Подарок

Тойя лежит на знакомой постели, застеленной его любимым нежно-персиковым пледом, что очаровательно красиво оттеняет уже привычно бледную, как фарфор, кожу. Он лежит на спине, сложив ладони у себя на груди и согнув в коленях ноги, чтобы глазу Кейго открылся аккуратный изгиб впалого живота, плавно перетекающего к бёдрам и очертаниям твёрдого члена меж них. Худые, напряжённые — так что угловатые ключицы и жгуты мышц под тонкой кожей выделяются лишь ярче под золотистыми лучами заходящего солнца — плечи прикрыты полупрозрачной тканью ночной рубашки. Волшебная, перламутровая материя растекалась по груди, животу, рукам, а у паха покрывалась складками и очаровательно мило обтягивала бёдра, заползая меж ног, дальше, к пояснице. Тойя лежал на спине, в кадр удобно уместился почти весь — только глаза прятались где-то там, за рамкой экрана. И лишь тоненькие морщинки, возникающие у самых уголков длинных ресниц, виднелись рядом с такой же милой улыбкой. Солнечной, во все 32. Глаз не видно — а взгляд всё равно отчётливо ощутим. Он устремлялся прямо в камеру, точно пытался рассмотреть по ту сторону эмоции Кейго или убедиться, что каждая деталька образа на своём месте, а картина в кадре открывается достаточно красивая, чтобы посоперничать со всеми прошлыми многочисленными фото и видео, которыми он задаривал своего занятого работой парня. А посоперничать она может. Если все прошлые видео и фото представляли собой призыв, издевательство над Кейго, который не способен коснуться Тойи через экран, то сейчас, кажется, Тодороки мечтал только сделать своему любимому приятно. Невинно почти, с присущей Тойе — нет, Тучке — нежностью. Любовь у него такая — чувствительная. Вот, вспомнил, сколь уставшим и измученным его жених возвращается с работы, а уже спустя пару минут думает, как бы обрадовать его в порыве собственного хорошего настроения. Пусть даже столь нежный «образ» не в его стиле. Он кидает короткий взгляд в сторону телефона, немного взволнованно ёрзает бёдрами на кровати и сладко потягивается, так что нежная белая ткань приподнимается, обнажая очертания рёбер и изгиб талии, которая так удобно устроилась на мягкой подушке, чтобы будущее действо предстало для Кейго в лучшем виде. Затем Тойя коротко вздыхает и, решившись начать, плавно скользит длинными пальцами по животу, к паху и члену, касаясь подушечками головки. Руки кажутся болезненно холодными, но одному лишь Кейго дозволено знать, что на самом деле они обжигающе горячие. Даже морозная бледность вперемешку с розовым румянцем на самом деле была лишь генетическим обманом. Тойя теплее, чем кажется. Вскоре в такт ритмичным, нарочито плавным движениям тишину прерывает глухой вздох, а затем липкие звуки скользнувшего по губам языка. Он так сладко облизнулся, что даже не видя помутнённых удовольствием глаз, можно было прекрасно понять, о чём же Тойя думает. Он думает о Кейго. Думает, как красиво — отвратительное слово, но аппетитно — сидят на нём спортивные шорты, как восхитительно смотрится на нём рабочий фартук, сколь же вкусно он потягивается по утрам, что Тодороки каждый раз давится жадным желанием расцеловать эту пленительную улыбку. Он думает о каждой детальке, которые так полюбились ему в образе обаятельного блондина. Вперемешку с умилительными воспоминаниями о его Птенчике, в голове мелькают, точно возникшие с безумным возбуждением галлюцинации, жаркие моменты Кейго-папочки. Их жадный, голодный секс, размеренный, отдающий пошлостью в каждом вздохе и извращённом стоне. Но атмосфера эта развеивается, когда Тойя наконец показывает для Таками свой голос. Он стонет его имя звонко, почти мелодично, ласково повторяя каждую букву с томными вздохами. Под конец голос предательски садится, спускаясь до заполненных истинным наслаждением всхлипов. И в каждом движении отчётливо ощущается бесконечно сильное желание сменить прикосновения собственных пальцев на влажные поцелуи чужих губ. Вот, сам касается кончиками пальцев соска, а перед прикрытыми веками глазами возникает образ Кейго, чей тёплый язык сменяет грубые пальцы и позволяет Тойе отдаться ощущениям. Под конец записи слышится и его последний стон. Конечно же, он перетекает в «Птенчик». А вскоре, когда напряжённое тело обмякает, в кадр наконец влезает его довольное лицо. В синеве — почти налившейся чернотой с расширившимися зрачками — что-то озорно блеснуло, глаза хитро сощурились, а влажные губы после безуспешных попыток отдышаться сомкнулись в ехидной полуулыбке. — До конца досмотрел, — Ухмыляется он и шумно вздыхает, чувствуя, как жар покидает тело. А затем нарочито плавно, прямо для камеры, обводит влажные пальцы языком, заскальзывая меж них металлическим шариком пирсинга и слизывая блестящие капли. — …Ну, раз так, то сходи в магазин. Купи ананасовый сок.