Песни для нежных рыб

Жавер просыпается намного позже обычного — он всегда встает с рассветом, но сейчас солнце уже высоко, когда он открывает глаза. Вальжан так и сидит у его постели, и внезапно Жавер чувствует острую вспышку гнева. Если бы он не был… таким. Если бы он не был таким, ты бы снова отправил его на каторгу, верно? Но разве закон не был слишком жесток в его случае? Разве он не изменился и не стал совсем другим человеком? Черт, да он всего лишь украл буханку хлеба! Преступление намного менее важное, чем твое. Разве стоит это даже пяти лет на каторге?! Что ты думаешь, Жавер, ты сомневаешься в справедливости закона?.. Да, сомневаюсь, потому что он не справедлив. И если сейчас, в этом случае, закон ошибается и слишком жесток, сколько еще раз закон был слишком жесток? Сколько раз он сам был слишком жесток, следуя закону? И при том он не имеет права ему не следовать. Жавер поднимается, одевается поспешно — одежда уже высохла, хотя все еще немного пахнет речной сыростью. — Я благодарю вас за гостеприимство, — тихо говорит он. — Прощайте. Поспешно выходит из комнаты. Жан только вздыхает. Ничего не изменилось для него утром, верно? Да. Ты же видишь. Ничего не изменилось. Значит, быстро одеться и отправиться за ним, стараясь не терять в толпе и при этом не быть заметным самому. Куда? Управление полиции. Место, которое Жан старался всегда обходить стороной, а сейчас вздыхает с облегчением. Инспектор просто отправился на службу, все в порядке… Нет. Ты же видел, что нет. Значит, подождать и заодно позавтракать хотя бы уличной едой. Его обступают коллеги, что-то говорят, но их слова не доходят до сознания и сливаются в тяжелый гулкий шум, точно рой пчел вьется вокруг него. Жавер, кажется, ухитряется что-то отвечать, даже достаточно уместно, чтобы не вызвать подозрений. Оправдываться перед начальством мучительно не хочется. Не просто не хочется — от одной мысли об этом прошибает холодный пот. Жавер просто пишет прошение об отставке и оставляет его на своем столе. Одинокий лист бумаги, лежащий так неаккуратно, обязательно привлечет внимание. Потом он выходит из здания и быстрым шагом идет домой, в свою маленькую квартирку в мансарде, которую он снимает, пожалуй, слишком дорого. Но хозяева приятные люди. Не хочется доставлять им неприятностей, когда они найдут тело. Жавер замирает посреди улицы. Кто-то натыкается на него, Жавер бормочет извинения, на него продолжают ворчать. Он представляет количество вопросов к тем, кто обнаружил тело, и совсем не хочет этого. Его хозяева — неплохие люди; он не хочет им проблем. Значит, дома нельзя. Жавер идет к набережной. Даже несмотря на то, что день, он знает один проулок, ведущий к Сене, где почти никого не бывает. Раньше — с десяток лет назад — там была набережная, такая же, как и везде, но потом перила выломали, и их так и не починили, мостовая пришла в упадок, а потом городские власти так и не удосужились починить ни ограждение, ни дорогу, и место предпочитали обходить стороной, благо, объезд был даже удобнее. Для его целей оно вполне подходит. Быстрым шагом Жавер доходит до этого заброшенного участка. Замирает на самом краю. Нужно шагать. Но смотреть вниз, на воду, очень страшно, и он медлит, напоминая себе, почему должен это сделать. Очень не хочется опять плавать в Сене. Жан проглатывает последний кусок своего завтрака, вытирает жирные пальцы о платок в кармане. Еще несколько бесшумных шагов, заглушенных плеском реки, замереть практически за спиной инспектора. Если все же шагнет вниз, можно будет поймать за ворот. Если передумает и обернется, будет крайне неловко. Но лучше рисковать неловкостью, чем жизнью. Он должен. Очень сложно даже просто заставить себя вдохнуть. Страшно. Но это правильно, преступление должно быть наказано. Как и преступник. А он преступник. Он не имеет права. Как еще он может искупить свои ошибки и свое падение, если не смертью?.. Жавер все-таки делает шаг. — Не надо! — возглас вырывается сам, хотя, конечно, он совершенно бессмысленный. Рывок вперед, пальцы крепко вцепляются в воротник, дергают на себя, вторая рука обхватывает талию. Жан оттаскивает инспектора — кажется, бывшего инспектора — от края набережной, прижимает к себе. — Не надо, — повторяет тихо практически в ухо. — Вы не заслуживаете смерти, правда. Нога скользит по влажной брусчатке, Жавер заваливается назад, в чужие объятия. Его бьет мелкая дрожь. Почему снова этот человек? Почему снова ему помешали?.. — Зачем?! — Жавер почти рычит, как раненый зверь. Он пытается оттолкнуть Вальжана, но от страха получается еще хуже, чем могло бы. Развернуть его к себе, как вчера, обнять крепко. — Вы не заслуживаете смерти, — повторить. — Никто не заслуживает на самом деле, и вы тоже. Вы не должны умирать. Тем более вы не должны убивать себя. Жавер бьется в этих объятиях, пока у него хватает сил, потом обмякает в руках Вальжана, уткнувшись ему в плечо. — Вы не понимаете, я должен. Я не могу жить, я не имею права, — тихо отвечает он. — Вы не имеете права умирать, — отвечает Жан. — Господь даровал вам жизнь, нельзя отказываться от этого дара, даже если сейчас кажется, что он невыносим. Вам есть место в Его плане, и все сомнения, все страхи — это его часть. Их можно пережить. Если вы считаете себя преступником, значит, так надо. Значит, вам нужно сейчас жить с этим. Это ведь нормально на самом деле, ошибаться, оказываться в тупике, бояться. Это все нормально. — Я не имею права жить, — устало отвечает Жавер. Он закрывает глаза. Ноги, кажется, почти не держат, он цепляется за плечи Вальжана, точно за единственную опору. — Я не могу… Позвольте мне. Как ему объяснить? Да и полно, возможно ли это вообще? Посмотри на него, Жан, не жестоко ли заставлять этого человека жить? Нет. Это просто искушение, опустить руки и сдаться. Это проще, но это неправильно. — Вы справитесь, — мягко говорит Жан, удерживая Жавера в объятиях, не давая ему упасть. — Вам просто нужно время. Дайте его себе. Позвольте вам помочь. Вздыхает, чуть покачивает его. Потом улыбается неожиданной очень простой, почти что глупой мысли. — Когда вы ели в последний раз? Голод может путать мысли и мешать думать, Жан знает это очень хорошо. Жавер вздрагивает от неожиданного вопроса, растерянно хмурится. Он не помнит. Кажется, что-то он съел в последний раз после того, как Вальжан отпустил его. Кажется, небольшой кусок сыра и немного вяленого мяса. А кроме того… Он не помнит. Он так растерянно молчит, что Жан только улыбается, чуть крепче сжимает объятья на миг. — Идемте домой, — просит мягко. — Я вас накормлю. Домой? Но у него все равно нет в доме никакой еды, кроме хлеба, который, вероятнее всего, уже зачерствел совсем, и пары ломтей сыра. Жавер непонимающе смотрит. — Я не голоден, — качает головой он. — И потом, у меня все равно нет еды… — Нет-нет, — улыбается Жан. — Я имел в виду, ко мне. Я бы предложил вам пожить у меня, пока вам не станет лучше. И то, что вы не чувствуете голод, хотя не можете сказать, когда ели в последний раз, это совсем нехорошо. Поверьте мне, я знаю. Он знает и никому не пожелал бы такого надежного знания. — Зачем? — растерянно спрашивает Жавер. С чего бы Вальжану предлагать ему свое гостеприимство, и с чего бы ему соглашаться?.. С чего бы вообще ему жить? Потом он осознает слова Вальжана — «я знаю», — и его прошивает острой вспышкой стыда, которая заставляет содрогнуться. Ноги не держат, и Жавер всем весом повисает на Вальжане — если бы тот не держал бы его до сих пор, он бы просто упал. Жан аккуратно подхватывает Жавера на руки. — Потому что я хочу вам помочь, — отвечает. — А у вас вот даже еды дома нет. Нести его довольно далеко, а нужно будет еще немного удлинить себе путь. Потому что нести на руках инспектора по людным улицам — здорово рисковать, что их остановят и зададут вопросы, на которые Жан Вальжан совсем не хочет отвечать. — Не нужно, я дойду и сам, — вяло протестует Жавер, слишком смущенный тем, что его несут на руках, как ребенка. Это слишком неловко, чтобы он мог не краснеть. Он ведь в самом деле дойдет; у него всего-то кружится голова. Возможно, он оступится, но это ничего страшного. — Ладно. Если он хочет сам, надо попробовать. Поставить его на ноги, только закинуть его руку себе на плечи и взять за талию, словно раненого. Так Жавер точно не упадет, и при этом он идет сам. Так, по крайней мере, не настолько неловко. Впрочем, от опоры отказываться не стоит — она очень помогает. Настолько, что совсем мутиться в голове начинает уже недалеко от дома пять на улице Вооруженного Человека. Жавер делает еще несколько шагов и начинает оседать на землю. — Простите… — Язык заплетается, хотя Жавер даже не замечает этого — все равно он не слышит себя за звоном в ушах. — Ничего, ничего. Жан подхватывает его на руки, стремительно проходит последние шаги до дома. Поднять Жавера по лестнице к своей квартире, отнести снова в маленькую спальню, посадить на кровать, похлопать по щекам. Нет, совсем потерял сознание. Ладно, значит, кормить его надо будет позже, а пока раздеть до белья и уложить. Жан гладит по голове своего внезапного гостя, улыбается. Кто бы мог подумать, что он вот так будет носить на руках, раздевать и собираться кормить инспектора Жавера. Надо бы посмотреть, что сейчас есть на кухне. Козетта опять убежала к своему Мариусу, значит, с готовкой нужно разбираться самому. К счастью, Жану не привыкать. Жавер приходит в себя с ощущением, что он все-таки умер. Это было бы не так обидно, если бы произошло на самом деле. Сильно кружится голова, во всем теле жуткая слабость. Впрочем, он заслужил это. Правда, заслужил. Раз уж пока что ему снова не дали умереть. И раз уж он пока чувствует себя слабым настолько, что даже замахнуться ремнем как следует не будет в состоянии. Он приподнимается, осматриваясь. Вальжана нет в комнате. Почему-то от этого становится немного страшно. Готовка — это все-таки очень долго, если по-настоящему готовить, кашу там, суп или мясо. Поэтому пока Жан только режет хлеб, свежий и хрустящий, который Козетта купила по пути домой, разворачивает из бумаги маленький круг мягкого сыра. Миска с хлебом, кувшин с водой, сыр на бумаге вместо тарелки, так и неплохо. У самого живот урчит, большая сила требует и немалой подпитки. Жан возвращается в комнату с подносом, улыбается, видя, что Жавер пришел в себя. Садится на край кровати. — Привет. Как вы? Жавер поспешно садится, игнорируя слабость и головокружение. — Все нормально, — коротко отзывается он. Снова накатывает странная апатия при мысли о том, что и сейчас ему не дали покончить с собой. Но как ему жить, если он окончательно себя запятнал, не только своим рождением, но и поступком, если ему никогда больше не подняться?.. Жан чуть улыбается, качает головой. Куда он подскакивает, боже мой, только недавно сознание терял. Отставляет поднос пока на кресло, подтягивает выше подушки, чтобы Жавер мог откинуться на них спиной. Вот теперь можно поставить поднос ему на колени. — Не самый лучший завтрак, — говорит со смущенной улыбкой, — но все остальное я бы готовил дольше. Приятного аппетита. Сам тоже берет хлеб, отламывает от круга кусочек сыра. Вкусно, хоть и незамысловато. При мысли о еде немного мутит, да и потом, он ведь вовсе не голоден, зачем ему сейчас есть?.. Но отказывать Вальжану Жавер почему-то не решается. Как будто достаточно того, что Вальжан уже знает о его желании умереть и чувствует себя ответственным за него. Он не хочет делать хуже. Поэтому приходится все-таки есть. Жан только вздыхает, глядя, как Жавер ест через силу. Совсем ему нехорошо. — Хотя бы попейте, — просит, касаясь руки осторожно. — Потом поедите еще, когда сможете. Пока не нужно себя заставлять, тело само со временем вспомнит, как работать. Все в порядке. Жавер с радостью пользуется разрешением отказаться от еды. Немного он съел, но проще от этого не стало. От стакана воды, который он в себя вливает, по крайней мере, в горле не становится мерзкий ком. …то, что он вообще думает о физических ощущениях, а не о своем поступке — неправильно. А ведь он должен был бы думать только о своем преступлении… Какой он измученный. Жан осторожно сжимает его ладонь. — Попробуйте отдохнуть, — просит. — Вам ведь пока тяжело даже сидеть. Потом станет лучше. Придете немного в себя, поедите, сможете снова вставать не через силу. Тогда подумаем, что делать дальше. Хорошо? Жавер устало прикрывает глаза. Вальжан совсем не помогает думать о преступлении, а не о том, что голова все равно кружится и слабость в теле жуткая. — Я знаю, что делать дальше, Вальжан, — тихо отвечает Жавер. — Мне не нужно об этом думать. Жан качает головой. — Нет. Вы пока просто в отчаянии и не видите выхода. Смерть — это ведь не выход, Жавер. Это предельная степень отчаяния, только и всего. Выход — это всегда жизнь. Лучший способ жизни, чем тот, что был раньше. И вы его пока не видите. Об этом и нужно будет думать. Потом. Невозможно думать о чем-то, когда вам так плохо. Жавер прерывисто выдыхает. — Вы не понимаете. Я всю жизнь пытался стать лучше, чем могу, не стать тем, на что обречен — и все равно этим стал. И при этом это было правильным поступком, — ожесточенно говорит он. — Поэтому я даже не могу сожалеть об этом или исправить — я уже все сделал правильно, но стал преступником. Меня не должно быть. Запутанно. Жан чуть встряхивает головой, пытаясь разобрать этот клубок. — Вы знаете, что поступили правильно, — повторяет негромко. Заглядывает Жаверу в лицо. — Но разве не все ли равно тогда, как называет вас закон? Преступник не может быть прав, но если вы преступник и правы, то… Это просто парадокс, вам не кажется, Жавер? И беда тут все-таки не в вас. — Это не парадокс, — качает головой Жавер. — Я прав, потому что вы — хороший человек; но при этом это делает меня дурным. Он смеется. — И моя слепота и слепое следование закону тоже делают меня дурным человеком. Видите? Это невозможно сделать лучше. — Подождите, — Жан встряхивает головой. Отставляет поднос в сторону, чтобы не разделял их, придвигается ближе, берет Жавера за руки. — Во-первых, если вы считаете себя дурным человеком сейчас, вы всегда можете стать лучше. Во-вторых, не может быть так, чтобы правильный поступок делал вас плохим. Просто не может быть, это противоречие. Какие у него теплые руки… Только сейчас, сравнивая, Жавер понимает, что его ладони совершенно ледяные, и ему вообще очень холодно. — Это не противоречие. Так может быть. Разве убийца, защищавший кого-то, становится менее убийцей? Разве вор, укравший, чтобы накормить голодных, перестает быть вором? Разве можно войти в воду и не намокнуть, разве можно преступить закон и вернуться обратно? Господи, да он же замерз совсем. Жан растирает эти ледяные руки, закутывает его в одеяло плотней. — Можно войти в воду, намокнуть, а потом выйти и высохнуть, — улыбается он. Сжимает чужие пальцы, смотрит в лицо. Отводит взгляд. — Сразу после каторги я был совсем не таким человеком, как сейчас. Я ненавидел весь мир, и вас тоже, и представить не смог бы, что стану вам помогать. Но вот я здесь. Я не стал от этого менее преступником, я все еще беглец, нарушивший условия освобождения. Но вы называете меня хорошим человеком. Если я существую, значит, вы неправы. Вернуться можно. — Нет. Не всем. Есть то, что ставит людей на тонкую черту, и если они ошибутся, то все… Жавер устало прикрывает глаза. — Например, таких людей, как я. — Чем же вы отличаетесь от всех остальных? Такой странный разговор. Жан почти чувствует головную боль от него, словно он погружается в мир парадоксов, запутанных связей, как корзинка с нитками после нашествия целого выводка игривых котят. Очень сложно в нем разбираться. Сложно, но котята не виноваты, что все перепутали. Они просто маленькие котята, такова их природа. А природа человека — разобрать все спутанное и смотать клубки заново. Жавер пожимает плечами. — Вы знаете. Он говорил ему, он точно помнит. Тогда, в больнице, когда человек, которого он обожал больше, чем мог бы самый преданный пес, оказался беглым каторжником. Нет смысла повторять это еще раз, это клеймо, которое он носит на себе с рождения. Жан думает, пытаясь вспомнить что-то похожее, хмурится. Качает головой. — Простите, но или я не знаю, или не помню. Или, может быть, не понимаю, что из того, что я о вас знаю, так вас отличает. Жан, по правде сказать, не думает, что вообще что-либо может делать человека таким — обрекать на жизнь без права на ошибку. Но нужно понять, что думает Жавер. Жавер опускает голову. Все-таки придется об этом говорить?.. Он не хочет. Во рту становится горько от стыда. — Я сын каторжника и цыганки, которая вела такую же жизнь, как все цыгане. Я был рожден в тюрьме. — Но что с того? — удивленно смотрит на него Жан. — Где бы вы ни родились, у кого бы вы ни родились, ваша жизнь и ваши решения — только ваши. Обстоятельства вашего рождения ничего не меняют в вас самих. — Меняют, — качает головой Жавер. — Это клеймо, которое никогда невозможно смыть до конца. Я так пытался не пойти по пути моих родителей — и вот, я все же оказался преступником. — Жавер, — чуть сжать его руки, привлекая внимание, улыбнуться мягко, глядя в глаза. — Послушайте меня. Смотрите, вы поступили правильно, так ведь? Вы знаете, что поступили правильно. Да, вы становитесь от этого преступником перед законом. Но вы уже решили, что бытие хорошим человеком важнее чем то, преступник этот человек или нет. А вы, получается, хороший человек. Вы не обречены только из-за того, где и у кого вы родились. Откуда вы вообще подобное взяли? Жавер хрипло смеется. — Я даже не хороший человек, — говорит он. — В том-то и загвоздка, господин мэр, я — не хороший человек. Никогда им не был. Правильным, верным долгу да. Но не хорошим. Один правильный поступок не делает человека хорошим. Неправильность сначала проскальзывает незаметно, как ловкий мошенник в толпе, а потом бьет по голове пыльным мешком, заставляя растерянно моргать. «Господин мэр»? Почему Жавер внезапно назвал его так? Они ведь оба знают, что Жан Мадлен был лишь обманом. Мягко коснуться его головы, погладить. — Вам нужно поспать, Жавер, — вздыхает Жан. — И поверьте, любой человек может стать хорошим. Вы намного лучше меня, каким я был после каторги. Если захотите, вы сможете. Но сначала вам очень нужно отдохнуть. Жавер растерянно смотрит на Вальжана, слегка щурится. — Зачем мне отдыхать? — спрашивает он. — Все нормально. Я в порядке, честное слово… То, что я не должен жить, никак не связано с моим состоянием, господин мэр, честное слово. А вот теперь Жану становится действительно страшно. Это уже не одна случайная оговорка, это осмысленное, целенаправленное обращение. — Жавер, — мягко зовет он. — Вы помните, что мы в Париже? Я давно уже не мэр. Жавер вдруг улыбается — впервые за очень долгое время; едва ли не впервые — этому человеку, даже в Монрейле-сюр-Мер он никогда не позволял себе улыбаться мэру: нужно же знать свое место. — Это неважно, господин мэр, — говорит он. — Это неважно. Как это, неважно? — Но я не мэр, — тихо говорит Жан и сам слышит в своем голосе растерянный страх. Нужно собраться. Очень нужно, не для себя, но для этого человека. Жан улыбается с трудом, проводит ладонью по его коротким волосам. Говорит очень мягко, как больному ребенку: — Вам нехорошо сейчас, Жавер. Поверьте мне, пожалуйста. И отдохните. Просто закройте глаза. Вы заснете вскоре, а когда проснетесь, все станет немного лучше. Хорошо? Жавер снова улыбается едва заметно, кивает. — Хорошо, — соглашается он. Этому человеку… можно просить от него что угодно? Он осторожно трогает эту мысль, как трогают больной зуб, и понимает — да, действительно, все, что угодно. Если он запретит умирать, Жавер даже не умрет, хотя не знает, как тогда будет жить дальше. И зачем. Но если этот человек попросит, если ему это окажется нужно, то для него он согласится. Он ложится и закрывает глаза. Господи, делать-то с ним что? Ладно, сначала просто подождать, пока заснет, потом убрать посуду, принести сюда же, в спальню, не разобранную корреспонденцию, и сесть в кресло, читать и думать. Лучше решать новые проблемы уже не его шахт и фабрик, чем продолжать думать о том, как помочь Жаверу. По крайней мере, с фабриками Жан уже точно знает, что не ошибется. А потом Жаверу снова начинают сниться кошмары. Жан трет лицо, смотрит устало и с жалостью. Нужно его разбудить. Господи, пожалуйста, пусть этот неглубокий сон вернул Жаверу нормальное восприятие мира. Или пусть он легко заснет снова. Жан очень боится сумасшествия. Он не знает, что с ним делать. Но просто сидеть не поможет точно. — Проснитесь, — окликает его, встряхивая за плечо. Ему снится Монрейль-сюр-Мер и господин мэр. Человек, который почти кажется (или казался?) ему божеством — невозможно ведь, чтобы реальный человек был настолько хорошим. Люди не бывают добрыми, добрых людей просто не существует. Господин мэр, оказавшийся каторжником; господин мэр, которого он должен арестовать. Раньше — тогда, в прошлом, — это было более чем возможно, сейчас это ощущается так, будто от него требуют отрастить крылья и взлететь. А Вальжан смотрит на него теплыми глазами, с этой своей улыбкой святого, и мучительно стыдно перед ним. Он не хочет его арестовывать. Нет, «не хочет» не то слово, он не может этого сделать. — Я не могу… — тихо повторяет Жавер вслух. — Я не могу… Жан вздыхает, жмурится на миг. Переложить письма с колен на столик, наклониться к Жаверу, тряхнуть его сильней. — Проснитесь, Франсуа. Проснитесь! Имя, которое Жан Вальжан не должен знать. Но может быть, оно поможет. Или навредит, вспоминая обращения к «господину мэру». Господи, пожалуйста, я знаю, я обращаюсь к тебе уже второй раз за эти дни, но может быть, это можно — я ведь много лет до того ничего не просил, просто старался быть достойным твоего серебра, достойным того, что мою душу посвятили тебе. Помоги Жаверу, пожалуйста. Он хороший человек, что бы о себе ни думал. Жавер крупно вздрагивает, просыпаясь, распахивает глаза, смотрит испуганно на господина мэра. Потом едва уловимо улыбается ему. — Я в порядке, — поспешно говорит он. Не в порядке, конечно, голова немного кружится. Но это ничего, это мелочи, которые потом пройдут. Жану очень не нравится эта легкая мягкая улыбка на лице Жавера. Да, ему идет, это красиво, как солнечный луч, пробившийся сквозь плотные тучи, но это неестественно сейчас. И в прошлый раз она появилась вместе с неправильным обращением. Жан сжимает его руку. — Вот и хорошо, — говорит негромко. — Спите. Если снова будут кошмары, я вас разбужу. Потому что ничего больше он сейчас сделать не может. Жавер качает головой. — Я уже выспался, — говорит он негромко. — Но если вы приказываете… Он правда больше не хочет: то, что голова кружится, не значит, что это от усталости. В конце концов, он проспал половину прошлой ночи — и сейчас уже несколько часов. Жавер подносит чужую руку к лицу, прижимается к ней щекой. О господи. Жан проглатывает волну паники, накатывающую на него, выдыхает судорожно. Ладно. Ладно. По крайней мере, он жив. Только смерть необратима, а это… Это, возможно, пройдет. Да, Жан ничего не может с этим сделать, зато Жаверу, кажется, так немного легче. Отпускать контроль мучительно, словно нужно силой разжать свои пальцы — пальцы, сжатые на поводе понесшей лошади. А требуется отпустить и довериться происходящему. Господи, как страшно. До дрожи, до тошноты почти страшно. — Я не приказываю, — говорит ровно. — Хотите есть? Может быть, зато в таком состоянии получится его накормить. Жавер внимательно смотрит. — Я не голоден, — говорит он негромко. — Только воды, если можно. Трет лоб. Что-то кажется не в порядке, очень сильно, но он не может понять, что именно. Потом осознает: он не может вспомнить, когда видел этого человека напуганным. Ни разу за то время, что он его преследовал. — Чего вы боитесь? — спрашивает Жавер. — Уже нечего. Жан только качает головой, наливает воду из кувшина в кружку, подает Жаверу. Понимает, что едва может заставить свои руки не дрожать. — Я боюсь за вас, — отвечает, пытается улыбнуться, но получается слишком уж жалобно. Жан встряхивает головой, трет лицо. Улыбается уже нормально, хоть и немного виновато. — Простите. Я не привык, что не могу ничего сделать, мало того, даже не знаю, что делать, хотя бы в теории. Жавер с благодарностью наклоняет голову, принимая кружку. Жадно пьет — во рту сухо, точно он не пил уже давно. — Вам не нужно ничего делать, — говорит он. — Вам стоит просто предоставить меня моей судьбе. Даже у святости должны быть пределы, в конце-то концов. Жан наполняет его кружку снова. — Я во многом причина вашего состояния, — возражает. — Мало того, ваше нынешнее состояние — цена моей спокойной жизни. Я не могу оставить вас. Тем более, когда я вас уже спас. Я хотел бы вам помочь. Очень хотел бы. И если вы позволите, я буду это делать. Жавер пожимает плечами. — Вы не причина. Только я сам причина. Вы всего лишь порыв ветра, который уронил давно прогнившее дерево. Причина не в ветре, а в том, что от дерева остался лишь ствол, — говорит он. — Однако я не ветер, а вы не дерево, — улыбается Жан. — Вы живы, и можете продолжать жить, а я мыслю и действую согласно своему разуму и сердцу. Я не случайная стихия, и вы, даже если в чем-то ошибались, можете меняться и продолжать жить. Зачем ему жить? Ему, преступнику, который, к тому же, едва не отправил на муки и на смерть святого? Преступление и перед Богом, и перед законом. А сколько еще таких преступлений у него было? Сколько раз он не был достаточно милосерден, сколько раз слепо следовал закону, не думая, просто подчиняясь. И ради чего? Ради того, чтобы узнать, что закон точно так же может ошибаться? — Но я не хочу этого, — говорит он. Впрочем, если его попросят оставаться в живых, он хотя бы попробует. По крайней мере… По крайней мере, как бы жалок он ни был, он может хотя бы найти искупление — тысячную его часть — в том, чтобы не делать хуже этому человеку, не складывать на него больше ответственности, чем уже есть. Жан кивает, осторожно гладит Жавера по голове. — Я знаю. Но это пройдет. Пожалуйста, хотя бы попробуйте. Самоубийство — это не выход, и это грех, который не искупить. Вы не заслуживаете ада, Жавер. Вы всегда честно выполняли свой долг, и это вполне достойная жизнь. Жавер только устало пожимает плечами. — Я не могу обещать, что у меня получится, — тихо говорит он. — Простите, господин мэр. Я могу только попробовать, если вы хотите. Он не хочет разочаровывать этого человека снова. В конце концов, у него больше нет ничего; еще и разочарования он просто не вынесет. Жан ежится от этого «господин мэр», но уже даже не пытается спорить. Ладно. Ладно. В целом Жавер, кажется, все помнит и вполне осознает мир. Просто сам Жан Вальжан у него почему-то «господин мэр». Это страшно, но только для самого Жана. — Пожалуйста, живите, — серьезно просит он. — Я очень этого хочу. Раз уж так вышло, нужно этим пользоваться. Если в шахте нет серебра, но есть красивые камни, будем добывать камни. Жавер только покорно склоняет голову. Если Вальжан этого хочет, он будет жить. Хотя бы ради того зла, которое Жавер ему причинил — и чтобы не множить его. Хотя бы ради этого. А больше… А больше, в сущности, и незачем. Жан гладит его по голове, благодарно сжимает руку. — Спасибо. Я обещаю вам, со временем станет легче. Сначала вы отдохнете, начнете нормально есть, а потом мы с вами поговорим. По-моему, от этого может быть польза. Хорошо? Хорошо. Конечно. Как он захочет. Жавер снова кивает. Это… больше, чем ничего? Верно? И это не так уж сложно, даже если твой мир рухнул. Просто маленькие шаги: проживи день, потом еще один, потом еще. Не задумывайся, что будет дальше, просто живи. Ближайшие несколько шагов ему даже дали. О них вовсе не надо думать. Отдохнуть. Поесть. Поговорить. Три маленьких шага, во время которых можно даже не думать.