан пловец. Пока я пыталась понять, что я чувствую, нежные руки гладили меня по спине, длинные пальцы распутывали мои волосы, и я таю, прижатая к чужому телу. — Надеюсь, миска была не очень старинная? — Спрашиваю я, понимая, что кино с попкорном не будет. — Что ты. На прошлой неделе купила в какой-то лавчонке по наитию. — Ответила она, всë ещë покачивая меня, будто я нуждалась в успокоении. А я не чувствовала ничего. Та зияющая дыра, которая располагалась на полке под названием «семья», давно уже поглотила всë, что там было. И новый удар даже не расширил её границы. — Хочешь лечь сейчас? — Сесиль попыталась посмотреть на меня, но мне было слишком хорошо слушать ритм её сердца. Я даже забыла ответить. — Молчание — знак согласия, значит, я тебя уложу. — Заявила Сесиль, мягко расцепляя мои руки у неë за спиной. Чëрт, так трогательно обо мне ещë точно никто не заботился. Когда наши лица оказались на одном уровне, я быстро чмокнула еë в губы. Реакции я тоже ожидала абсолютно любой от смачной пощëчины до ответного поцелуя, но не того, что произошло на самом деле. — Кто-то явно нарывается на неприятности. — Сказала она, поглаживая меня большим пальцем по нижней губе. Я приоткрыла рот в надежде на что-то большее, но вместо этого она весьма ловко взяла моë тело в свои руки и привела в горизонтальное положение. Лëжа головой на подушке, я чувствовала себя обманутой. Кто же так разочаровывает людей! Однако, еë руки никуда не делись, а потом она и вовсе принялась целовать мои губы коротко, но нежно. — На первый раз с тебя хватит, красавица. Давай сегодня сладко спать. — Сказала она, отстраняясь и выключая свет. Позже я почувствовала как она обнимает меня под одеялом. *** За 4 счастливых совместно прожитых года я так и не научилась играть ту самую кантату, хоть и прилагала все усилия. Нам правда было уютно друг с другом. Когда ей было плохо, я сама научилась ставить уколы, была еë секретарëм, делопроизводителем, да всем, кем бы она ни пожелала. В свою очередь она никогда не повышала на меня голос и прекрасно заменяла мою непутëвую семейку. Благодаря ей я выучилась недурно готовить. Конечно, не как она, но не так, как это было, когда я только переехала и могла только макароны или омлет, хотя время от времени ещë и салат. Поэтому, когда перед очередным днëм рождения еë госпитализировали, мы не очень переживали: ни она, ни я. Мы отметили еë праздник вместе, в больничной палате. И, если бы я знала, что за этим последует, я бы вытребовала себе разрешение остаться, но вместо этого утром следующего дня узнала, что человека по имени Сесиль де Марен больше не существует. Как она и хотела, я не разглашала информацию. Не смотря на это, на прощание собралась целая толпа незнакомцев. Как же я не хотела, чтобы этот день однажды наступил. И как коварно он подкрался, ударив под дых. Первые месяцы мне казалось, что я не могу дышать. Я делала что-то на автомате. Я даже ходила на свою работу, чтобы отвлечься от печальных мыслей. Правда, толку от меня было чуть, поэтому довольно скоро начальница выгнала меня домой скорбеть как следует. И, когда внезапно возникший адвокат заявил, что я наследую всë, что принадлежало ей, я чувствую тошноту. Он успевает сунуть мне в руки письмо, прежде чем я выбегаю из комнаты, чтобы спокойно проблеваться в туалете. В себя прийти удаëтся далеко не сразу. Впрочем, я и не пришла со дня смерти любви всей моей жизни. Вернувшись к адвокату, я позволяю ему завершить формальности и возвращаюсь в осиротевший дом. Там я обнаруживаю, что всë ещë держу в руках письмо и решаю его прочесть. Убористый почерк Сесиль дразнит меня. Я всегда находила эти маленькие, аккуратные, почти каллиграфически выписанные буквы чертовски сексуальными. «Мой милый ангел, с тех пор, как ты постучала в мою дверь, я поняла, что жизнь моя круто изменится. В тот день, когда мы встретились, мне обещали 3 месяца спокойной, беззаботной жизни, после чего сказали, я обязательно умру. Знаешь, когда тебе 36, идея о смерти кажется фантастической и какой-то далëкой. Поэтому я повесила это дурацкое объявление. Пообщаться на прощание с людьми и чему-то кого-то обучить казалось мне достойной идеей. Ты действительно была единственной, кто хотел поучиться играть. Ни до, ни после тебя так никто и не пришëл. Моя умная девочка, время, проведëнное с тобой, было лучшим в моей жизни. К тому же, ты подарила мне 4 счастливых года. Роскошь по сравнению с 3-мя месяцами, ты не находишь? Природа этой глупой болячки неизвестна. И я так надеюсь, что смогу это победить, мысли о тебе придают мне сил и решимости жить, даже если временами это очень больно физически. Но, если ты читаешь эти строки, значит, непоправимое уже случилось. Я хочу, чтобы ты унаследовала всë. Я хочу, чтобы ты отправилась в то безумное путешествие, которое мы запланировали на нашу годовщину. Я хочу, чтобы ты продолжала жить. Ты такая красивая, когда просто живëшь, ты знала об этом? Прости, что я оставила тебя одну. Теперь. Котëнок, мамочка очень-очень тебя любит и хочет, чтобы ты отпустила еë с миром. Я не хочу торчать в деревянном ящике, пока меня жрут паразиты, и на этот счëт я уже распорядилась. От тебя мне нужно, чтобы ты выпустила меня в каком-нибудь из тех живописных уголков, которые так волнуют твою душу. Прощаюсь, но не навсегда. Твоя Сесиль.» Читать всë это очень тяжело. Она знала больше, чем говорила. И думала обо мне намного чаще, чем мне казалось. Как же я хочу сделать что-нибудь теперь, когда сделать ничего нельзя. Четыре года пролетели как один миг.

***

Неуверенные и неуклюжие, но тем не менее решительные и немного маниакальные звуки поднимаются ввысь сквозь приоткрытое окно. Да, я не умею играть, как ты, Сесиль. Если честно, я вообще не умею играть. И с тех пор, как тебя больше нет, я играю всë хуже. Но сегодня день нашей годовщины, и я хочу, чтобы ты услышала: я живу, я продолжаю бороться. Надеюсь, там, на небе, где ты сейчас смеëшься в окружении гениев музыки, ангелы сыграют тебе эту несчастную кантату, которая так живо и радостно выходила из-под кончиков твоих пальцев. А я… А что я? Я подожду встречи с тобой. — Си-ми-ля-ре. — Поëт фортепиано. — Си-ми-ля-ре. — Вторю я. — Си-соль-до-фа.