blanket of snow: catch your death

Всё посыпалось очень быстро; словно кто-то дёрнул за нить у основания тщательно сплетённого гобелена, и весь узор, над которым пришлось корпеть неделями, в один миг обратился в ворох спутанных нитей. Тщательно продуманный план оказался лишь театральной постановкой на потеху Прекрасной Леди и гео-Архонту. Интересно, Её Величество Ледяная Императрица изначально была в курсе, и это с её позволения Синьора выставила Тарталью полным идиотом, не сообщив о заключении контракта на передачу Гнозиса? Думать о таком — крамольно, ибо решения Царицы сомнению не подвергаются, но, тем не менее, мысли нет-нет да возвращаются к произошедшему. Как заноза, которую невозможно вытащить, не расковыряв рану до мяса. Зачем вообще стоило разыгрывать всё это представление с предоставлением Тарталье возможностей вести операцию в Лиюэ? Самое логичное предположение, от которого зубы сжимаются сами собой: только для того, чтобы убрать одиннадцатого Предвестника из Снежной. Чем бы дитя не тешилось, да? Цели миссии в Экзувии не оказалось. Гео-Архонт вполне себе жив и здравствует, снисходительно позволив народу Лиюэ самим разбираться с напавшим на гавань Осиалом. Синьора выслужилась в очередной раз, принеся в Снежноград вот уже второй Гнозис. А что получил Тарталья в обмен на необходимость прибегнуть к силе Короля Демонов в схватке против путешественника-иномирца? Разве что ломоту во всём теле, а ещё головную боль в виде сбежавшего из родного края младшего брата. Благо хоть Тевкра удалось целым и невредимым вернуть обратно в Снежную. Ладно, может быть, ещё получил боевого товарища в лице Итэра. Сомнительное утешение, но даже за него хватаешься в болоте собственного провала. Вспышка справа, на крыше здания у самой каминной трубы, а затем — ни-че-го, как будто показалась призрачная дымка и растворилась в воздухе. Только лёгкое колыхание разогретого солнцем воздуха остаётся дрожать над черепицей. Тарталья замечает такие вещи, потому что привык их замечать, к тому же знает, как это работает — сам некоторое время служил агентом, и технология скрытности не представляет из себя тайну, покрытую мраком. Саша, скорее всего, по очередной рабочей необходимости спешит напоминать о долгах, про которые Фатуи никогда не забывают. Клерк Чжао из департамента по делам граждан продолжает увлечённо доказывать, что у неё нет времени на то, чтобы переделать все дела самостоятельно. Тарталья думает о том, что если бы она больше делала и меньше препиралась, то у неё как раз хватило бы времени на то, чтобы успеть сделать всё, о чём её просят. Человеческая природа отказа от того, что подсознательно считаешь маловажым, срабатывает априори, даже когда об этом не задумываешься. А когда задумываешься — находишь миллион причин и оправданий. Под сенью арки пара миллелитов провожает фатууса пристальным, подозрительным взглядом. Их алебарды поблёскивают начищенной сталью, а лица — образцом старательно скрываемой неприязни, замешанной на недавнем страхе перед морским божеством. Тарталья непринуждённо улыбается и салютует им двумя пальцами [плечо простреливает болью, стоит ему приподнять руку], хотя прекрасно понимает, что не в его положении нужно хоть как-то обращать на себя внимание. Тут всего-то ничего пути — по мощённой идеально подогнанными друг к другу кирпичами дорожке, проложенной между водоёмами с золотистыми окунями и пышно цветущим лотосами. Чашечки лотосов уже достаточно крупные, хорошо заметные на тонких стебельках, и сколько бы миллелиты не гоняли детвору, ту всё равно нет-нет, да успевают залезть прямо в воду, чтобы сорвать себе цветок-другой. По крайней мере Байчжу относится к своим клиентам с одинаковым профессионализмом; для него что жители Гавани, что фатуи — одно, пока они готовы платить за лекарства и необходимые травы. Тем более, что о «сотрудничестве» Тарталья с ним всё-таки тогда, ещё до Церемонии Вознесения, договорился. Золото не пахнет, а у змей отличный нюх на выгоду. На обратном пути начались проблемы. Чаньшун, уличная торговка, практически сразу разворачивает Тарталью категоричной фразой о том, что, к сожалению, делегация Фатуи здесь не обслуживается. Её пальцы нервно теребят край шёлкового полотна, сминают дорогую ткань. Тарталья вскидывает брови в удивлении, переводит взгляд с симпатичного воздушного змея в виде орла на торговку и переспрашивает причины отказа, потому что материя из шелковицы и катушечные леера явно не те товары, которые должны быть в дефиците. — Я изучаю экономику Лиюэ, — твёрдо говорит Чань Шун, хотя в её глазах явно видна обеспокоенность пополам с осторожностью. Она то и дело косится на хищный оскал красной маски, на аксельбант, напоминающий пустой Глаз Бога, она смотрит куда угодно, но так и не встречается взглядом с Тартальей. — Я открылась недавно, и Властелин Камня не успел почтить меня своим визитом. Все заведения, которые посетил и одобрил Властелин Камня, прославились на века. В настоящее время… боюсь, это неподходящая сделка. — Неподходящая сделка, — Тарталья прикрывает глаза на секунду, а потом коротко кивает и отступает на шаг, решая не вступать в конфронтацию. — Хорошей торговли. Он направляется в сторону небольшого деревянного моста, соединяющего торговые ряды с горой Тигра. По правую руку небольшая лестница ведёт в сторону ритуального бюро «Ваншэн», и в любое другое время Тарталья бы свернул именно туда, но не сегодня. И не в последующие дни. Слишком свежа рана, слишком сильно саднит от осознания того, кто именно и с кем заключил сделку за его спиной. Вместо этого он легко запрыгивает на деревянный поручень моста и, удерживая баланс отведённой в сторону рукой, спускается до горы Тигра. Поручень пружинит под весом, дерево поскрипывает, а внизу плещется вода канала, обещая прохладу. Жаль, что не выйдет вместе с лекарствами отцу отправить небольшие подарки младшим братьям и сестрёнке. Впрочем, время ещё есть, можно придумать что-то иное. Спуститься до причалов или дойти до бабули Шань. А ещё, черт возьми, нужно вернуться в лаборатории Дотторе и закончить зачистку. От одной только мысли о лаборатории сводит скулы и челюсти сжимаются. Слишком свежи воспоминания о «Гаересис», об изуродованных детях, над которыми ставили такие эксперименты, что лабораторные крысы по сравнению с ними живут в райских условиях больничного санатория. О несчастных искалеченных детях с вывернутыми челюстями и заменёнными механизмами частями дел, о прикованных кандалами к стенам, чтоб не навредили себе и другим, о… В этой лаборатории только стражи руин. По крайней мере Тарталья не заметил живых. С машинами расправляться гораздо проще, они — машины. Он улыбается, так, что улыбка не трогает глаза, но обнажает клыки; одежда исчезает, как сброшенная в грязь шкура, и кости ломает, мышцы скручивает, агонизирующая боль разливается по телу, когда наружу выбирается Король Демонов. Так будет быстрее. Истуканы канувшей в Бездну цивилизации, ещё работающие, надсадно скрипящие не смазанными сочленениями, поворачивают к вторгнувшемуся в лабораторию противнику окрасившиеся тревожно-красным ядра в головах. Этот бездушный свет — ничто, кроме выжженых столетиями алгоритмов уничтожения. Тишина лопается. Один из Стражей, медленно набирая скорость, с утробным гулом бросается вперёд. Его кулак, весящий, наверное, с полтонны, обрушивается на место, где только что стояло порождение Бездны; каменные плиты лабораторного пола разлетаются осколками, дробью втыкаются в стены и крошевом осыпаются в пыльное облако. Тарталья уже не там, завихрения его плаща цвета первозданного моря в полуметре от Стража Руин напоминают шлейф искрящихся брызг. Второй Страж не спешит сближать расстояние, он пригибается, открывая встроенное в спину дистанционное оружие, и производит залп: снаряды с воем срываются с направляющих, оставляя за собой дымные спирали, система самонаведения ищет стремительно движущуюся цель. Тарталья — Король Демонов, лишь делаешь шаг, плавный, как разрыв. Один из снарядов пролетает мимо его увенчанной рогами головы, и он взмахивает рукой с зажатым в ней искрящимся электро-клинком. Клинок встречается с стабилизатором, взрыв снаряда швыряет в воздух веер ошмётков металла. «Слишком медленно», — думает Тарталья. Нижняя часть маски сдвигается вниз, обнажая зазубренную пасть Короля Демонов в подобии торжествующего оскала. Больно. Чертовски больно. Слабое человеческое тело на его физическом пределе, ещё немного — и натиск силы просто-напросто вырубит сознание, оставляя всё на волю монстра, или же… на самом деле Тарталья никогда даже не задумывался, что будет, если он вырубится прямо так, не покидая форму Короля Демонов. Продолжит ли тот двигаться на боевых инстинктах или же исчезнет сам собой? Проверять не хочется. Руинный Охотник разгоняется, намереваясь влететь в гущу сражения; он летит, ломая всё на своём пути — камень, попадающуюся мебель, забытые лабораторные принадлежности, деревянные пустые ящики. Свист ветра от его разгона переходит практически в рёв. Король Демонов позволяет парным клинкам на миг исчезнуть, являя вместо себя сотканный из гидро лук. Переключение стиля прямо в бою — тонкая материя, которая даже на пике силы должна тщательно контролироваться, а сейчас приходится полагаться лишь на отточенность реакции. Мышцы плеча простреливает острой судорогой. Стрела — сгусток чистой гидро-энергии — бьёт Охотника прямо в светящийся глаз. Тот спотыкается в воздухе, когда в питании ядра происходит перебой, и с оглушительным грохотом падает на землю, уходит не то в перезагрузку, не то в попытку восстановить питание собственной системы. Король Демонов практически сразу переключает внимание на ближайшего Стража, тратя непозволительно много времени на то, чтобы заставить лук исчезнуть, а после соединить парные клинки в обоюдоострую глефу. Страж успевает нанести удар — по пластинам брони, в бок — если бы под его кулаком оказался обычный человек, то под бронёй всё смялось бы в фарш из переломанных костей, мяса и внутренностей. Порождение Бездны шатается, однако удерживается на ногах и бьёт глефой в ответ: широкое лезвие пробивает броню и застревает в шестернях, мешая их размеренной работе. Шестерни клинят, дымятся, и, в конце концов, одна из рук Стража отваливается, когда механизмы ломают зубцы о лезвие оружия и рассыпаются. Страж поднимает механическую бошку, пытаясь искалеченной оптикой обнаружить врага, но враг оказывается под ним. Над ним. Везде. Смазанная, дёргающаяся тень, от которой веет холодом запредельной Бездны. Шипение умирающих контуров разливается по полу, масляная радуга плавает по поверхности луж конденсата. Тарталья стоит посреди развалин механических тел — ещё стоит, пусть ноги подгибаются, а зрение мутнеет, превращая окружение в смазанный рой мельтешащих точек. Он чувствует, что у него нет сил на то, чтобы вернуться к своему обычному, человеческому телу. А ещё он слышит щелчки. Вдалеке они переходят в урчание — ещё один Страж, скрытый в тени арки, активирует ядро и медленно, тяжёлой поступью сокращает расстояние до цели. Пальцы, покрытые хитиновой бронёй, дрожат: Тарталье хватает сил лишь на то, чтобы выставить древко обоюдоострой глефы как преграду между собой и Стражем. Удар. Ещё удар. Броня Короля Демонов скрипит под обрушившимся на неё металлическим кулаком. А потом между ними возникает переливающийся изысканными геометрическими узорами гео-щит. Золотое сияние окутывает теплом и чувством древней, непоколебимой защиты. Король Демонов поворачивает голову, и замутнённое зрение, то и дело пропадающее в потемнении, выхватывает сначала стремительную фигуру, а затем втыкающееся в Стража каменное копьё. Удар сотрясает воздух, запах разогретого минерала и османтуса на миг перебивает вонь машинного масла.

***

Темнота. Рядом слышны разговоры, доносящиеся как сквозь толстую пуховую подушку. Остро пахнет лекарствами, какими-то травами: горькая полынь, сладковатый корень солодки и что-то едко-спиртовое. Слышится шорох, тихий-тихий, как трение чего-то шершавого о ткань. Открыть глаза не получается. Тарталья напрягает слух, силясь разобрать доносящийся до него разговор: слова все знакомые, но в понятные предложения при этом не складываются. Боль сковывает тело, будто все мышцы разом надорвали, а потом сшили наживую без наркоза. Не получается думать ни о чём, кроме боли. Постепенно, через некоторое время, когда Тарталье удаётся привыкнуть к непрекращающемуся болевому фону, к нему начала возвращаться и способность распознавать речь. Слова доносятся всё также глухо, но теперь из них хотя бы составляются понятные предложения. «Змеиный яд?» «Господин Чжунли, вы, конечно, не последний человек в Лиюэ, но не нужно консультировать меня, как лечить пациентов». Спокойному, глубокому тону противостоит лаконичный и не терпящий возражений, пусть и вежливый. Шуршание по ткани трансформируется в шипение рептилии. Тарталья силится двинуть пальцами, но и этого у него не выходит, равно как и открыть глаза. Фрагментарно всплывают последние воспоминания: сражение, достигнутый лимит выносливости, каменное копьё… Каменное копьё. Злость и обида вспыхивают едва ли не сильнее боли. Ну, да, конечно, это ж надо было умудриться влюбиться в местного Архонта. Да так тупо, что не замечать очевидных вещей. Спасительная тьма накатывает раньше, чем чувства начинают с новой силой разъедать изнутри.

***

Дом Чжунли — Моракса, как уже выяснилось, — находится рядом с ритуальным бюро. Ожидаемо. В окна стучатся листья старых шелковиц, а внутри царит тот особый, антикварный уют, который присущ жилищу коллекционера, прожившего не одну сотню лет. Впервые окончательно придя в сознание после зачистки лаборатории, Тарталья долго разглядывает потолок. Балки из тёмного, почти чёрного дерева, поблескивают лакированными гранями в тусклом свете масляной лампы. Стены комнаты затянуты тканью спокойного, песочного оттенка, на полу лежат плотные циновки — немного колючие, если провести по ним босой ногой, а у окна, за которым виднеется клочок неба, примостился столик с кистью и тушечницей. Каждая вещь в доме Чжунли дышит порядком и неспешностью, столь чуждой для Предвестника. Боль в теле превратилась в тупой, ноющий фон. Мышцы, едва пережившие перенапряжение от использования Наследия, слушались просто отвратительно. Каждое движение отдавалось прострелом где-нибудь в неожиданном месте. Странный, молчаливый быт начинается примерно в это же время. Чжунли приносит пиалы с отварами, оставляет на столике у окна и уходит. Пытается иногда поговорить, но Тарталья не отвечает. И, вопреки рекомендациям Байчжу, самостоятельно передвигается по дому. Сначала он делает это из чистого упрямства, мол, я не валяюсь пластом и не жалею себя, а потом входит в ритм. Гостиная выглядит под стать гостевой спальне. Стеллажи из древесины куайхуа, заполненные свитками и нефритовыми безделушками, низкий стол и удобная мебель. На стенах висят каллиграфические картины, но Тарталья, плохо знающий исконный язык Лиюэ, едва ли может разобрать хоть пару иероглифов. За этим столом они тоже сидят в тишине: иногда там появляется рисовая каша с бамбуковыми побегами, иногда — нежная рыба, а иногда даже суп из свиных рёбрышек с корнем лотоса. Для языка пища кажется слишком пресной, но желудок принимает с благодарностью. В тишине слышно, как палочки касаются фарфора. Тарталья смотрит на свои, которые когда-то ему подарил Чжунли, и разглядывает узоры, изображающие дракона и феникса. Он так и не смог придумать за несколько дней, с чего начать. «Почему не сказал?» — звучало бы как жалоба обиженного любовника. «Всё это могло плохо кончиться» — констатация факта, которая ничего бы не поменяла. В итоге Тарталья просто жуёт, чувствуя на себе быстрые, внимательные взгляды Чжунли. И молчит. Чжунли тоже молчит. Но его молчание тяжелее — кажется, будто он следует какому-то внутреннему кодексу, согласно которому заговорить первым значило бы надавить на раненого. Идеальный баланс бездействия, медленно сводящий Тарталью с ума. На четвёртый день он находит отдушину. Задний балкон дома, смотрящий в высокую стену. Тут пахнет жасмином и какими-то мелкими жёлтыми цветами. Здесь можно если не тренироваться, то хотя бы разминаться: вращение запястий, наклоны, растяжка. Тело скрипит, но слушается. А ещё тут стоит грубая каменная скамья: единственная вещь в доме, которая по ощущениям принадлежит Мораксу, а не «консультанту ритуального бюро Чжунли». Чжунли несколько раз заставал Тарталью за его занятиями, смотрел с несколько минут, и молча уходил обратно в дом. Тарталья делал вид, что не замечает. На пятый день рана под рёбрами уже почти не ноет, слабость в руках утихает. Тарталья чувствует, что ещё пара дней, и он сможет уйти отсюда. Вернуться в банк Северного Королевства, потребовать объяснений, а потом… что? Вызвать на дуэль Рекс Ляписа? Идея кажется всё более привлекательной. В гостиной пахнет заваривающимся чаем. На столике — глиняный чайник, две чашки, пиала для слива воды. Наблюдать за движениями Чжунли приятно: он заваривает чай с той же церемониальной тщательностью, с какой делает буквально всё в этом доме. Прогревает чайник кипятком, ссыпает листья — с тонким цветочным ароматом и лёгкой дымной ноткой. Заливает водой и выжидает ровно столько, чтобы лист раскрылся, но не дал горечи. Разливает по чашкам. Пододвигает одну к Тарталье. И вновь — тишина. В этот раз не тяжёлая, но с предчувствием некоторого затишья. Наверное, дальше тянуть нет смысла. — Я могу задать вопрос? Тарталья смотрит остро, с прищуром. Аромат чая щекочет ноздри. Это не такой аромат, как от обычного чёрного чая в Морепеске, и здесь нет варенья, которое Тоня любит большой ложкой бухать прямо в кружку. Всё слишком… не то. — Конечно, — коротко кивает Чжунли. — Ты заслуживаешь ответов. Эта фраза колет куда-то под сердцем. Не очень приятно. Ответов он, по собственным ощущениям, заслуживал гораздо раньше, ещё до того, как занавес опустился, и актёры раскрыли друг перед другом карты. И ведь Синьора наверняка всё знала с самого начала. И рассказала Мораксу, чтобы заключить контракт на передачу Гнозиса. — Если ты — дракон, — медленно произносит Тарталья, — то и Осиал может принимать человеческий облик? Чжунли на секунду начинает напоминать не древнего демона-Бога, а обычного человека, когда опускает чашку и поднимает на Тарталью взгляд с оттенком непонимания. Да-да, спросить можно было всё, что угодно, но Тарталья спросил именно это. — Экзувия это наполовину Цилинь, наполовину Лун, но допустим, — поправляет Чжунли уже вслух. — К чему ты? — Мне просто интересно, что вас связывает, — честно отвечает Тарталья и едва жмёт плечами. Движение отдаёт тупой болью в ключице, но он даже бровью не ведёт. — Ты не убил его во время войны демонов-Богов, хотя мог. Ты позволил мне освободить его с помощью печатей согласия, и, когда Цисин уронили на него Нефритовый Дворец, он ведь не канул в небытие. Чжунли лишь мягко улыбается и возвращается к своей чашке чая. Тарталья, всё ещё смотрящий на него выжидательно, недовольно фыркает. Приходится смириться с тем, что у Архонта своё видение течения размеренной беседы. — Считай это старым контрактом, — всё же говорит Чжунли, но ответом подобное едва ли можно посчитать. — Меня больше беспокоит то, что я видел в лаборатории. Тарталья фыркает. Снова. — А что происходило в лаборатории? Генеральная уборка древнего мусора. Технически — он даже не врёт. Практически… даже если он попытается объяснить, что такое Король Демонов, то всё равно не сможет вымолвить ни слова. Договорённости, связывающие его с Бездной, сильнее, чем можно представить; наверное, теперь даже гораздо сильнее, чем слово демона-Бога контрактов и боевых искусств, лишившегося Гнозиса и связи с Селестией. Над столом висит тишина. Пар из чашки щекочет щёку. Тарталья подносит чашку ко рту и отпивает горячий ароматный напиток, не беспокоясь о том, что тот обжигает нёбо. К вечеру слизистая начнёт облезать от термического ожога, как спина после длительного пребывания на солнце. Больше в Лиюэ делать нечего. Пора собирать вещи и возвращаться из командировки назад, в Снежную. И если ранее Тарталья ещё задумывался задержаться ради возможности побыть с Чжунли немного дольше, то теперь даже это потеряло всяческий смысл. Наверняка это древнее существо, видевшее ещё войну демонов-Богов за право занять троны Селестии, всего лишь подыгрывало чувствам дурного мальчишки, возомнившего себя ответственным за поручение Царицы. — Мы на одной стороне, Чайльд. Глубокий голос Чжунли, до сих пор забирающийся в самое нутро, возобновляет сошедший на «нет» разговор. Да уж. «На одной стороне». А что происходило пятьсот лет назад, когда Архонты явились чтобы утопить Каэнри'ах в смерти и огне? Чтобы затолкать на самое дно, в Бездну, уничтожить народ живущий без богов и полагающийся на машины вместо спектра стихий? — Не думаю, — едва качает головой Тарталья. Ровно. Без вызова. Как констатация факта. В глобальном масштабе — их пути проложены по разным ориентирам. Любопытно, какими были условия контракта, по которому Властелин Камня добровольно отдал свой Гнозис. Что может быть ценнее, чем прямая связь с Небесным Престолом? Очередная многоходовка, в которой Тарталье едва ли будет отведена даже роль пешки. — Почему? В тоне Чжунли ни намёка на давление, лишь желание понять. И на этот вопрос Тарталья тоже не может дать прямого ответа, поэтому ограничивается теми же словами, которые услышал в свою сторону ранее: — Считай это старым контрактом. И опять — даже не врёт. Возвращает собеседнику его же оружие. Чжунли ставит чашку на поверхность стола, на его красивом лице отражается тень не то недовольства, не то беспокойства. Замечая перемену, Тарталья удовлетворённо ухмыляется, а после поспешно опускает взгляд в стол. Никому не нравится, когда отвечают его же словами. — Ты что-то скрываешь. Тарталья поднимает взгляд. Упоминать сейчас имя было бы слишком дешёвым ударом и примитивной попыткой задеть за живое, но он всё же не отказывает себе в том, чтобы не воспользоваться этим как напоминанием. — Да что ты говоришь, Моракс. Кажется, получается слишком ядовито, когда Тарталья акцентирует внимание на имени Архонта. Настолько «слишком», что взгляд Чжунли, направленный прямо на него, из обеспокоенного мгновенно трансформируется в колючий. Как скол камня, на который случайно напарываешься рукой. — Прекрати, — коротко просит Чжунли. Не приказом, но просьбой. — Даже не начинал, — качает головой Тарталья. И снова тишина — слышно, как ленивая муха летает под деревянным потолком. Гавань после пережитого потрясения вернулась к размеренному существованию: люди сидят в чайных или прогуливаются по набережной, торговля идёт полным ходом, корабли причаливают и выходят обратно в море даже не подозревая, что под килем во второй раз погребён демон-Бог вихрей. К Фатуи относятся настороженно, но международного скандала не случилось — всё удалось замять тем или иным подходом дипломатов в диалоге с Цисин. В конце концов, Снежная — один из важных торговых партнёров, которого Лиюэ невыгодно терять, а Воля Небес знает о ситуации чуточку больше, чем весь остальной народ Гавани. — Ты всё ещё злишься? — негромко спрашивает Чжунли. Тарталья озадаченно моргает. Расстроен? Да, пожалуй. Чувствует себя так, словно кол в сердце загнали? Может быть. Злость? Злость затихла ещё несколько дней назад. — Нет. — Такой слишком лаконичный ответ, кажется, совсем не удовлетворяет Чжунли, поэтому Тарталья, вздохнув, всё же добавляет: — Согласишься со мной на дуэль — я забуду про инцидент. Хоть какая-то компенсация уязвлённой гордости. Помериться силами с гео-Архонтом, пусть и лишившегося подпитки силой с Селестии, должно стать хорошим опытом. Чжунли в ответ лишь поджимает губы. — Я не хочу тебя ранить, — отвечает он неожиданно мягко. — Ты не согласишься на щадящий бой, а я не привык сражаться в половину силы. Даже без Гнозиса. — Именно это мне и надо, — акцентирует Тарталья, подаваясь вперёд. В голосе заметно прорезается стальной азарт воина. — В полную силу. Мастер Скирк перед уходом сказала ему совершенствоваться. Оттачивать навыки, стиль, владение собственным телом. Хорошие клинки, лук или даже копьё — лишь малая доля успеха, самое главное — превратить в оружие самого себя. Чжунли тянется через стол до небольшого чайничка, чтобы долить заканчивающийся в чашках напиток. Рукав дорогой рубашки задирается, обнажая обсидиановой черноты кожу запястья и узоры цвета расплавленной моры; Тарталья смотрит на это запястье и не может вспомнить, чтобы хоть когда-нибудь видел Чжунли без одежды, застёгнутой под самое горло, и перчаток. Видимо из-за этого. — Позволь мне внести ясность, — говорит Чжунли, возвращая чайничек нам место. — Если ты думаешь, что я со скуки играл с твоими чувствами ради контракта, то в первую очередь тебе нужно было спросить меня об этом прямо, а не скалить клыки на любую попытку поговорить с тобой. Тарталья, успевший взять чашку в руки, вовремя отдёргивает её от губ, чтобы не подавиться. Поставив чашку на стол, от трёт пальцами переносицу. — Использовать кого-то в своих интересах — это нормально, — отвечает он, возможно, слишком сухо, — просто я терпеть не могу, когда мне не говорят о том, что используют меня для чего-то. Простой принцип: «не раскрывай участникам все детали плана, чтобы план не утёк в стан врага». Этим принципом в Фатуи пользуются столько, сколько Тарталья помнит себя на службе, но всё равно каждый раз раздражается, когда его применяют к нему самому. Двойные стандарты? Может быть. Но свою судьбу он всё же хочет ваять сам, на сколько это возможно. — Чайльд. Я не использовал тебя. И твои чувства были и остаются взаимны. Это не то, на что Тарталья хотел бы сводить разговор, но всё же он где-то глубоко внутри признаёт, что сжимающийся металлический обруч размышлений немного ослабил свою хватку. Он позволяет себе улыбнуться: — Я же сказал. Это нормально. Чжунли вздыхает, и в этом вздохе слышится оттенок смирения. Не перед юнцом, которого невозможно переубедить, а перед стеной, которую он сам же воздвиг некоторыми своими решениями. — Почему ты ищешь смерти? Тарталья склоняет голову немного ближе к левому плечу, обдумывая что ответить на вопрос. Чжунли крайне тонко чувствует, когда стоит увести разговор в иное русло, стоит отдать ему должное. Когда-то Тарталья часто шутил, что тот, кто ищет смерть, никогда её не находит, потому что она убегает от психопата, пытающегося назначить ей свидание. А потом смертей вокруг него стало непозволительно много. — Повторюсь, — немного погодя отвечает он. — Считай это контрактом, о котором я не могу говорить ни одной живой душе. Чжунли лишь переводит взгляд на занавешенное окно: — Ни одной живой душе, значит… Он всё понимает. И это, наверное, страшнее всего.