blanket of snow: catch your death

Выяснить, какие твари скрываются под Лиюэ [не совсем под, скорее, в его глубинах, где каменные пласты смыкаются с солёными водами, а острова хранят следы древних битв] — не так уж и сложно, особенно когда можно в любое время пользоваться всеми знаниями, которые удивительно легко укладываются в голове консультанта похоронного бюро. Когда-то очень давно демон-бог Вихрей, Осиал, умудрился поссориться с Гео Архонтом Мораксом. История не сохранила подробности их ссоры, не донесла ни грохота обрушившихся скал, ни рёва разъярённого божества. До настоящих времён дошла только та часть легенды, в которой ровно две тысячи лет назад Моракс пригвоздил Осиала к морскому дну каменными копьями, а вот жене Осиала — Бешт — удалось сбежать. Копья и сейчас торчат из воды, со временем превратившись в острова Гуюнь. Демонов-богов крайне сложно убить, и даже после своей смерти они продолжают влиять на Тейват [их присутствие ощущается особенно явственно, когда останки начинают медленно отравлять места погребений], так что шансы на то, что Осиал жив, далеко не нулевые. Тарталья ещё не уверен, как стоит поступить с новым знанием, но как будто бы если не удастся забрать гнозис у гео Архонта во время церемонии сошествия, то выманить его воскрешением давнего недруга не такая уж и плохая идея. Другой вопрос, как держать Осиала под контролем достаточно долго. И третий — как выдернуть каменные копья. Хотелось бы, чтобы всё закончилось на церемонии, но если не удастся провернуть всё гладко — нужно иметь запасной план. А лучше — несколько запасных планов. Отчасти именно поэтому Тарталья решил спуститься в Разлом: вдруг соотечественники уже обнаружили нечто, что может пригодиться в будущем. А отчасти потому, что он всё ещё надеется однажды встретиться с мастером. Может быть в месте, где сильно воздействие Бездны… может быть. Какие только мысли не лезут в голову на бесконечно долгом спуске в шахту, тишину которого прерывают разве что скрипы верёвок, глухие удары капель воды где-то далеко внизу, да человеческое дыхание. Цисин лояльно отнеслись к тому, чтобы Фатуи проводили свои исследования в Разломе, по довольно простой причине: Фатуи частично решают проблемы и с монстрами, лезущими из Разлома наружу. Когда-то здесь упал Небесный Шип, но даже он не способен до конца испепелить последствия воздействия Бездны: чёрные, маслянистые пятна, будто живые, расползаются по полу и стенам вырубленных коридоров шахт, пульсируют, как чьи-то сжимающиеся пальцы. Тьма — непроглядная, и только редкие костерки да светящаяся порода хоть немного отодвигают её, бросая на стены дрожащие тени, которые кажутся чужими и не принадлежащими никому из присутствующих. Впрочем, Девятая рота устроились вполне неплохо. Тарталья смог это оценить, едва только спустился на уровень основного лагеря. В воздухе висел запах дыха, металла и чего-то едкого, трудно определимого. А ещё земляной сырости и каменной пыли. Несмотря на обильное загрязнение Бездны, слаженная работа шестидесяти четырёх солдат принесла свои плоды: белые кристаллы выхватывали из тьмы укреплённые палатки, походный костёр, у которого кто-то жарил мясо на импровизированном вертеле, расчищенное пространство под мастерскую. У стены шахты аккуратно грудились части металлических сооружений. Капитан роты, хоть и выглядящий весьма устало, встречает Предвестника весьма бодро. — Звукоуловитель недавно срабатывал, — поясняет он, видя вопросительный взгляд Тартальи в сторону встревоженных солдат. — Импульсы из глубин периодически нарастают, и мы пока не понимаем, с чем это связано. Где-то внизу всё ещё шевелятся порождения Бездны. — Может мы всё-таки починим его? — тихо ворчит слышащий разговор рядовой. Заметив направленное на него внимание, он тут же вскидывает обе руки в миролюбивом жесте: — Честное слово, бабушка сержанта Мельникова храпит тише, чем тарахтит эта штука! — А ты у нас, значит, по бабушкам? — Да вы что! Смех, нервный и резкий, прокатывается по лагерю и быстро затихает. Шумная перепалка на мгновение отвлекает, но внимание Тартальи тут же переключается на фигуру, склонившуюся над разобранным механизмом в дальнем углу лагеря. Молодая женщина, не обращая внимания на пересмешки, сосредоточенно делает пометки в блокноте и поправляет очки, сползшие на кончик носа. Её волосы выбиваются из небрежного хвоста, а на лбу блестят влажные следы пота; её пальцы, испачканные машинным маслом, ловко перебирают детали, сверяясь с чертежами в блокноте. Заметив подошедшего к ней Тарталью, она поспешно поднимается, почти роняя инструменты с колен. — Господин Чайльд, — она склоняет голову в почтительном приветствии. — Я — технический специалист, Богдана. У вас есть какие-то вопросы? — У меня только один вопрос, — он, убирая ладони в карманы штанов, едва кивает на груду металла. — Вы здесь не первый месяц, так? И до сих пор не нашли способа избавиться от разложения. Богдана, прижимая записи к груди, едва жмёт плечами. — На то, чтобы собрать «Мокошь», потребуется больше времени, чем мы изначально планировали. — Поджав губы, отвечает технический специалист. Её голос звучит устало, почти как у капитана, но в нём нет пораженческих нот. Только упрямство. — Могу сказать одно: активность разложения усиливается. Здесь собирать «Мокошь» нет смысла, нужно тащить вниз и, может быть, мы сможем как-то приостановить распространение разложения, но… — «Но»? — переспрашивает Тарталья, побуждая продолжать. — Солдаты устают, господин, — тихо добавляет Богдана, — капитан вам это ни за что не скажет, но они уже не справляются с появлением тварей Бездны. — Вот с этого и нужно было начинать. Полчаса на узнать настроения в лагере, и можно будет слегка помочь своим с зачисткой. Тьма здесь не просто отсутствие света — она вязкая, и это особенно ощущается, стоит спуститься ещё глубже. Чёрное распространяющееся разложение пятнами покрывает своды пещеры; оно дышит, и, если прислушаться, то можно уловить тихие, мерзкие шёпоты, словно тысячи голосов — Тарталья слышал такое в Бездне. За спиной иногда появляется фантомное ощущение слежки. Может быть это воображение разыгралось от рассказов солдат, но Тарталья отчего-то уверен, что он действительно видел тень женской фигуры, на долю секунды мелькнувшую у стены. Перед тем, как он направился вглубь шахт, капитан сказал ему, что его люди иногда видят кого-то, но этот кто-то точно не тварь Бездны, иначе бы её давно обнаружили. Масляная радужная плёнка бликует от света белых камней, которые приходится держать перед собой, чтобы видеть хоть что-то на пару метров вперёд. Эти же пятна встречаются и прямо под ногами: иногда они настолько обширные, что приходится делать крюк, чтобы обогнуть их и не увязнуть. Там, в Тёмном Царстве, где фиолетово-синие дымки причудливым образом скрывают острые каменные пики, а потолок над головой переливается не то отблесками камней, не то ложных звёзд, там, где каждый шаг отдаётся эхом, будто кто-то идёт параллельно, а по загривку ползут холодные мурашки от ощущения слежки тысячи глаз, тоже были такие пятна. Там мастер учила его — твёрдо, излишне строго, — но без её наставлений мальчишка едва ли протянул бы дольше пары дней в одиночестве. Вот и сейчас он вспоминает её наставления, смотря на свору псов Разрыва: вызови у них пресыщение элементом и вгони в состояние пожирателей, так они быстрее ослабнут. Скирк, конечно, было заметно легче — её сила, происходящая прямиком от Бездны, напоминает не то электро, не то крио, и псы впадали в неистовство, стоило ей вступить с ними в бой. Правда, и боем-то это было сложно назвать: застывшие тела разваливались на куски, а Скирк даже не смотрела в их сторону. Она не сражалась, она уничтожала одним точным ударом. Псы рыщут у подножия одного из крупных сталагнатов, подобно волкам сбиваясь в стаю, их подвергнутые коррозии и разложению тела тускло сияют иссиня-фиолетовой энергией. Щенки — не самая большая напасть, а вот три взрослых особи, находящихся подле них, действительно могли вызывать затруднение у обычных солдат, у которых не было ни глаза Порчи, ни уж тем более глаза Бога. Гидроабразивные клинки возникают сами собой — вода сгущается в лезвия с едва слышным звуком накатывания волны на берег, — рукояти удобно ложатся в ладони. Мгновение — и гидро элемент под воздействием глаза Порчи обращается электро. Псы разрыва передвигаются бесшумно — плывут по воздуху, изредка касаясь лапами земли, и их когти скребут о камни с мерзким звуком, напоминающим скрежет стекла по металлу. Семь пар внимательно следящих глаз, семь теней, скользящих между нагромождением сталагмитов и сталагнатов. Их дыхание, срывающееся на вой, гулом отдаётся под сводами шахты. Когда они нападают, то нападают без предупреждения. Один из псов метит прямиком в горло. Он весь — скопление изъеденных разложением мышц и панцирных сегментов тела, стальных когтей и крупных клыков, от него несёт запахом гнили пополам с озоном. Тарталья без тени сомнения бросается навстречу: один из искрящихся электро-клинков оставляет рану на шее зверя, второй практически втыкается в брюхо. Будь пёс из плоти — на руки бы уже брызнула тёплая кровь, но тот, издав визг, мгновенно исчезает в разрыве пространства, чтобы тут же возникнуть чуть в стороне. Псы атакуют с разных сторон. Едва ли у них есть какая-то тактика — бессловесные и неразумные твари, ведомые ненавистью и жаждой разрушения, — один вцепляется в плечо, но мгновенно получает удар клинком по морде и, скуля, отлетает в сторону. Два щенка бросаются одновременно — Тарталья разворачивается и его клинки сверкают дугой, соединяясь прямо в руках обоюдоострой глефой; лезвие оставляет на панцирных сегментах глубокие раны. Пока он использует глаз Порчи — они насыщаются элементом, становятся гораздо быстрее и агрессивнее. Но и гораздо более уязвимыми. Псы не отступают, будто рассчитывая, что человек, каким бы искусным не был в бою, в один момент ошибётся и просчитается. Они кружат вокруг него, сбивая с толку, щёлкают зубами — звук похож на дробный стук костяных палочек, их тела всё ярче разгораются под воздействием поглощённого электро. Когда особенно крупный пёс прыгает, намереваясь всё-таки вцепиться Тарталье в глотку, тот падает на колено, пропуская зверя над собой, и всаживает оба клинка ему прямо под рёбра. Что-то внутри зверя хрустит и рвётся, а потом вдруг становится тихо — тот с жалобным скулежом исчезает в разрыве пространства и больше не появляется. Ещё трое псов замирают, издавая утробное рычание. Не дожидаясь атаки от них, Тарталья азартно бросается навстречу — и сам скалится, обнажая тупые человеческие клыки. В его глазах не просто боевой азарт, а тот же самый хищный огонь, что и у тварей Бездны. Выпад, ещё выпад — энергия глаза Порчи циркулирует по телу, свободно пользуясь жизненными ресурсами, — и один из трёх псов исчезает вслед за сгинувшими сородичами. Два оставшихся щенка не стоят и минуты, потраченной на их уничтожение. Клинки ещё несколько секунд сияют глубокой фиолетовой энергией, пока, наконец, Тарталья не позволяет им просто исчезнуть из рук. Только капли воды где-то неподалёку падают на камень, отсчитывая ровный ритм. Пальцы, всё это время сжимавшие осязаемые рукояти, расслабляются. Вдох и медленный выдох. Это — не битва в прямом смысле этого слова. Так, разминка. Основная зачистка шахты ещё только предстоит. Во время зачистки даже появляется время посмотреть на Небесный Шип. Что-то такое падало и в Снежной в своё время, но, судя по разложению, местный Шип уже не справляется с подавлением возросшей активности Бездны. Мастера Скирк, что и следовало ожидать, в Разломе всё-таки не было. Перед подъёмом на поверхность Тарталья ещё ненадолго задерживается в лагере Девятой роты. Очевидно, что здесь, под землёй, он не найдёт ответов на вопрос «как держать демона-бога под контролем». Значит придётся вернуться к изначальному плану с печатями согласия. План хоть и держится на одних лишь предположениях, но лучше чем ничего. — Спасибо, господин Чайльд, — искренне благодарит капитан, пока рядовые разливают подоспевший к обеду чай по походным чашкам. Жидкость в котелке булькает, распространяя терпкий, травяной запах. Тарталья даже со стороны чувствует, что с чаем не всё так гладко, но предпочитает не уточнять подробностей содержимого. — Теперь мы быстро «Мокошь» вниз спустим. Что-то они не договаривают. Ни капитан, уверенно заявляющий, что всё в порядке, ни рядовые, не смеющие поднимать взгляд на Тарталью. Если пересчитать по головам всех присутствующих, то их как будто бы заметно меньше даже с учётом солдат, отправившихся в патрули. Куда делись остальные? Это подчинёные Пульчинеллы [они сразу отрапортовали, кому из Предвестников подчиняются], и не Тарталье привлекать их к какой бы то ни было ответственности, но если вдруг вскроется, что они утаивают нечто важное… капитану не позавидуешь. Если у него ещё есть живые члены семьи.

***

Уже на поверхности, вернувшись в гавань Камня и Контракта, Тарталья первым делом идёт в банк Северного Королевства, и лишь на мосту от горы Тигра до торговой улицы ловит себя на мысли, что нет-нет да смотрит в сторону похоронного бюро. Консультанта поблизости не видно — придётся, не сворачивая, идти в банк, отдавать распоряжения Кате по поводу отправки рапортов в Заполярный Дворец, и лишь затем направляться в место временного производства печатей согласия. Здесь сразу легче дышать по сравнению с затхлой шахтой Разлома: солёный воздух обдувает лицо, и по полноте ощущений это может сравниться разве что с теплом буржуйки, к которой подсаживаешься сразу после морозной улицы. Повторить технологию изготовления печатей согласия оказалось не так уж и затруднительно. Эти печати — не настоящие, но даже доли силы настоящих печатей должно хватить для осуществления задуманного. Ведь главное — выполнить приказ Её Величества, а какие последствия это за собой потянет — дело вторичное. Наступит длинная ночь и никому не будет дела до дипломатических соглашений и договорённостей. Снежная должна быть готова к тому моменту, когда Дикая Охота вновь пронесётся по Тейвату. И «готова» — значит способна дать отпор, даже если при этом придётся слегка повздорить с соседями. Одних Светоносцев на окраине региона уже может не хватить, чтобы сдержать натиск. Второй раз по торговой улице Тарталья проходит ближе к ночи, когда фонари уже зажглись и дробятся в окнах домов на тысячи золотых бликов, будто на город за пару часов успел выпасть дождь из янтаря. В этот раз ему удаётся застать Чжунли — тот сам привлекает внимание, предлагая прогуляться, пока на улицах Лиюэ не так уж много людей. Они спускаются ближе к каменной набережной, там где деревянные мосты раскидываются прямо над водой, а расположенная на втором этаже здания чайная служит почти что навесом. Сюда практически никто не ходит. Тарталья заприметил это место, когда осматривал столицу Лиюэ в первые дни прибытия. Тогда он искал слабые места Гавани: пути для отхода, слепые зоны, места где можно исчезнуть, если понадобится. Знать такие детали полезно, даже если ты не собираешься делать ничего противозаконного. Пока что. — Стоит заметить, ваши люди весьма компетентны в вопросах изучения воздействия Бездны, — негромко говорит Чжунли, останавливаясь у поручней моста. Его пальцы слабо сжимают деревянные перила. — В Разломе сейчас не на что смотреть, но, надеюсь, твой визит туда хотя бы принёс нужные плоды. После заката солнца от воды ещё тянет остаточным теплом, накопленным за день, едва уловимым запахом водорослей и смолы. Тарталья вытягивает руку над поручнем и невольно морщится от стрельнувшей боли по плечу: всё-таки одна из псин умудрилась цапнуть клыками. Медики уже обработали, но некоторое время болеть всё же будет. С еретической силой Тёмного Царства повышенная регенерация не прилагалась, а мастер Скирк отказалась рассказывать, каким образом она восстанавливает утраченные в сражениях конечности. Сказала тогда, глядя куда-то поверх макушки своего ученика, что тот — всего-навсего человек, и, значит, должен учиться сражаться так, чтобы у противника не было ни шанса нанести хоть сколько бы то ни было серьёзную рану. Хорошая мотивация. — Снежной не повезло чуть больше, чем остальным регионам, — хмыкает Тарталья, поджимая губы. Его голос почти что скрывается за громким плеском рыбы, которая вынырнула где-то внизу и снова скрылась в водах. — Естественно мы в курсе, как вести себя с Бездной. Страшные сказки, которыми пугают детей тёмными и морозными ночами. Мол, будешь непослушным — тебя отправят в Нод-Край, и будешь охранять границу от порождений Бездны ценой собственной жизни. Никто не знает, когда пронесётся следующая волна, но то, что она когда-нибудь грянет, сомнений не вызывает. Тарталья только через несколько лет, когда уже служил в Фатуи, обнаружил, что свалился в Бездну практически на границе с Нод-Краем. — И вообще, откуда ты знаешь, где я был? Чжунли тонко улыбается. Его глаза в свете фонарей кажутся ещё более золотистыми, почти горящими. — Натланцы могли бы поспорить с этим утверждением, — замечает он. — Черногорская кузница закрыта достаточно давно, к тому же там посты миллелитов. А отряд фатуи пару месяцев назад получал разрешение на исследовательскую деятельность у отдела по делам гражданских. — Его голос звучит как лекция, медленно и размеренно выкладывая факты. — Сложить не так уж и затруднительно. Тарталья невольно ловит себя на том, что любуется чешуйчатыми переливами на одеждах консультанта похоронного бюро. Если сощурить глаза и чуть-чуть поддаться воображению, то можно представить, что это настоящая богатая драконья чешуя. В Снежной драконы не такие. У снежийских драконов толстый панцирь и подкожный слой жира, чтобы переживать невзгоды суровых зим. — Да плевать, с чем они бы там поспорили, — категоричность в голосе слишком контрастна расслабленной позе. Тарталья опускает взгляд на руки, разглядывает тонкие белые полосы шрамов там, где кожа тыльной стороны ладони не скрыта под кожей перчаток. — Они не видели Дикую Охоту. Тарталья, в общем-то, тоже не видел. Но он слишком хорошо знает, что такое Бездна. Чжунли ничего не отвечает, только лишь переводит взгляд туда, где над водой виднеются мачты торговых кораблей. Они прибывают в порт по расписанию, убывают — тоже согласно графику. Гавань Камня и Контракта живёт торговлей, являясь связующим морским узлом между несколькими регионами сразу. Уютная тишина затягивается, и Тарталья переводит взгляд со своих рук на руки Чжунли. — Не помню, чтобы я хоть раз видел тебя без перчаток, — отмечает он уже вслух, поднимая взгляд выше. Чжунли всё также смотрит вдаль, на поверхность Гавани. — Я работаю с мёртвыми — всё же едва качает головой в ответ Чжунли. — И не хочу, чтобы живые задумывались, что я трогал этими руками перед прикосновением к ним. Оказывается, консультант похоронного бюро весьма чутко относится к возможным чувствам и страхам других людей. Тарталья бы даже не задумался о чём-то подобном. — А если я скажу, что мне всё равно? С учётом всей той крови на руках, от которой не отмыться… Тарталье, честно говоря, глубоко наплевать, что или кого там трогал Чжунли. — Мне не всё равно, Чайльд. Обыденная фраза звучит как предупреждение; предчувствие опасности обычно Тарталью не обманывает. Однако же… Чжунли? Что за бред. — Ладно, забудь, я понял. — Тарталья вновь возвращает смешливый взгляд к Чжунли, опирается сильнее о поручни моста и подпирает щеку ладонью. — А что ты будешь делать если я скажу, что хочу тебя поцеловать? Он спрашивает больше для того, чтобы разбить это невозмутимое выражение лица, чтобы по глади спокойствия и мудрости зазмеилась трещина. Он ждёт реакции — любой — однако же Чжунли остаётся столь же невозмутимым, сколь поверхность пруда в закрытом от ветра саду. — Я отвечу, что ты можешь попробовать, — спокойно говорит Чжунли. Тарталью дважды просить не надо. Он поддаётся вперёд быстро, как удар клинка, но в последний момент Чжунли отстраняется, делая шаг назад ровно настолько, чтобы вынудить притормозить. Деревянные доски под его ногами скрипят, а брызги воды от разбившейся о кладку набережной волны долетают практически до мостовых перил. — Серьёзно? — голос тихий, низкий, но что-то в нём есть. Такое, что не услышать попросту невозможно. — Я вообще весьма серьёзен в подобных вопросах. — Тарталья скалится, смотря глаза в глаза. — А ты? Вместо ответа Чжунли сам сокращает расстояние между ними — намеренно медленно, так, что Тарталья успевает заметить, как свет фонаря скользит по его ресницам. Их губы соприкасаются. Поцелуй выходит сухим, тёплым, с привкусом крепкого дорогого чая и чего-то ещё — может, железа, может, пыли древних талмудов. Чжунли не торопится: слегка углубляет поцелуй поначалу, а потом вновь едва касается губами, будто тестируя на прочность терпения. Тарталье этого мало. Он вцепляется пальцами в рукав Чжунли и тянет ещё ближе, отвечает агрессивно: зубы задевают нижнюю губу, язык проводит поверх — требует большего. Чжунли вдруг отстраняется, но не отпускает: его ладонь ложится на шею Тартальи, большой палец очерчивает линию челюсти. Он немного наклоняет голову, словно любуясь мёртвенно-тёмными глазами Предвестника. — Терпение, — говорит Чжунли, и его голос звучит так, будто он обращается к импульсивному зверю. Тарталья фыркает — терпение, ага, — но не сопротивляется, когда Чжунли снова наклоняется. На этот раз поцелуй глубже, ощутимее: длинные, облачённые в кожу перчаток пальцы задевают сдвинутую набок маску, и Тарталья ловит себя на мысли, что что его собственные руки уже вовсю забираются под распахнутое пальто Чжунли, нащупывая мышцы и рёбра, чётко ощутимые через слои одежды. Где-то кричит чайка, и звук кажется неестественно громким в этой внезапной тишине между ними, когда Чжунли отстраняется, чтобы посмотреть Тарталье в глаза. — Доволен? — спрашивает он, но его дыхание, обычно такое ровное, определённо точно сбилось с ритма. Тарталья усмехается, касаясь кончиком языка собственной нижней губы. Только сейчас он заметил, что их окружает прозрачно-золотистая ширма из гео-щита. — Пока нет. И тянется снова. Кажется, это полноценный курортный роман, если можно так выразиться. Даже жаль, что он не продлится долго — до церемонии сошествия осталось едва ли несколько дней. А потом нужно будет возвращаться на родину.