Песни для нежных рыб

Когда за Вальжаном захлопывается дверь, Жавер оседает на мостовую, обессиленный. Он чувствует себя так, точно небо вдруг упало ему на плечи, придавив к земле. Эти люди, эти дети — погибшие… Да, их было немного, куда меньше, чем могло бы быть, но все-таки они были. Их было жаль, очень жаль, когда он смотрел на потеки и лужи крови на мостовой, когда он смотрел на лежащие в ряд тела. Не так много, сколько — человек шесть?.. И все-таки, все-таки это намного больше, чем нужно. Нет, что ты думаешь, Жавер, закон прав, они бунтовщики. Он думает крамолу. Он думает крамолу — еще и потому, что он не понимает: как каторжник может быть хорошим человеком? Как Жан Вальжан может думать лишь о чужом благополучии, а о своем — не задумываться даже. Быть готовым так просто пойти с ним, вновь отправиться на каторгу, когда держал его жизнь в своих руках и так просто отпустил. Может ли он арестовать этого человека? Жавер знает, что он должен. Закон суров, но это закон, он не делает исключений для беглых каторжников, даже если они хорошие люди. И ему нельзя делать эти исключения. Но арестовать Вальжана кажется невозможным. Не потому, что тот спас ему жизнь, вовсе нет. Он вовсе не имел на это права. Но потому, что это будет все равно, что лишить мир святого. Жавер не готов брать на себя ответственность Иуды, ответственность за то, что он погасит этот свет. Он поднимается, пошатываясь, идет, склонив голову, к набережной. В голове гулко, и глаза жжет от непролитых слез. Если он не может служить закону — он, кто должен был это делать, — значит, он преступник. Не меньший, чем Вальжан. Нет, худший, в разы худший. Вальжан хороший человек, святой, и преступником его считает лишь закон. Но признаться в своем преступлении — значит, выдать его, навлечь на его голову беды, от которых он пытается… защитить? Вальжана. Само это слово — «защитить» — пугает. Слуга закона не защищает преступников. Слуга закона защищает честных людей. Жавер выходит на набережную и замирает у перил. Преступник должен быть наказан. Если он не может признаться в совершенном им преступлении, это — единственный выход. Вальжан выбрал хорошее место: идти до набережной не очень далеко, и течение Сены здесь быстрое. После падения с такой высоты, да еще в тяжелом мундире — не выплыть. Мундир жалко, хороший. Мог бы и послужить кому-нибудь еще, все-таки собственность полиции. Но — с ним надежнее, раз уж камень на шею не привяжешь. Жавер поднимается на парапет. Замирает на долю секунды, а потом падает вниз, наклонившись, чтобы головой удариться об воду. Сердце пропускает удар, пока он падает — эти долгие секунды, — а потом вода Сены обжигает холодом и болью, выбивая воздух из легких. Его жизнь кончается. Или, возможно, начинается? По крайней мере, он снова станет Жаном Вальжаном, это не может быть плохо. Монрейль уже давно живет без своего мэра, у Козетты появился Мариус. Значит, можно позволить себе умереть. Нет, пока еще не умереть, конечно. Пока просто отправиться на суд — и на каторгу. Сколько Жан Вальжан протянет в этом аду? Впрочем, неважно. Год, три или десять — это будет его год или три. Страшно, конечно. Как бы ни готовился, как бы ни ждал, что это может случиться в любой миг, все равно страшно. Но если помедлить, станет только страшней. Жан обещал своему инспектору, значит, он выйдет к нему сейчас. Мариус будет в порядке, его отправят к семье, как только это станет безопасно. Козетта… Что ж, Жан сам виноват, что не поговорил с ней раньше. По крайней мере, все имущество уже записано на нее, Козетта не останется без средств к существованию до момента, когда они с Мариусом поженятся. Можно умирать. То есть, конечно, пока еще не умирать. Пока просто выйти к своему судье… — Инспектор Жавер? Жан растерянно оглядывается, но улица пуста. На миг отчаянная радость — отлучился, позволил уйти, все-таки подарил жизнь в обмен на свое спасение!.. Нет, невозможно. Это инспектор Жавер, они достаточно работали вместе, чтобы точно сказать — этот человек на подобное не способен. — Инспектор Жавер! Жан зовет его, идет по улице, оглядываясь. Нет, здесь никого. Куда он мог пойти? Зачем? Почему-то становится холодно, Жан ежится. Выходит на набережную — по крайней мере, она хорошо проглядывается. Глупо, конечно, искать под фонарем, но… Но плеск воды заставляет броситься к перилам. — Жавер! Кажется, или в самом деле получается различить человека в темной воде? Жан торопливо сдирает с себя плащ и обувь, ныряет с перил. Выныривает, отфыркивается, оглядывается. Вон там, впереди. Течение помогает, подгоняет. Схватить уже уходящего под воду человека, выдернуть на поверхность. Правда Жавер. Что он вообще… Неважно. Закинуть его себе на спину и выплыть, вот что важно. Жан вытягивает своего судью из воды, поднимает животом себе на колено, встряхивает, чтобы вылилась вода. На каторге несколько раз вытаскивали уже частично утонувших. Жан Вальжан запомнил, как их спасать. Дышит наконец-то. Дышит. Он все-таки приходит в себя, кашляет. Легкие горят, как будто огнем наполнены, и Жавер жмурится. А потом поднимает глаза и, несмотря на боль, заходится в смехе, который неотличим от истерики. Жан Вальжан. И снова этот человек спас ему жизнь. И снова он сделал это тогда, когда не нужно было. Сейчас — еще больше, чем прежде, не нужно. Снова он своими руками обрекает себя на муки. Ты же не посмеешь этого сделать, инспектор? Правда ведь, не посмеешь? Жавер смеется — и плачет одновременно, впервые за сколько-то — очень много, кажется, с детства — лет. Он хотел разрубить этот узел одним ударом, и того ему не дали. Что ему вообще позволено, если он не может даже умереть и не может отдать этого человека стать всего лишь зерном в жерновах правосудия? Жавер снова рвется в воду, сам не отдавая себе отчет в действиях — иначе осознал бы, насколько это бессмысленно. Обхватить его за плечи. — Жавер! Опомнитесь. Жан прижимает его к себе, удерживая, фактически обнимая. Куда он, зачем ему?.. Зачем ему в воду. Зачем ему умирать?.. Да нет же, бред! Этого не может быть. Неважно. Пока просто удержать, не давая снова броситься в реку. Понять, что происходит, можно будет потом. Жавер пытается вырваться из хватки, но это бесполезно — он помнит, как эти руки поднимали телегу, которую можно было поднять только с домкратом. Он помнит флаг. Из хватки обычного взрослого мужчины еще можно было бы вырваться, но руки Вальжана держат, как клещи. Жавер сгибается пополам, снова начиная глухо выть. За что ты со мной так, за что ты так с собой?! Я не хочу делать то, что должен; по человеческому закону я должен предать тебя, по закону божьему это сделает меня почти Иудой. Я не хочу. — Тише, тише, — Жан поворачивает его к себе лицом, прижимает, действительно обнимая, покачивает в руках, словно маленькую Козетту после ночного кошмара. — Тише. Все хорошо. Спрашивать, что с ним, очевидно бесполезно — что может тебе ответить человек в таком состоянии? Когда придет в себя, тогда и спросишь, Жан. Пока просто помоги ему успокоиться. Просто подожди. Возможно, нужно будет забрать Жавера к себе домой: после таких слез можно легко если не потерять сознание, то заснуть так, что разница невелика. Что ж, значит, Жан заберет. Только недавно ему было очень страшно. Сейчас просто очень странно. Жан совсем не понимает происходящего, но просто пытается делать что-то. Хорошее? Правильное? Хотелось бы верить. Холод пробирает до костей: несмотря на то, что сейчас лето, вода в Сене ледяная. Холод или все-таки страх? Очень страшно быть живым, очень страшно не умереть. Что же он теперь будет делать? Преступник ведь должен быть наказан… Жавер цепляется за чужие плечи, дрожа и плача. Почему именно этот человек, из всех? Почему именно этот человек оказался святым? Потому что он был им, еще в Монрейле-сюр-Мер был, ты ведь помнишь. Тогда, когда он был мэром. Где ему — говоря по справедливости, а не по закону — и было место, если бы не твой донос. Жавер снова сгибается в рыданиях, как будто его ударили под дых. Что у него осталось? Разве может закон быть не прав? Может, вот он — человек, по отношению к которому закон не прав. Но что же тогда делать ему, человеку, у которого нет в жизни другой опоры — и который должен быть безупречным, который не должен допустить и пятна на себе, иначе… Иначе что? Иначе станет преступником, а преступников наказывают. — Тише, — повторяет Жан. Он чувствует себя очень странно, вот так укачивая, успокаивая в объятиях человека, который был его собственным ночным кошмаром так много лет. — Тише… Все в порядке. Все хорошо. Жавер, вы слышите меня? Вы замерзли совсем, да и я, признаться, тоже. Давайте пойдем хотя бы ко мне домой. Тут недалеко. Не на руки же его поднимать, как девушку, правда? А впрочем, может, так будет и лучше. Но сначала надо все-таки попробовать дозваться. Жавер рыдает, цепляясь за чужие плечи так, будто это единственная опора в мире. Будто отпусти он их — и мир окончательно развалится на части. Кажется, ему что-то говорят, но слова не затрагивают его сознания, а значит, можно даже не пытаться реагировать. Зачем? Он преступник, что другим людям может быть нужно от него? Жан вздыхает, собираясь с духом — все-таки очень странные вещи он делать будет, на них нужно решиться, — перехватывает Жавера чуть удобней и поднимает на руки. — Я отнесу вас к себе, — говорит. — А то мы заболеем оба, если останемся тут, мокрые. Жавер, кажется, вообще его не слышит. Домой, бог знает как объясниться с Козеттой, хорошо, та слышит про Мариуса и убегает к нему, едва получив разрешение это сделать. Страшно за нее, но невозможно уже оставлять ее у себя под крылом. Очень неудобно раздевать человека, который цепляется за тебя, словно утопающий. Но надо раздеть, мокрый же. Раздеть, растереть полотенцем, самому сделать то же — неловко очень. Хотя бы белье натянуть на себя, развесить мокрое. Хотя бы в кровать получится уложить Жавера одного? Или придется так и спать с ним в обнимку? Силы рыдать заканчиваются в один прекрасный момент, накатывает просто глухое равнодушие. Не совсем равнодушие даже, а просто мутное стекло отделяет его от эмоций. Он помнит, что он преступник — и не может сдаться, потому что это навлечет гибель на другого — хорошего — человека. Он помнит, что поэтому выход только один. Но это не цепляет его. Просто накатывает такая сильная усталость, что это становится уже неважно. И потом, ему становится теплее, и это заставляет хотеть заснуть и ничего больше. Он засыпает, как будто проваливается в темное ничего. Не придется — Жавер засыпает, словно теряет сознание, еще раньше, чем они ложатся. Жан выдыхает в подобии облегчения, хотя ни легче, ни понятней не стало. Но, по крайней мере, немного спокойней. Все решения будут теперь отложены до утра. Подоткнуть одеяло, посмотреть на него. Несчастный человек, что с ним? Всегда казалось, жизнь Жавера очень проста и не подразумевает таких рыданий. И самоубийства не подразумевает тоже. Завтра нужно попробовать понять. А сейчас одеться, опуститься в кресло у кровати, и заснуть почти сразу, просто от усталости. Жаверу снится холодная черная вода, которая затягивает в свою глубину, и весь свет, который оставался в мире, гаснет, медленно и неотвратимо, как будто день сменяется ночью и как будто эта ночь останется навсегда. Легкие горят, и воздуха так мало, что очень хочется хотя бы глоток его, но что-то тяжелое тянет вниз, на дно, в эту страшную черноту. Только это ничего не исправляет — каким-то неведомым Жаверу образом это оказывается лишь отсрочкой приговора для Вальжана, а не спасением; и он уже ничего не может сделать, только быть безмолвным наблюдателем за тем, как его судят, снова заковывают в цепи, снова отправляют на каторгу. Как он умирает там, гаснет, как быстро прогорающая свеча. Жан просыпается, будто от толчка, вздрагивает, вскидывается. Улыбается устало, глядя на Жавера рядом, качает головой. Несчастный человек, он плачет даже во сне. Наклониться, провести по волосам, мягко встряхнуть за плечо. — Проснитесь. Это просто сон. Проснитесь, все хорошо. Жавер распахивает глаза. Сердце колотится так сильно, что кажется — сейчас грудная клетка просто не выдержит этого и лопнет, расколовшись надвое и обнажив этот глупый ненужный орган, который нашел себе что-то, кроме закона. Несколько мгновений он просто смотрит на Вальжана широко распахнутыми от ужаса глазами; потом дрожаще выдыхает, заставляя себя снова закрыть глаза и попытаться заснуть опять. Жан мягко гладит его по голове, почти жалеет, что не лег рядом — дрожь видна невооруженным глазом. Но все-таки это лишнее и неправильное, ложиться к нему сейчас на эту не слишком широкую кровать. Это скорее смутит, чем поможет. Задержать руку на коротких волосах, самому устроиться удобнее в кресле. Закрыть глаза. Нужно хотя бы попробовать заснуть. Жавер снова засыпает — заставляет себя заснуть, — и снова приходит кошмар. Тяжелые удары плети ложатся на его спину — свист, один, свист, два… Жавер сбивается, когда счет приближается к сотне. Это было бы ничего, если бы такие же удары не ложились на спину Вальжана рядом; если бы его здесь не было. Если бы они оба не были преступниками на каторге, потому что заслужил ее здесь только он сам. Если бы здесь не было Вальжана, это даже было бы не страшно: всего лишь столкнуться с тем, чего ты заслуживаешь. Жан просыпается снова, тяжело открывает глаза, встряхивает головой. Болит немного. Устал. И устало грустно улыбается, глядя на Жавера. Несчастный человек. Встряхнуть его снова. — Проснитесь, инспектор Жавер. Проснитесь. Это просто дурной сон. Его хочется обнять и успокоить, потому что не должно быть человеку так тяжело, как ему. Жавер не вскрикивает от боли — но это так легко перепутать: крик срывается с его губ, когда Вальжан падает на землю и не встает после тяжелого удара. Его поднимают на ноги, снова бьют, и каждый удар болью отзывается внутри Жавера. Жавер тоже, должно быть, устал и хочет спать, раз не просыпается. Жан встряхивает его сильней, окликает громко: — Жавер! Как его имя? Знал ведь тогда, когда был мэром… А, да, конечно. — Франсуа, проснитесь! Звучит неправильно и странно, словно Жан украл это имя. Украл у Жана Мадлена, украл у самого Жавера, который назывался так человеку, которого считал непогрешимым. Несчастный человек, как странно и стыдно было смотреть на него тогда, смотреть в восхищенные глаза и знать — ты видишь ложь. — Проснитесь. Кошмары — это больно. Жан знает это по себе. Жавер просыпается, подрагивая. Сам не замечает, что по щекам текут беззвучные слезы. Смотрит на Вальжана. Нет, определенно, единственная возможность для настоящего преступника — и это не Вальжан — быть наказанным это смерть; чистосердечное признание могло бы облегчить его совесть, но погубило бы этого человека. А вес собственной вины кажется слишком тяжелым, чтобы можно было просто смириться с тем, как низко он, инспектор полиции, пал. — Все в порядке, — устало улыбается Жан. — Это просто дурной сон. Гладит его по голове неловко, рука сама тянется вытереть слезы. — Все хорошо. Его очень жаль. Странно, что за этой жалостью Жан почти забывает о себе. О том, что его все еще узнали и нашли, о том, что теперь должен быть арест, суд и каторга. О том, что раз есть отсрочка, надо бы поговорить с Козеттой, хотя бы письмо ей написать. Но это все будто отодвигается, и остается только несчастный заплаканный человек в его постели, человек по имени Франсуа, который, кажется, правда пытался утопиться вчера, а инспектор и беглец словно исчезают. Растворяются в черной воде Сены. Жавер долго, неотрывно смотрит на Вальжана, потом все-таки подается к его руке, льнет, как льнет к ногам бродячий пес, которому кинули кость и потрепали за ухом. Как пес, лишенный хозяина. — Вы зря меня вытащили, — наконец говорит Жавер, и со сна и от слез его голос звучит очень хрипло. — Не нужно было. Решиться один раз проще, чем дважды. Жан чуть ежится под взглядом, улыбается растерянно. Гладит подставленную голову. — Не нужно умирать, — отзывается. — Я не мог ничего не сделать, правда. Вы же не… Вы в самом деле пытались утопиться? Жавер только кивает. Да, он в самом деле пытался. Попытается и еще, как только уйдет отсюда. Не топиться, нет: он боится воды, сейчас еще больше, чем прежде, и не сможет себя заставить броситься в Сену еще раз. Но веревка должна вполне подойти… Господи. Жан гладит его со вздохом, качает головой. — Не нужно. Зачем вам умирать, инспектор? Все ведь хорошо. Улыбается устало. Все ведь правда хорошо. Все хотя бы правильно и спокойно. Эти слова заставляют снова истерически рассмеяться. Жавер смотрит на Вальжана в попытке понять, не издевается ли он, но нет — серьёзен, как господин мэр. Ему-то все правда кажется хорошим и легким, этому святому. — Нужно, — так же хрипло отзывается он. — Я преступник, который не может отдать себя в руки правосудия. Что? Жан чуть встряхивает головой, но понятней не становится. — Что? Почему вы преступник, Жавер? Он ничего не понимает, совсем ничего. — Потому что я позволяю преступнику уйти. Я должен защищать закон; его нарушение ставит меня намного ниже самого последнего каторжника, — объясняет Жавер. — Вот и все. Это просто. Это звучит как бред. Жан смотрит в чужое лицо, но Жавер в самом деле серьезно. И только потом до разума в полной мере доходит услышанное. «Позволяю уйти». Радость осторожная, опасливая — вдруг понял неверно? Но как иначе понять? Ему в самом деле?.. Это так странно. А еще Жану очень не нравится то, что следует за его внезапной свободой. — Вы можете не нарушать закон, — говорит тихо. Улыбается стесненно. — Все… в самом деле в порядке. Город уже давно справляется и сам, моя дочь влюбилась и выйдет замуж. Вы же сами говорили: то, что я спас вашу жизнь, ничего не меняет. Ничего и не должно меняться. Правда. Жан просто не готов продолжать вести свою жизнь, зная, что она стоила жизни другому. — Я не могу, — тихо говорит Жавер. — Так или иначе, я выберу неправильно. Или стану преступником, или отправлю на каторгу слишком хорошего человека. Жавер закрывает глаза. Да, веревка кажется лучшей идеей, раз уж пистолет он выбросил. И нужно будет завтра сначала — перед тем, как вешаться — вернуть форму: она принадлежит полиции. И написать прошение об отставке — чтобы его не искали. Что же делать? Жан в тупике и не видит выхода. В мире Жавера преступник должен быть наказан, и он хочет наказать себя так, смертью. Но Жан Вальжан сам преступник. Жан Вальжан преступник, но его не хотят не то что убить, его даже на каторгу отправлять не хотят. «Слишком хороший человек» — это странно. Жан вовсе не лучше любого другого. — Вы не заслуживаете смерти. Ничуть не больше, чем я. — Намного больше, — устало отзывается Жавер. — Забудьте о моем существовании, Вальжан, забудьте, как о страшном сне, который вошел в вашу жизнь только, чтобы поутру исчезнуть. Так будет лучше и вам, и мне. Нужно встать. Нужно уйти сейчас же, и не класть на плечи этого человека еще больше ответственности, еще больше… всего. Жавер прикусывает губу, заставляя себя хотя бы сесть. Тело проклинает его за попытку двигаться, но это неважно. Он может зайти в участок и ночью; никто не удивится — он часто работал и по ночам тоже. Перехватить его за плечи. — Куда вы, — удержать, соскальзывая с кресла на колени у кровати. — Жавер, лежите. Сейчас ночь, вам нужно хотя бы поспать. Уложить, прижать ладонь ко лбу — но нет, жара, который объяснил бы этот бред, нет. Что с ним? Хотя все ведь просто. Инспектор Жавер сам в тупике, человек, который никогда не стоял даже на перепутьях. — Пожалуйста, лежите, — просит Жан. — Утром вы сможете подумать еще раз, сможете уйти, куда захотите. Я не могу отпустить вас в таком состоянии, ночью, когда вы собираетесь умереть. Это все равно, что убить вас своими руками. Жавер смотрит почти умоляюще, но не противится чужим рукам, которые снова его укладывают, как ребенка, только льнет к ним, пытаясь найти хоть какую-то — пусть даже шаткую — опору. — Вы позволите мне уйти утром? — тихо спрашивает он. Ощущение, что нельзя ему позволять, острое, как нож. — Да, — вздыхает Жан. — Да, конечно. Я же вам не тюремщик. Нужно позволить. Нельзя отнимать у человека свободу… Нельзя — а если он пойдет и снова бросится в Сену? Ты сам себя будешь тогда считать убийцей, Жан. А кем ты станешь, если запрешь его в своем доме? Похитителем? Рабовладельцем, который считает, что владеет чужой жизнью? Куда ни взгляни, со всех сторон лишь смыкаются серые стены. Сможешь ли ты выбраться из тупика? Подняться по узкой шахте, поднять наверх другого, как тогда, когда вы с Козеттой убегали от инспектора Жавера. Теперь тебе нужно спасти его. Утро вечера мудренее. Это решение нужно отложить на утро. Может быть, тогда он поймет, что делать. Жавер жмурится, облегченно выдыхает. Цепляется за чужую руку, как будто слепец, не знающий куда идти. Все будет… правильно. Утром он уйдет. Утром он уйдет — и сможет прекратить свое существование, на которое он не имеет никакого права. А пока — он просто переживет эту ночь, другого выбора у него все равно нет. Решение действительно приходит вместе с рассветом. Жан просыпается, с трудом выпрямляет согнутую спину — так ведь и спал у кровати, не отпуская рук Жавера, сидя на полу и склонив голову на простынь. Позвоночник простреливает болью, щелкают суставы, становясь на место. Все-таки уже не мальчик, увы. Давно нет. Решение простое, как все выходы из тупиков. Человек имеет право на любой выбор — любой, кроме смерти. Жизнь дана ему Господом, и только Господь имеет право ее отнять. Значит, Жаверу нужно позволить уйти, но не позволить умереть. Значит, утром Жан Вальжан вспомнит о том, как умел ходить совершенно бесшумно, и последует за инспектором. Только дождется, когда тот проснется. Заглядывает в комнату Козетта, Жан только улыбается ей смущенно. Она смотрит укоризненно, качает головой. Подходит тихо, как мышка, целует его в макушку. — Что ты делаешь, папа? — Пытаюсь спасти эту жизнь, — честно признается он.