Помехи

октябрь

      После пар Шото идет прямиком в общагу, потому что у него нет друзей.       Соседа нет, в их комнате мясячный слой пыли, Шото ложится на незастеленную кровать и пялится в потолок.       У него в голове что-то жужжит.       Он лежит, не двигаясь, часа три в тревожном полусне, а потом возвращается сосед, и да, надо изображать что-то более-менее функциональное.        — Приветики, Тодороки! — кричит Киришима с порога. Черт, такое чувство, будто этот парень выпивает за день пять банок энергетика. Судя по содержимому их общей мусорки, так и есть. — Как день?       Ужасно, отвратительно, я хочу выпилиться.        — Как обычно, — отвечает Шото. — Пары и все такое.       У него копятся долги, он забивает на них, но все же беспокоится. Если отчислят, придется возвращаться домой, жить с отцом и…        — А я только с работы, шикарный день, — будто и не замечает Киришима. Он дружелюбный парень, но кажется не слишком внимательным. — Теперь только к парам, блин, готовиться. Классно тебе сейчас, только приехал, только учеба… Эх…       Шото мычит что-то в ответ. Разговаривать не хочется.       Раздается звонок. Отец.        — Блять, — в сердцах шепчет Тодороки.       Киришима оглядывается:        — Батька опять? — Шото кивает. — Часто он тебе звонит. Переживает, ясно.       Шото кривится. Киришима понимает это совсем неправильно.        — Эй-эй, к родителям надо уважительно относиться, — наставительно говорит он. Старше на два года — а в универе это целая пропасть опыта. — Он ведь и твое обучение оплачивает, и все делает. Родители — это святое. С возрастом поймешь, — глубокомысленно добавляет Киришима, впрочем без злости.        Тодороки не хочется пускаться в сложные объяснения. Не хочется объяснять, что отец за человек; не хочется рассказывать, как тот разрушил семью. И не хочется объяснять мерзкое чувство в груди, когда к нему подходят одногруппники и говорят:        — Ты же сын Тодороки Энджи?       И сил не хватает увиливать.        — Боже, я так восхищаюсь его работой. Он мой кумир, лучший адвокат страны. Яблоко от яблони, значит? А можешь договориться, чтобы у нас с ним была практика?        — Да возьми ты уже, он ведь переживает.        Уж что-что, а переживать он точно не будет.        Шото накидывает пальто, выходит на балкон и принимает вызов.       Возвращается спустя полчаса, говорит соседу, что устал, и падает лицом в кровать.       Сон приходит далеко не сразу.

***

      Шото ненавидит юридический. Ничего личного, вернее, личного много. Отец — известный адвокат, нет, скандально известный. Лицемер, аморальный и беспринципный ублюдок. Так и верь в судебную систему.       Тодороки Энджи пожертвовал всем ради карьеры. Не оставлял времени для семьи. Часто заводил связи на стороне, потом оправдывался, что работа у него тяжелая, изматывающая, а он же простой человек из плоти и крови, у кого вообще нет слабостей? А в плохие дни бил мать — снять стресс. Зато потом стоял в суде — величавый, в лице ни капли эмоций, профессионал до мозга костей.       И ему нужен был наследник. Сестра не попала под раздачу («Женщина в суде — беда», говорил отец). Нацуо… Нацуо сбежал из дома в шестнадцать, поступил в мед, и отец принял его обратно в дом, лишь чтобы не устраивать шум. Остался Шото.       В детстве приезжали родственники и спрашивали, кем Шото хочет стать. Отец отвечал за него:        — Адвокатом.       И так всю жизнь. Будто Шото кусок бумаги, замаранный знаниями, опытом и грязными знакомствами отца. Связи, лицемерие, ложь — молодой человек, вы идете в отца — дамочка, знали бы вы, насколько сейчас меня оскорбляете.       Профильная школа, потом универ. Отец подал документы за него, вставил свое слово перед ректором — и вот Шото был первый в списке поступивших.       И самое обидное, что Тодороки сам и не знал, кем бы хотел стать. Ему не дали выбора, не дали времени подумать. У него не было хобби, не было интеллектуальной свободы, будто мозг протряхивали, стирали пыль и опускали в раствор — не дай бог что-то лишнее вырастет.       Кем он хочет быть?       Мертвым, подсказывает сознание. Я бы хотел умереть.       Кажется, будто ему никогда не сбежать от отца. Никогда, никогда, никогда.        Хватит об этом думать, обрывает он себя. Заходит в аудиторию, молча садится вперед, достает ноутбук и осторожно оглядывает ряды.       Одногруппники тоже достали ноуты, попивают кофеек из брендовой кофейни, сидят в айфонах. Все одеты с иголочки, а Шото даже и не расчесывался. Как-то он пожаловался по этому поводу Киришиме, и сосед сказал, что так только на первом курсе — даже нет, первую пару месяцев. Потом все станут выглядеть по-нормальному — что-то среднее между ожившим трупом и психбольным. Не парься, Тодороки. Тебе будет хуево только первую пару месяцев, потом привыкнешь.       Шото кажется, что он не знает вообще ничего. Кто-то с задних рядов постоянно отвечает, сыплет терминами и ссылками, которые Тодороки даже от отца не слышал. Шото медленно умирает внутри. Он чувствует себя абсолютно тупым. И от саможалости становится тошно.       В начале года было отвратительно. Одногруппники чуть ли не фанклуб организовали, все ждали, когда Шото начнет блистать умом, покажет им, каково вырасти бок о бок с самым успешным адвокатом. Преподаватели просили его остаться после пар, тяжело вздыхали, сыпали перхотью с седых волос и вспоминали, как учили его отца в молодости. Или учились с ним. Все они были до крайности педанты. Совсем как отец.       А потом все разом разочаровались. Поняли, что он постоянно отмалчивается, не идет не контакт, особо не блистает. Никаких причин с ним водиться не было. Отличная работа, Шото. Универ, новая жизнь. Новый вид одиночества. Даже Фуюми с Нацуо нет рядом. И отец запрещает им созваниваться с Шото, мол, чтобы не отвлекали от учебы.       Дерьмо.       Заканчивается последняя пара, Шото, как всегда, дожидается, пока все выйдут из аудитории. С тоской наблюдает, как одногруппники собрались в компашки и выходят под дружный смех — гулять, напиваться, наслаждаться осенью.       Иногда Шото представляет, что тоже идет с кем-то куда-нибудь, смеется, говорит о пустяках. В его воображении у людей нет лиц — потому что таких людей и нет — тех, кто бы по своей воле согласился с ним пройтись.       Кто-то его окликает:        — Эй, Тодороки?       Шото непонимающе смотрит на одногруппника. Кажется, его зовут Монома. Он с начала года зависает с тремя другими ребятами, которые сейчас стоят позади и прислушиваются к разговору — девушка с темным каре в чем-то, напоминающем кимоно, задерживает на Шото пронзительный взгляд, парень с бритыми боками в гавайке скучающе держит руки в карманах и еще одна девушка с завитыми карамельными локонами строчит что-то в тетради. Их компашка всегда сидит на задних рядах, всегда отвечает четче и глубокомысленнее остальных. Они в своем роде элита. Маленькая закрытая группка интеллектуалов с лучшими оценками.        — Не хочешь выпить с нами кофе?        Шото пытается не выдать внутреннее ликование. Негласное правило — никогда не показывать человеку, как бы не хотел с ним общаться, что тебе не все равно. Надо быть отстранненным, высокомерным, гордым.       Нахуя, правда?       Тодороки соглашается и по пути старается утихомирить тревогу.

***

      В кофейне тесно и жарко, хотя, если подумать, это просто неловкость. Напряженная, неуютная тишина. Никто не собирается ломать лед. Тодороки не знает, как надо себя вести. В фильмах в такие моменты герои уже болтают вовсю.       Девочки показывают друг другу что-то в инстаграме. Парень в гавайке все так же скучает. Монома смотрит в меню, хотя они уже все заказали.       Шото неуютно. Он достает телефон и хочет как можно скорее уйти. Он будто незванный гость, и никто не делает усилий, чтобы он почувствовал себя хоть чуть более желанным.       Приносят заказы, и Тодороки с облегчением отпивает айс-латте — дома отец не разрешал пить подобное, но сейчас же он не видит — теперь есть на что отвлечься, а не думать, зачем это одногруппники вдруг решили с ним сдружиться.        — Кофе тут ужасное, — девочка с каре морщит маленький носик.        — Ужасный, — автоматически поправляет Шото и тут же жалеет об этом. Все четверо теперь смотрят на него, хочется утонуть в кресле.        — Ты из этих? — подает голос парень в гавайке. — Блюститель чистоты речи?       Неловко.        — Нет, просто, — мямлит Шото. — …привычка… В смысле, я читал, что сейчас можно говорить, как хочешь, но отец всегда говорил, что… — отлично, теперь он звучит занудно. Отличное впечатление. Ребята перестают его слушать, решив, что не стоит тратить зря время.       Они молча пьют кофе и сидят в телефонах.        Затем Монома придерживает подбородок сцепленными пальцами и приторно улыбается Тодороки:        — Как тебе учеба, Тодороки?       Они обмениваются ничего не значащими фразами, девчонки иногда вставляют что-то, разговор разгорается, и тогда Шото перестает быть его частью — Монома с друзьями откровенно сплетничают. Перекидываются незнакомыми именами, упоминают вечеринки, мероприятия, о которых Шото ни разу не слышал. Это неприятно напоминает отцовский круг общения. Стоит ли удивляться?        — А какие у тебя отношения с отцом, Тодороки? — обращается к нему Монома как раз, когда Шото теряет нить разговора.       Так вот оно что. Глупо было ожидать чего-то другого.       Внутри становится холодно — и вовсе не от кофе.        — Обычные, — ага, конечно, говорит Тодороки, чтобы избежать вопросов. Монома кивает — продолжай. — Следит за тем, как я учусь, ничего особенного.       Монома задает еще вопросы, но Шото отключается, потому что этот разговор ему не впервой. Можешь рассказать ему о нас? Познакомить с кем-то? Кого ты еще знаешь?       Тема быстро себя изъедает, чему Тодороки невероятно радуется, но, видимо, больше одногруппникам ничего не было нужно, они уже не пытаются включить его в дальнейший разговор, притворяются, будто его вовсе нет.       А потом говорят:        — Ой, поздно, а нам эссе писать. Расходимся?       Тодороки решает еще посидеть, рассеять неприятное ощущение от разговора. Эти одногруппники вряд ли еще с ним заговорят, вряд ли еще куда-то позовут, но слащаво улыбаются, уходят все вместе — даже не спрашивают инсту, чтобы подписаться вежливости ради. Не то чтобы у Тодороки есть профиль.       Шото выходит час спустя, решает пойти длинным путем, наблюдает за тем, как кружат в закатном воздухе цветные листья, шуршит ими вместе со школьниками. Расправляет ворот черной водолазки, потому что холодает, закутывается в длинное пальто.       На пути к общаге есть небольшая уютная кофейня, он заглядывает в окна чисто по привычке — ему нравится наблюдать за тем, как там кучкуются и смеются студенты, как печатают что-то в ноутбуках или читают — он бы тоже хотел сюда сходить, но социальная тревожность штука дерьмовая — его мутит от одной мысли, что придется одному общаться с баристами, и все будут оглядываться на него, потому что он один, как какой-то лузер и…       И за одним из столиков сидит Монома со своей компашкой. Он как всегда в неуместно строгой одежде, посмеивается, и кажется, будто они все обсуждают Тодороки.       Шото опускает голову и чувствует, как горят щеки.

***

      На кухне в их квартире дико шумно, и стоит Шото только скинуть ботинки, в коридор выскакивает Каминари — сосед из другой комнаты — по-панибратски хватает за плечи и усаживает за стол.        — Пришел, наконец, теперь все мужики в сборе.       Шото неловко машет приветствие и скидывает пальто на подоконник, замусоренный окурками.       За столом уже уселись Киришима с Серо, соседом Каминари. Токоями, который один живет в третьей комнате, никогда не выходит, но, бывает, ночью, когда бессонный Шото выходит перекусить или просто постоять на балконе, краем глаза можно заметить человекоподобную темную тень.       Когда Тодороки только приехал, ему было дико непривычно. Вот — его соседи уже пару лет живут вместе, у них есть какие-то негласные правила, давно устоявшаяся дружба. А он чужак в чужой стране. Что трогать можно, что нельзя? Где чья посуда? Почему с балкона не убирают мусор? Чьи книги валяются в прихожей?       Со временем он просто смирился. И расслабился.       Говоря о расслаблении:        — Что это? — спрашивает Тодороки, кивая на две большие бутылки посреди стола.        — Домашняя хреновуха, — с гордостью объявляет Каминари. — Пятница же!        — Среда, — сухо поправляет Серо, но наливает себе стопку. — Давайте, что ли.       Шото улыбается и принимает от Киришимы настойку. Пахнет необычно.       Самое время вспомнить, что он никогда не пил ничего крепче шампанского.       Внутренний Нацуо говорит: «Отличная идея, братишка». Даже когда брат сидит в голове, тон его неизменно ироничен.

***

      Первая стопка блином — он пытается смаковать хреновуху, сжигает себе язык, горло, прокашливается. Соседи добродушно над ним смеются и учат, как надо.       После двух шотов Шото смешная шутка, правда же? понимает, почему людям нравятся настойки.       После пятой стопки до него доходит, что он запьянел, сам того не заметив.        — Черт, — бормочет он довольно громко.        Соседи отрываются от дискуссии.        — Кажется, я напился.       Киришима и Каминари дают друг другу пять, видимо, споить Шото было их изначальной целью. Серо сочувственно хлопает Тодороки по спине и говорит что-то про то, что ему надо было раскрепоститься, но Шото слушает его уплывающим сознанием и пытается сосредоточиться на том, чтобы не улечься лицом в стол.       Они опустошили полторы бутылки, Шото приходит к выводу, что его соседи богатыри, потому что насколько у них высокий порог опьянения, а он не может даже скучковать свои мысли.       В какие-то моменты Шото будто отключается, а когда в следующий раз приходит в сознание, за окном светит луна, где-то час ночи, а Каминари роется в телефоне, что-то отчаянно доказывая Серо.        — Этот парень шикарен, говорю тебе. Его слушать в кайф, если хочешь расслабиться, даже травку курить не надо.       Шото понятия не имеет, о чем они. Киришима куда-то исчез. Под стол, выясняет Тодороки, оглядывая кухню.       Шото резко поворачивает голову к источнику шума — слишком резко, в нем играет алкоголь.       Какая-то музычка, голос — …стоп, они что, слушают подкаст? Тодороки пытается усесться поудобнее. Внимание ускользает, но он пытается сосредоточиться на голосе.       И этот голос…такой приятный. Вернее, приятный, скорее, сам тон, интонация — и так явно чувствуются эмоции, радость, пыл, будто этот голос находит где-то в воздухе физическое воплощение. Шото не просто слышит его…       Он различает отдельные слова — «метро», «поворот», «ветка» — подкастер описывает людей и они тут же возникают в сознании яркими персонажами.       Все так чувственно, что Шото вдруг замечает, как его самого захлестывают эмоции.        — Эй, — Серо, как ему кажется, незаметно шепчет Каминари. — Смотри, Тодороки плачет.       Подкаст заканчивается, парни безрезультатно пинают Киришиму — тот не просыпается, лишь рычит что-то неразборчивое, а потом Каминари хватает Шото под локоть и зловеще говорит:        — Все в ванную, у меня идея!

***

      Проснуться с похмелья, на самом деле, не так и дерьмово — появляется причина прогулять первую — ну, и вторую уже — пару, и тут же вспоминается Монома и его дерьмо — дерьмово то, что Тодороки мечтает о том, чтобы плеснуть себе холодной водой в лицо, но, когда наконец со скрипом поднимается с кровати, пробирается в ванную и делает это, он смотрит в зеркало и роняет на кафель зубную щетку, потому что, блять, откуда у меня сплит.       Белые волосы достались от матери. Они как свежевыпавший снег. У его отца волосы рыжеватые — примерно такого оттенка, который теперь окрашивает левую сторону головы.       Шото не рвет на себе волосы. Но злость кипит по всему телу.       Память обрывочная, но он помнит, откуда взялись пятна красной краски в ванной — помнит, как Каминари растирал его волосы — Каминари, блять.       Полпервого дня, но все равно дико рано, Шото прекрасно знает, только ситуация обязывает его пнуть дверь в комнату Денки и Серо и закричать:        — Каминари, блять!       Оба парня подскакивают с кроватей. Серо падает на ковер и ноет от боли.        — Чувак, ты совсем? — Каминари потирает глаза, фокусирует взгляд на Шото. — Оу… Я так понимаю, это я сделал?       Отлично, он еще и не помнит.       Видимо, Шоту дуется, потому что Денки примирительно машет:        — Да ладно, чувак, не дуйся, она легко сходит. И вообще тебе идет — у тебе как раз гетерохромия — круто же!       Тодороки ворчит что-то, смотрит в зеркало и вынуждает себя признать — выглядит и правда круто. Но блять, слишком рано для всего этого.       Что скажет отец?

***

      Шото опаздывает на, постойте, третью пару, и пробивается сквозь полусонную и, видимо, тоже похмельную толпу студентов — середина недели, ребят, что с вами не так.       Он останавливается перед корпусом отдышаться и взгляд невольно останавливается на ком-то, одиноко стоящем у дерева всего в паре метров.       Парень чуть ниже него самого, веснушки видно издалека — он выглядит таким мягким — конверсы, рваные джинсы и зеленая клетчатая рубашка. И кудри, боже, кудри, убейте Шото на месте. Шото никогда раньше и не думал, что парень может быть «милым».       Заметив взгляд, веснушчатый парень поправляет на плече сумку-почтальон и ослепительно улыбается:       — Вау, у тебя такие необычные волосы.