Бессонная лихорадка

«Господи! Эти звонки, они словно билет на поезд, который в мгновение ока возвращает тебя из мира мыслей обратно домой, в жизнь, при этом нарушая тонкую грань реальности, поглотившей тебя. До того момента, пока ты не ответил на входящий вызов, та вселенная существует параллельно и забирает на себя часть твоего внимания. Другая же часть уже принадлежит тому человеку, который, по какой-либо причине, хочет услышать твой голос. Закончится этот танец, как только ты коснешься телефона и нажмешь на кнопку. Даже не важно, примешь ли ты вызов, отклонишь ли, в любом случае, то место, в котором горел очаг размышлений и диалогов, исчезнет», — думал я, всматриваясь в экран своего мобильного. Отвечать не хотелось, но настойчивость бывшего сокурсника все же вынудила произнести это зловещее слово: «Алло». — Джонни. Ты уже слышал о Билли? — Билли? Ты имеешь в виду Билла Мейда? — Так… По твоему вопросу все стало ясно… Джонни, твоего наставника обвиняют в убийстве. Точнее, его забрали с места преступления. — Что?! Что ты имеешь в виду? — Что имею, то и веду. Тебя попросили приехать в изолятор. Сказав это, парень продиктовал адрес тюрьмы, в которую временно был помещен мой коллега, учитель и просто друг. Записав информацию на салфетке, я вдруг осознал тот факт, что до сих пор нахожусь в баре. Тот телефонный разговор с неизвестным и мои собственные мысли в буквальном смысле похитили меня из реальности и взяли в плен на несколько часов, которые мне самому показались несколькими минутами раздумий. Не то чтобы меня это как-то задело или я куда-то на самом деле спешил или должен быть прийти, нет, даже наоборот, столь быстрое течение времени доставляло радость каждой клеточке сознания и единственное, что омрачало это состояние, — звонок. С одной стороны, мне всегда казалось, что когда-нибудь все сложится подобным образом, что сценарий жизни Билли уже давно написан и теперь за развитием событий просто наблюдают со стороны, как за своим великим детищем! С другой стороны, я никак не мог допустить той мысли, что Мейд сдался… Наверное, это единственный человек, способный не только контролировать и подчинять самого себя, но и править прямо на ходу, буквально заставляя свое Я менять траекторию движения в пространстве. Но что же смогло сбить его с той программы, которую он столь искусно вживлял в свое сознание, тем самым овладевая тем безумием, что бушевало внутри. Несмотря ни на что, все равно я не мог допустить той мысли, что он сдался. Это противоречило моему собственному миру. Словно всю жизнь знать о том, как пишется, допустим, слово «жизнь», а потом, в один миг, меняется какое-нибудь из правил грамматики. Вот просто произошла замена, и теперь, под влиянием иностранного языка, ты должен писать «лайв». Несложно, но неправильно… Причем неправильно настолько, что протестует все твое существование сейчас, а также ты — в прошлом и будущем. Резкий блик фар двигавшегося навстречу автомобиля напомнил о том, что я уже давно покинул здание бара и сейчас направлялся по адресу, записанному на салфетке. Это была поистине удивительная ночь. Всего одна, но совершенно неповторимая. Честно говоря, я был рад. Все то время, пока моя жизнь стояла на некой паузе, было оплачено сполна. Откровением перед самим собой, которое пришло от незнакомца по другую сторону. Если хорошо подумать, то я уже несколько лет не размышлял о том, что было, как и почему. Мысли об этом хранились в подобии тайника, который необходимо было открыть в правильный момент времени. Словно там была спрятана бомба с уникальным механизмом, который можно отключить, подняв крышку строго по часам. Сделай это раньше — она взорвется в наказание за любопытство. Если опоздаешь, то внутри лопнет ампула с жидкостью, которая уничтожит послание, в котором хранится нечто очень важное, такое, за что, возможно, и умереть можно без единой капли сожаления. Посещение изолятора было неизбежным. Я это прекрасно понимал и лишь поэтому решительно двигался на встречу с Билли. Мне не хотелось… потому что я боялся узнать причину, по которой мой друг был упрятан в камеру. Даже нет, причина была известна — убийство; я не хотел знать того, что вынудило этого добрейшего человека на данный поступок. Также, начав обдумывать сложившуюся ситуацию, я задумался над следующим: «Откуда такая уверенность в том, что Мейд сдался?». Ведь сокурсник мне ни слова не сказал о самочувствии Билли. Оставалось только надеяться на то, что первая, стихийная мысль, не окажется истиной. Также мне было не совсем понятно, по какой причине меня вызвали. Возможно, это было просьбой самого Мейда, но для чего? Допустим, есть что-то такое, о чем он хочет сказать или, быть может, есть просьба… Но ведь он не в санатории и так просто никого не допускают до преступника. И почему Билли позвонил не мне? Ладно, этому есть объяснение. В тот момент я мог быть слушателем неизвестного… В любом случае, ответ будет получен только от самого Мейда. Вот только никто не сможет гарантировать того, что то, что он скажет, устроит меня. «Это не он!», — подумал я, увидев Билли, но не потому что изменилось что-то внешне, нет! Просто это действительно был совершенно другой человек, который выглядел как мой хороший друг. Другой взгляд, манера речи, жестикуляция и даже голос стал гораздо ниже, более хриплым ¬и холодным. Но это был все тот же Мейд. — Ты помнишь, что я сказал тебе при нашей первой встрече? — спросил он. — Да… Слышать не значит слушать, смотреть не значит видеть, молчать не значит не отвечать. Вот только для чего ты спрашиваешь это сейчас? — Потому что в данный момент, так же, как и при первой встрече, ты доверяешь себе меньше, чем можешь. Потому что ты не понимаешь и сделаешь все возможное, чтобы до самого конца не понимать того, что случилось. — Не понимаю! — Именно об этом я тебе и говорю… — Хорошо, опустим. Может, вы скажете, для чего я вам понадобился? — Да! Конечно! Слушай… Я хочу, чтобы ты взял меня в свои пациенты, хочу, чтобы меня перевели в ту лечебницу, в которой упрятан твой ненормальный гений! Ведь я и сам такой. Пожалуйста! — Для чего вам это? Я уверен в том, что произошла какая-то ошибка. — Нет. Я действительно убил. Мало того, не смог уйти с места преступления. Хотел, но не смог… Не из-за какой-либо совести или чего-то вроде того, а потому что просто не смог. Ты что, не спрашивал о том, что случилось, у следователя? — Я хотел, чтобы вы сами мне об этом рассказали. Даже попросил не начинать эту тему. — Тебе нужна история? История моего простого безумия? — Скорее да, чем нет. — В принципе, все то, что я расскажу, вместится на нескольких страницах рукописного текста. Большую часть ты и сам прекрасно знаешь. Также, ты осведомлен о диагнозах, которые поставлены мне очень давно на основательной базе. Наверно, даже нечем будет удивить, кроме как самим фактом о том, как все произошло. Если ты не против, я начну несколько издалека, чтобы в полной мере описать и события, и, в данном случае, самое главное, — то, что я чувствовал. Ведь, на самом деле, спокойствия мне не занимать, и ты, мой друг, об этом прекрасно знаешь, но также тебе совершенно неизвестно о том, что я всегда сдерживался. То есть, всегда был порыв агрессии, который подталкивал к тому, чтобы без предупреждения, натянув резиновую улыбку на лицо, ударить меж глаз первого встречного, не имея на то какой-либо причины. Конечно, каждому из нас свойственно испытывать что-то подобное, ибо каждый из нас заражен безумием. Кто-то больше, кто-то меньше, но факт остается фактом. Поэтому остается лишь молчать… точнее, молча отдергивать себя назад, резким рывком за ворот. Таким, чтобы дышать стало тяжело и больно из-за передавленного горла; таким, чтобы вспоминать о человеческом образе до того, как нечто поистине дикое возьмет верх над твоей натурой. Со мной это случалось крайне часто. В течение одной беседы мне всегда приходилось по нескольку раз вспоминать о том, что я — человек, а не бешеный пес. В любом случае, с этим было достаточно просто бороться. Главным критерием было: не забываться. В какой-то момент я даже представил себе подобие телевизионной игры, в которой необходимо раньше всех нажать на кнопку, чтобы дать правильный ответ, и это даже помогло быстрее купировать приступы агрессии. Сложнее было с зацикливаниями. Ты прекрасно знаешь о моем синдроме навязчивого повторения и можешь представить, насколько это неудобно и неприятно. Из-за неожиданности приступов это приносит массу дискомфорта, и такие простые вещи, как, к примеру, открытие дверей или прочтение строчки в книге, может затянуться на несколько часов без возможности остановиться. Просто повторяя действие вновь и вновь, кружась в бесконечном вальсе, ты просишь себя, Бога и черта о том, чтобы остановиться. Даже если кто-то будет мешать тебе, даже если от двери отвалится ручка или погаснет свет, ты все равно будешь повторять, раз за разом пытаться пройти сквозь или в кромешной темноте рассмотреть ту самую строчку. Это невероятно странно и к этому невозможно привыкнуть. Даже после всей той работы, которую пришлось провести, чтобы научиться, хотя бы отчасти, контролировать эти приступы, я так и не смог полностью подавить этот недуг. Все было бы не так страшно, но однажды вспышка безумия смешалась с синдромом навязчивого состояния, и агрессия, которая и без того носила разрушительный характер, начала разрастаться с невероятной скоростью, охватывая не только мысли, но и тело. Признаюсь честно, мне было страшно. Я понял, что контролировать это невозможно. Но, наверно, благодаря шоку, меня быстро отпустило, не дав сорваться. Такое периодически повторялось, но каждый раз прекращалось до того, как я успевал сорваться. Иногда приступы учащались. От этого мне хотелось стать как можно меньше, спрятаться в самом дальнем углу, чтобы быть уверенным в том, что ничего не случится, но это было просто невозможно. А когда интервалы становились все больше, я просто радовался и смеялся над тем, что один из самых психически неуравновешенных лечит от нервозов, паранойи и комплексов относительно здоровых людей. Какая ирония… но одного больного сможет понять только другой такой же или еще более больной. В любом случае, в бесконечной вселенной, зачастую, все самые невероятные исходы, в итоге, становятся нерушимой истиной. Это некий закон, согласно которому мы все движемся по заданной траектории. Возможно, путь, который предстоит преодолеть нам, даже будет известен с точностью до долей секунд и миллиметров расстояния, но изменить что-либо невозможно. Благодаря, или же, в связи с этим, рождается безысходность. Как бы ты ни пытался разорвать уроборос, образованный петлей времени и траекторией движения, это просто будет только незначительно отодвигать то, что случиться должно. И дело не в том, что было приложено какое-то определенное количество сил, о которых можно сказать много, мало или недостаточно. Все заключается в самом существовании, которое также является лишь следствием другого неизбежного события. Знаешь, поняв все вот это, мне стало легче. Импульсы гнева потихоньку сошли в ноль. Также, по какой-то причине, меня перестало заедать, словно старую пластинку. Конечно же, не могу отрицать того, что иногда я вновь вынужден был повторять что-нибудь, но теперь это ограничивалось короткой чередой, после чего все вновь возвращалось на свои места. Правда, через некоторое время вспышки дали о себе знать. Я был совершенно подавлен этим фактом, потому что прекрасно понимал, что это не способно привнести в жизнь нечто светлое. Поэтому, используя себя, как подопытного хомячка, я начал серию тестов. Как выяснилось, тяга к убийству появлялась в моменты полного непонимания своего существования. Причем цепочки умозаключений выстраивались таким образом, что в любом случае и при любом раскладе я мог упереться в вопрос: «Почему я?». Это было так же неизбежно, как и сама жизнь. Так что даже здесь мне был приготовлен тупик. Вот теперь, когда все позади, включая жизнь, я могу посмотреть на остатки рук и сказать о том, что я был счастлив. Все это время, каждую секунду этой беспощадной битвы я был счастлив! Мало того, сейчас, зная о том, что скоро меня не станет, я все равно счастлив. Отсчитывая дни, оставшиеся в моем календаре, я все же хочу стать твоим пациентом, чтобы ты стал неким коллекционером человеческих судеб. Глупых, невероятных и безрассудных! Даже если на этой полке будет всего две… но, поверь, аналогов нигде не найти, и таким образом, ты станешь хранителем поистине редких историй болезней. «Только сейчас я обратил внимание на его руки, которые были прижаты к решетке… Гипс, сковавший ладони, кисти и половину предплечий глухо постукивал о металл». Подумав обо всем об этом, я понял, что этот звук я не забуду никогда. Также, в тот момент я прекрасно осознал, что Мэйд сдался, и его последнее желание — оно словно жалкая попытка вернуть хотя бы миллиардную долю того статуса, той величины, которая недавно принадлежала ему в полном объеме. Единственное, чего я не мог понять, так это того, почему Билли попрощался с жизнью. Нет, конечно, понятно, что теперь он — совершенно другой человек, а тот, который был раньше — исчез. Не умер, с ним ничего не случилось, а он исчез и больше никогда не появится, но… Ответ был получен после небольшой паузы. Причина была до невозможного простой, но в то же время с осложнениями, которые добавляли тяжести данной ситуации… Заражение крови. Он сказал о том, что ему не смогут помочь, и, в итоге, смерть в течение месяца уведет его вслед за собой на край мира. Туда, где побывает каждый, а некоторые даже несколько раз увидят это место, но все равно однажды все останутся там. Возможно, встретятся с родными и близкими, которые ушли раньше. «Ведь неважно, кем ты был здесь. Там мы все совершенно равны и именно там можно найти ответы на вопросы, которые столь долго мучили и не давали спать», — так он сказал тогда… а я вспомнил о чокнутом сценаристе, сидящем на входе в рай. Я выполнил желание Билли. Его осудили и посадили в психушку, а не в тюрьму. Там, вновь дернув за «ниточки», я забрал его в свои пациенты. Наблюдая за тем, как сдавшись, человек увядает, мне стало страшно. «Ведь это может произойти и со мной… Господи! Сколько времени я уже не спал?! Сколько прошло дней, месяцев, сезонов?! Сколько осадков выпало на этот и другие города? Сколько было встреч, сколько прощаний — навсегда? Много… очень много… Наверное, я даже могу с уверенностью сказать, что всего этого может хватить на несколько полноценных жизней! На две, а может, даже и на три! Неужели что-то подобное может произойти и со мной, стоит лишь сдаться. Прекратить попытки убийства времени, которого в один миг стало слишком много для одного… Стоит лишь окончательно принять эту бессонную лихорадку», — каждый раз размышлял я после очередной беседы с наставником. Но однажды все изменилось. Правда, было уже поздно для того, чтобы что-то менять взаправду. Случилось то, чего не мог ожидать ни Билли, ни я… Он влюбился в девушку, которая также была узницей белых стен и коридоров, увешанных люминесцентными лампами. Ее звали Хлада. Молодая, красивая и живущая в неведении. Она создала свой собственный мир, в котором успешно проживала день за днем. Вот только с одной оговоркой — день был один и тот же. Стоило ей уснуть и уже прожитые сутки затирались из памяти, вновь предоставляя девушке шестое августа две тысячи восьмого года. Конечно же, с ней работали. Каждый вечер делалась фотография, на которой она своей рукой писала нынешнюю дату и небольшое письмо — послание, в котором было несколько личных фактов из жизни и краткое содержание минувших часов. По утрам ей вручался конверт, который содержал фотографию и записку. Каждый раз, читая написанное, девушка плакала, а через час пропадала в своей вселенной. Наблюдая за ней, мне становилось не по себе, потому что у меня времени было слишком много, у нее его не было совсем. На одном из сеансов беседы с Билли он признался, что она ему нравится. Тогда в его глазах я увидел счастье. Будто бы маленькому ребенку сделали неожиданный подарок в виде игрушки, которую он очень хотел. Было ясно, что раньше Мейд намеренно избегал серьезных отношений, потому что боялся не удержаться, сделать больно… А теперь, потеряв все и постепенно утрачивая жизненные силы, которые буквально вытягивала из него болезнь, Билли, запертый в пространстве, ограниченном белыми стенами, не смог сопротивляться любви. В течение двух недель они каждое утро знакомились заново. Хлада не упоминала о нем в своих записках. Но Билли не сдавался. Возможно, его заклинило на идее о том, чтобы стать строчкой в послании. В любом случае, Мейд крайне изобретательно подошел к данному вопросу. Правда, даже применение самой последней капельки фантазии не помогла ему в достижении цели. Прошло еще чуть-чуть времени, и состояние Билли ухудшилось. Было проведено обследование и поставлен диагноз, который также был приговором: «Максимум шесть дней». В этот день он вошел в основной зал, тихо сел около окна и застыл. Я прекрасно понимал, что эта новость стала последним рубежом, преодолев который, Мейд потерял веру и оставил надежду, и, даже смотря вперед, в его сознании мелькали обрывки прошлого. Приятные и те, от которых хочется свернуться калачиком, забиться в какой-нибудь дальний угол и, вместе с тихим выдохом, просто исчезнуть из мира… чтобы стало так, будто бы тебя и вовсе никогда не было. Чтобы память знакомых была изменена, а из ее недр стерто имя — Билли Мейд… Чтобы они не думали, не мучились и не строили из себя близких, родных, лучших друзей и тех, кто видел, кто разговаривал или виделся с тобой перед тем, как тебя просто не стало в этом мире. И, как в хорошем фильме о прекрасном чувстве, именно в этот вечер Хлада подошла к Билли и именно в этот вечер она вписала его имя в записки из прошлого. Честно говоря, я никак не могу понять того, по какой причине это произошло… Может, ей стало жалко Мейда, и, в таком случае, это не так хорошо, как хотелось бы, потому что первое чувство было жалостью… а, может, именно в этот вечер она увидела в моем наставнике что-то такое, чего не видела раньше. Возможно, это была искренность, а не азарт, который раньше переполнял каждую клеточку сознания безумца. Все его мысли были заняты ностальгией, которая подступала к горлу комом и слезами падала вниз, в пустоту комнаты, прямо на кафельный пол старой психиатрической больницы, в которой он был заперт… С этого момента Билли потерял сон. Последние сутки, часы и минуты он хотел жить. Не выживать, а именно жить! Причем только с Хладой. Он сам об этом сказал на очередном сеансе терапии, которая была ежедневным ритуалом и, если раньше мы просто общались в основном на отвлеченные темы, то сейчас все внимание было приковано к девушке. Даже безумцы мечтают любить… В особенности те, которые не могут себе этого позволить по каким бы то ни было причинам. «Море... Почему всех на смертном одре тянет именно к морю?» — именно этот вопрос крутился в моей голове. Мой наставник так хотел увидеть море в последние часы своей жизни и, непременно, чтобы рядом была Хлада. Держала его за руку. Чтобы это было немое кино, чтобы смотреть со стороны на эту картину! Чтобы мурашки осыпали все тело при мыслях о том, что все это до боли под ребрами знакомо и пережито! С одной только разницей — чтобы в жизни этот сценарий закончился хорошо! И они оба покинули серые от времени стены... Она смогла запомнить Билли, а он избавился от безумия... Но вместо этого — истерия. Пустой взгляд, направленный в окно на единственное гнилое дерево, необратимо исчезающее под каплями сильного дождя, которые камнями рушатся со свинцового неба. Ощущение того, как медленно останавливается сердце. Необратимое одиночество... осознание того, что санитары уже уничтожили каждое упоминание о нем из жизни Хлады и она не помнит ни его, ни те несколько дней, которые эти двое все же провели вместе! Эти пять дней... словно пять облаков рая, на которых они побывали! А в итоге, она заперта в лимбе, а он — где-то в чертогах, где-то так глубоко, что пути назад нет и быть не может! А все это одна из работ патологоанатома душ, которую он написал наполовину и пустил на самотек, чтобы посмотреть на результат. Он умер ближе к утру. Необратимо одинокий, брошенный Богом, безумный… несчастный и счастливый одновременно! Черт… Даже не могу представить что он чувствовал в этот момент, боюсь представить. Боюсь даже отдаленно примерить на себя шкуру этого удивительного человека, жизнь которого была больше похожа на персонажа трагедии. Билли, ведь он не сдавался до самого конца и противостоял самому себе! Несмотря ни на что продолжал гнуть свою линию и делал это с такой силой!... А ведь в этом и может быть суть, если возвращаться к разговору о боге. А что, если ему просто позавидовал святой апостол Петр? Не смог смириться с тем, что его сценарий развивается не так, как было задумано? Что, если, в конце концов, он все же приложил свою руку к данной повести, дописал всего несколько предложений, которые и стали роковыми для Мейда? Что, если патологоанатом душ не мог представить раньше, что кто-то сможет превзойти его в целеустремленности, упорстве и стремлении к своей единственной звезде?! И, мало того, в таком случае Билли в итоге поставил жирную точку, утерев тем самым нос святому… Ведь он полюбил, и любовь эта была взаимна! Да, конечно, в тот момент он понимал, что о нем не вспомнят с наступлением утра, но он это сделал и был счастлив вопреки всему! Пускай недолго, пускай это расценивалось, как плата за удовольствие, пускай… Но раз человек пошел на это, значит, это того стоило!.. Мало того, скажу больше, Хлада вспомнила! И тут уже может быть замешан дьявол. Я уверен, что замешан… и душа Билли теперь принадлежит ему, в то время как тело гниет под землей, а она просто живет, и, помнит, и даже не думает о том, чтобы забыть, наоборот, стремится рассказать эту историю окружающим! Хлада пришла через полгода после того, как ее выпустили из лечебницы. Другая — это все, что можно было сказать об этом человеке. Уверенная, спокойная, счастливая и совершенно одинокая без своего безумного психиатра. Это было чем-то удивительным, в этом была некая заторможенность и грация. Она пришла один раз, затем еще, и еще... и каждый раз она говорила обо всем, что ее тревожит, обо всем, что она хотела бы сейчас сказать Билли, обо всем!... Я видел эти чувства, слышал тревогу в голосе и просто не мог поверить тому, что все это реальность и Мейд в действительности ненамеренно поставил мат тому, кто в принципе не может проиграть! Удивительный человек — безумец!