Песни для нежных рыб

Конечно, Жавер просыпается до рассвета. Обычно он встает сразу же, но сейчас незачем — ему нельзя появляться на работе так рано. Так что он просто лежит, рассеянно наблюдая за тем, как небо постепенно светлеет. Потом встает, одевается, приводит себя в порядок и идет на работу. Только по дороге вспоминает, что забыл позавтракать; впрочем, это не так уж важно. Заходит в управление — и сталкивается взглядом с Вальжаном. Он-то что здесь забыл? — Доброе утро, господин Фошлеван. Они знакомы, это все знают. Будет странно, если Жавер его проигнорирует. Ах да, он забыл натянуть на лицо маску нормального человека. Он заставляет мышцы принять хоть какое-то выражение, пока Видок этого не увидел. Жан молча порывисто встает, шагает к нему и обнимает. — Пойдем домой, — говорит тихо, не разжимая объятий. — Мне господин Видок разрешил тебя забрать с работы. Надо было сразу прийти. Надо было сразу поговорить. Дурак. Совсем глупый дурак, который решил «позже». Просто испугался. Было проще, когда не было смущения. Но это надо просто перешагнуть. Как сейчас. Жавер замирает в этих объятиях, уронив руки и ощущая себя... странно. Как будто — нет, не небо растянуло, но будто сквозь тучи на краткую секунду показалось солнце. — Зачем? — устало спрашивает он. — Потому что я тебя люблю. Это оказывается неожиданно очень просто сказать. И совсем все равно, что подумают, если услышат — подумают ведь только про него, Жана. Да и, честно говоря, как будто они подумают что-то новое. Сначала Жаверу кажется, что он ослышался. Потом он все-таки медленно осознает слова, формирует из непонятных звуков смысл. Только уложить это себе в голову не получается. Такое ощущение, что его оглушили чем-то тяжелым по голове, и мир воспринимается... странно. Как будто со стороны. Это не может быть шуткой, потому что не Вальжану так шутить. Это не может быть правдой, просто потому, что не может. Потому что иначе он бы... Что? Не стал бы откладывать неприятный разговор, как это всегда делают с неприятными разговорами, до его выздоровления. Он облизывает пересохшие губы. Во рту тоже сухо, как будто он не пил несколько дней. — Здесь не самое подходящее место, — говорит он наконец хрипло, — для разговоров. Лучше правда у тебя. Жан быстро кивает, только теперь разжимая объятия. — Да, конечно. В конце концов, домой можно добраться очень быстро, если не пешком. А еще можно всю дорогу не отпускать руку Чаро. Он ведь еще может так его называть? Несмотря на сделанную глупость. — Прости, — говорит Жан еще в фиакре, — пожалуйста, прости, что я тянул. Просто со мной это впервые, и я слишком этого стеснялся. Я не понял, что тебе плохо от этого. Прости. Жавер непонимающе смотрит на него. Он до сих пор не проснулся? За что Вальжану извиняться перед ним? Что он должен был понять, почему извиняется, что тянул? С чем, черт возьми?! — Я не понимаю, — наконец говорит он. — За что ты извиняешься? Я же ушел сам, как только смог, ты не мог выгнать меня раньше. Объективно не мог. Жан смотрит на него болезненно, вцепляясь в руку, потом просто обнимает снова. Вздыхает в ухо, грустно смеется. — Господин Видок прав, ты у меня совсем глупый. Я тебя люблю. Слышишь? Я извиняюсь, что не сказал это раньше. Что не решился поговорить с тобой сразу, и что не решился сразу найти, когда ты ушел. Я никогда не хотел тебя выгонять, Чаро. Жавер сглатывает вставший в горле ком. Он не уверен, что понимает все правильно. Наверное, это от усталости — он почти не спал уже неделю. — Не хотел? — тупо переспрашивает он, вцепляясь в чужую руку так, как будто Вальжан сейчас исчезнет. — Не хотел, — вздыхает Жан. — Честное слово, ни на миг не хотел. Фиакр останавливается и приходится выходить, отпирать двери, и все — не расцепляя рук. Потому что просто невозможно отпустить его сейчас, когда только нашел. В прихожей Жан останавливается, поворачивается к Чаро. Смотрит в лицо, на губы, пытаясь набраться решимости, и отчаянно, просто как мальчишка, труся. Жавер цепляется за чужую руку всю дорогу — и даже после не пытается разжать ее, хотя наверняка Вальжану так было бы удобнее. На краткое мгновение замирает на пороге дома, перед тем, как войти вслед за Вальжаном, как пес, который не уверен, точно ли его приглашают внутрь. Потом все-таки входит. Потом опускается — падает почти — на колени, поднося чужую руку к губам. — Прости. Я не хотел сделать тебе хуже и, кажется, как раз этим и сделал. Жан улыбается, запускает пальцы в короткий ежик волос. Кивает. — Да. Пожалуйста, больше не пытайся думать за меня, ладно? Лучше поговори со мной, Чаро. Если боишься чего-то, сомневаешься, не понимаешь, поговори. Хорошо? Пожалуйста. Все лучше решать словами. — Да. Да, конечно... Жавер сгибается, опускаясь совсем ниц, почти утыкаясь лицом Вальжану в ноги. — Прости. Прости, пожалуйста... Прости... Слезы, которые он запрещал себе уже несколько недель — сначала чтобы не беспокоить Вальжана, потом потому что не имел на них права, — наконец прорываются тихими рыданиями. Жан улыбается грустно, опускается на колени, гладит Чаро по волосам, по спине. — Все хорошо. Все уже хорошо... И не пытается пока поднять. Пусть. Кажется, ему так лучше сейчас. — Пожалуйста, прости... Он поднимает голову, ловит руки Вальжана в свои и покрывает их короткими поцелуями. — Пожалуйста... Как он мог так ошибиться, как он вообще смел понять этого человека не так?! Жавер привычно разворачивает плечи до боли и напряжения в мышцах; не менее же привычно ощущает боль в ране. Что-то не так — ощущение острое, как укол. Жан все-таки мягко берет Чаро за плечи и вздрагивает, чувствуя, насколько они напряжены. Осторожно сжимает, тянет вверх, к себе в объятия. — Все хорошо, — повторяет, словно после дурного сна. — Все в порядке, я не сержусь на тебя, правда. Я сам сделал глупость и виноват не меньше. Ну что ты, Чаро? Что ты делаешь? Жавер непонимающе смотрит. — А что я делаю? — спрашивает он, прячет лицо на чужом плече. Это тоже должно кончиться, да? Он не верит, просто не может поверить, что все действительно хорошо и все будет хорошо дальше. Это тоже кончится? Только когда?.. Жан гладит его напряженную спину, сжимает плечи, начиная проминать закаменевшие мышцы. — Тебе не больно от такого напряжения? — спрашивает мягко. — Немного. — Жавер не умеет врать. Тем более, он не умеет врать этому человеку. Но боль в самом деле достаточно несерьезная, чтобы это не стоило беспокойства и чтобы он мог так ответить. Пожалуйста, пусть это продлится подольше, господи. Я умоляю тебя, я готов отдать все, что угодно — просто пусть у меня будет все это еще хотя бы какое-то время. Жан кивает, осторожно гладит и разминает мышцы. Но это с плечами он может сделать, а ниже — рана, все еще едва поджившая. — Ты можешь расслабиться, чтобы тебе не было больно, Чаро? — Могу, — соглашается Жавер и спрашивает: — Но зачем?.. Наверное, не стоило этого спрашивать — вряд ли Жан поймет; но слова вырываются прежде, чем он успевает подумать. Жан замирает, вздыхает прерывисто, качает головой. — Ты хочешь, чтобы тебе было больно? — спрашивает терпеливо и сочувственно. Господи, что с ним. Как же ему плохо, и что с этим делать. И Жан в этом виноват. Очень больно обнаруживать это. Но по крайней мере, Чаро жив. Жив, а значит, все можно исправить. Помедлив, Жавер судорожно кивает. — Да, — говорит он. Так правильно. За то, что он смел неправильно понять, за то, что он смел причинить боль этому человеку — и причиняет ее своим признанием. Тот, кто ошибся, должен платить. О Господи. Ладно. Ладно, ты ведь ожидал этого ответа, Жан, признайся. Ожидал. Но надеялся ошибиться. — Почему? — спрашивает так же спокойно и мягко, удерживая его в объятиях, проминая понемногу хотя бы плечи. — Я ошибся, я понял тебя неправильно, я сделал тебе больно и плохо. — Жавер ощущает, что начинает частить, и умолкает, пытаясь успокоиться и выровнять дыхание. Сглатывает вставший в горле комок. — Я не должен был этого делать. — Ты ошибся, — кивает Жан спокойно, крепче прижимая его к себе, почти баюкая в руках. — Теперь ты знаешь, как не надо делать, и это поможет тебе не ошибиться в следующий раз. Это ведь хорошо, правда? — Это хорошо. Но я сделал плохо тебе, — говорит Жавер. Снова подступают слезы, и он опять болезненно напрягается — не смей. Ты и так делаешь ему достаточно плохо. Разве станет ему легче, если ты еще и разрыдаешься тут? Какое у тебя вообще есть право плакать, когда все исправилось так внезапно и чудесно? — Да, сделал, — так же спокойно соглашается Жан. — А я сделал больно тебе. Но мы оба этого не хотели, верно? Нам и так уже больно от наших ошибок. Зачем тогда еще себя наказывать? Гладит его по спине, целует в волосы за ухом. — Расслабься. Пожалуйста. Ты можешь сделать это, Чаро? Он честно пытается это сделать, но не получается — мышцы слишком сведены напряжением. Это даже не мешает; если бы не просьба Жана, которую он не может исполнить... — Прости, — наконец выдыхает он. Поднимает на Жана глаза, смотрит виновато и немного настороженно — ты же не слишком расстроишься от этого? ты не сердишься? Впрочем, умеет ли этот человек вообще сердиться? — Не получается, да? — мягко уточняет Жан. Успокаивающе гладит его по спине. — Это ничего. По-моему, ты просто привык напрягаться, когда тебе плохо, или когда ты считаешь себя плохим, и не можешь так сразу перестать это делать. Это ничего. Это пройдет со временем. Встает вместе с ним с колен, не выпуская из объятий. — Давай-ка ляжем, хорошо? Ты же вряд ли нормально спал все это время. — Не спал. Он послушно поднимается, пошатывается, на секунду повисая на Жане — голова начинает вдруг сильно кружиться. Потом выпрямляется сам. — То есть, спал, конечно, но не очень много... — он виновато улыбается. Жан только кивает, поддерживая его. — Это понятно, — говорит тепло. — Кошмары ведь. Ничего, сейчас сможешь отоспаться. Ведет в спальню, только там отстраняется, чтобы раздеться. Медлит на миг в процессе, а потом решительно раздевается догола. В конце концов по большому счету, что Чаро там не видел. Он сам только снимает с себя форму, оставшись в белье и в рубашке. Иначе — может возникнуть слишком много вопросов к его предплечьям. А вот не засмотреться на Жана очень сложно. Он хорошо сложен и красив — высокий, нечеловечески сильный, с перекатывающимися под кожей мускулами, с иссеченной шрамами спиной. От вида этих шрамов внутри вспыхивает острая боль. Он подходит, обнимает Жана, осторожно проводит пальцами по шрамам. Даже помнит, какие из них были оставлены плетью в его собственной руке. Даже спустя столько лет. Это чудовищно неловко, быть голым, тем более рядом с человеком, который тебя любит и хочет — и которого, признаться, любишь и хочешь ты. Еще более неловко от того, что сам Чаро не раздевается, почти совсем, и от этого неравенства мурашки бегут по коже. Нет, увы, неприятные. Жан вздрагивает под прикосновением к шрамам, подается к Чаро, цепляясь за его рубашку, опускает голову на плечо. Обычно Жану плевать на свои шрамы. Обычно, но не прямо сейчас, не в этом странном ощущении беззащитности, того, что сам себя ему отдаешь. Не с их прошлым. — Прости. Это глупо — извиняться за то, что он делал по долгу службы; как будто у него был выбор, как будто у него была возможность не делать... Не ври себе, эта возможность всегда была. Он снова скользит пальцами по шрамам, отмечая те из них, которые оставил сам. — Прости. Он готов извиняться за каждый из этих шрамов, кажется. А потом снова и снова — и снова. Их могло бы быть гораздо меньше. Жан судорожно всхлипывает, цепляясь за чужую рубашку, и сам замирает, удивленный своей реакцией. Все же не настолько плохо, правда. Он любит Чаро, он доверяет ему, а шрамы — это просто шрамы. Но все равно тело трясет, прошибает холодным потом, пальцы комкают ткань, почти рвут. — Прости, — выдыхает Жан. Отступает на шаг, хочет отвернуться, но представляет себе это, содрогается и только поднимает руки к груди в защитном жесте. — Я себя переоценил. Или нужно лечь, возможно, мне станет проще, или я бы попросил тебя тоже раздеться. Иначе это слишком остро напоминает каторгу. Он замирает. Поспешно отстраняется. — Конечно. Как скажешь. Он снова, снова сделал ему плохо. Он очень жалеет, что нет возможности причинить себе боль сейчас, при Жане, более сильную, чем он может сделать просто напряжением мышц. Поспешно стягивает рубашку и белье, отшвыривает их куда-то в сторону почти с ненавистью. Если так Жану будет проще, пусть. Он переживет расспросы. Едва ли он может сделать ему еще хуже... — Спасибо, — выдыхает благодарно. Даже не рассматривает толком, просто шагает обратно в объятия. Так правда легче, чувствовать его кожу под пальцами, всем телом. И на удивление не неловко. Руки натыкаются на шрамы на чужой спине, Жан проходит по ним пальцами. Вздыхает, прижимается плотней. Он помнит, что в приюте Чаро пороли. Но то, что шрамы не сошли до сих пор, как у Жана после каторги, пугает. Жан прикасается к следам на его спине, и он чувствует мрачное удовлетворение — только справедливо, что у них почти одинаковые шрамы. Хотя бы как-то уравнять то зло, что он причинил. Он просто замирает в объятиях, жмурится. — Почему ты все-таки решил прийти? — спрашивает неожиданно. Жан фыркает смущенно, прячет лицо на плече Чаро. Обнимает, словно пытаясь игнорировать его шрамы. — Ко мне пришел господин Видок. Очень злой. И рассказал, в каком ты состоянии. Я понял, что был дураком, но не знал, где ты живешь, чтобы прийти к тебе домой. Так что пришел в управление. — Видок?! А вот сейчас он чувствует себя еще более странно. С чего бы его начальству?.. — Ладно... Только дураком был не ты. Он снова повисает на чужих плечах, пошатнувшись. Снова заставляет себя выпрямиться. Чертова голова, вздумала же кружиться!.. Еще даже не вечер, чтобы быть совсем уставшим... Жан все-таки подхватывает Чаро на руки, улыбается. Относит на кровать, ложится с ним вместе. — Давай сойдемся на том, что дураками мы были оба, — улыбается тепло. А потом наклоняется и все-таки касается губами его губ, легко и смущенно, но заставляет себя все-таки не отпрянуть сразу, а дать Чаро решить, что делать. Он совсем не уверен, что делать. Хорошо хотя бы, что знает, как целоваться, так что может ответить. Но имеет ли он на это право, но точно ли это не покажется слишком наглым с его стороны?.. А, к черту. Даже не он первый начал этот поцелуй. Осторожно ответить, захватить губами чужую губу, углубить поцелуй. Провести языком по нижней губе Жана. Чуть-чуть, едва ощутимо, скользнуть по ней зубами. Это... странно. Стыд обдает волной жара, Жан зажмуривается и при этом обнимает Чаро, приоткрывает рот, чтобы ему было удобней. Жан целовался в последний раз в юности, и даже тогда был не слишком умел, так что проще предоставить все Чаро. Тот, по крайней мере, определенно знает, что делать. Жан приоткрывает рот, и это можно воспринять, как разрешение продолжать. Он осторожно проникает языком внутрь, касается чужого языка, неба. Кажется, что это сон. Всего лишь сон, один из тех, которые ему так часто снились в Монрейле. Даже если так — это все равно невыносимо хорошо и очень тепло, и не хочется, чтобы это заканчивалось. Приятно. Это неожиданное открытие, но правда приятно, чуть щекотно и нежно. Жан неловко отвечает, вспоминая, как вообще это делается — обвивает языком чужой язык, коснуться, снова чуть отпрянуть. Словно флирт, словно игра. Приятная игра, постепенно отдающаяся уже куда более приятным, хоть и все еще стыдным жаром в теле. Жан отстраняется наконец, немного задыхаясь, сглатывает, переводит дух. Улыбается. — Тогда, в бреду, ты пересказал мне свой сон. Про кабинет мэра в Монрейле и стол. По моей просьбе пересказал, сначала честно отказывался и смущался. Это заставляет залиться краской. Он, может, и не помнит деталей, зато помнит, что не всегда просыпался даже просто с возбуждением, иногда утром он обнаруживал, что испачкал простыни, как подросток. — Я... правда это сделал? Что было у меня в голове, что я вообще об этом заговорил?! Кроме температуры, конечно. Точно не мозги, это уж точно. — Ну, ты пытался сказать мне, что ты хуже, чем я думаю, как я понял. Сначала просто признался, что я тебе снился еще в Монрейле, потом сказал, что я даже не знаю, что тебе снилось — как раз тогда же, когда назвал меня дураком за готовность остаться с тобой, — рассказывает Жан со смущенной улыбкой. — Я стал расспрашивать, и ты сдался. И рассказал. Так что ты просто послушал мою просьбу, по большому счету. Мой кабинет, — Жан почти ложится ему на грудь, только чуть сбоку, чтобы не тревожить рану. — Стол. Почти одетый я, только с расстегнутыми штанами. Как я тебя беру и зажимаю тебе рот, чтобы ты не стонал слишком громко, ведь дверь не заперта. Чувствует, как возбуждается от пересказа, краснеет немного, но решительно не отстраняется. Живое доказательство — видишь, вернее, чувствуешь? Мне нравится. Он хорошо помнит этот сон — не раз видел его, — как и все возможные вариации. Но слышать его вот так, пересказанным другим человеком, пересказанным этим человеком, ужасно стыдно. Еще более стыдно от того, что это возбуждает так, что уже почти больно. Стыд, смешанный с ощущением чужого твердеющего члена, который упирается в бедро, с осознанием того, что Жан его хочет, оказывается куда сильнее усталости и слабости — и работает не хуже афродизиаков. Он прерывисто дрожаще выдыхает. — Прости... Возможно, мне нужна холодная вода. Не возможно... — Голос совсем хриплый. — Зачем? — с интересом и удивлением спрашивает Жан. — Кажется, тебе не запрещали близость на период заживления раны. Наклоняется, целует его снова, теперь, по данному примеру, самостоятельно беря инициативу, одновременно скользя ладонью от щеки, шеи и плеча вниз по груди и животу, накрывая чужой возбужденный член. Это ощущение, это собственное жуткое бесстыдство возбуждает так, что немного кружится голова и почему-то становится даже больно там, в паху. Жан чуть трется о бедро Чаро, чтобы утишить боль, и это отдается во всем теле неожиданно ярким удовольствием. Он задыхается от пронзительно-острого удовольствия, когда чужая ладонь касается его члена. Это так хорошо, как никогда не было. Он подставляется под осторожные чужие руки, громко протяжно стонет — и поспешно прикусывает губу, краснея. Как это красиво! И какой он живой, искренний, теплый. Жан тихо смеется, целуя это алеющее лицо, поглаживая пальцами чужой горячий член, обхватывая его. Жан в достаточной мере представляет, как можно взять мужчину, а еще представляет, что не стоит делать это без подготовки. Самое неприличное, что масло в спальне он все-таки завел тогда, после рассказа об этом сне, и никуда не убрал, когда Чаро ушел. Но сейчас хочется просто вот так плавно ласкать его, слушать стоны и улыбаться им, сцеловывать их с губ. Жавер выгибается, подаваясь бедрами к чужой руке. Удовольствие настолько острое, что кажется, еще немного — и он кончит просто от этих ласк. Хорошо. Господи, как же хорошо — и неловко одновременно, что Жан действительно его хочет. Он накрывает рукой член Жана, осторожно спрашивает: — Позволишь?.. Жан вспыхивает, как свеча, хотя казалось, чего уже смущаться, когда он сам делает такое. Но он только улыбается, краснея так, что горят уши, прикусывает губу и коротко кивает. Прижимается к чужой ладони, сам трется о нее, и так же ласкает Чаро, кольцом пальцев по стволу, чашечкой ладони обводя обнажившуюся головку. Хорошо самому, так, что тяжело дышать, и хорошо делать так же приятно другому. Жан никогда не думал, что это может быть вот так, что вообще подобное может быть с ним. Сколько лет его не интересовали ни мужчины, ни женщины, да и вообще собственное тело почти не тревожило подобными потребностями? Но вот. Ощущение, словно проснулся от бесконечно долгого сна и открываешь для себя целый мир. Сдерживать стоны все-таки не получается, и как же хорошо, что это уже не квартирка на улице Вооруженного Человека, где есть соседи через стену, чье внимание они несомненно привлекли бы. И очень сложно не отвлекаться и не сбиваться с ритма, в котором он ласкает Жана. Хорошо еще, есть опыт — пусть уже и довольно давний. Такой красивый. И смущенный почему-то. Жавер ловит его губы своими, долго целуя. Правда это на самом деле? Правда не сон и никуда не денется?.. Жан целует в ответ, стонет в губы Чаро, толкаясь бедрами к его руке, сбиваясь, теряясь в этих ощущениях, в ласке. — Я люблю тебя, — выдыхает, жмурится, стонет совсем громко и закусывает собственное запястье, чтобы даже не столько заглушить себя, сколько просто собраться, не перестать второй рукой ласкать Чаро. Хорошо, хорошо невозможно, настолько, что почему-то на глаза наворачиваются слезы и Жан плачет, просто от этого невозможного, пронзительного удовольствия. Жавер сцеловывает слезы с чужих скул, осторожно собирая губами соленые капли, спрашивает, сбиваясь: — Все... хорошо? Люди не должны плакать во время близости, в конце концов. Если он что-то делает не так, пусть лучше Жан его исправит. Жан кивает, улыбается, обнимает Чаро одной рукой за шею. — Ага. Давай немного сосредоточимся и не будем его пугать, хорошо, Жан? Вот так. Как ему приятней? Вот так, правильные движения, и вообще как сделать удобней? Чаро надо лежать на спине, но он хочет тебя ласкать, и ты его тоже. Значит, например, подняться над ним на четвереньки, одной рукой продолжая ласкать и давая ласкать себя, давая доступ просто ко всему себе разом, и целуя. Отлично. Главное, не свались на него, когда станет совсем хорошо. Только слезы все равно упорно текут по лицу, просто от слишком большой нежности, которая не помещается в сердце. Жавер стонет от каждого движения, удовольствие отдается жаром во всем теле — и это хорошо настолько, что уже больно. Он все равно не отрывает от Жана затуманенного взгляда. Люблю. Больше всего на свете. Разве я заслуживаю этого всего?.. Неважно. Это есть — и пока никуда еще не делось. Можно ведь позволить себе быть счастливым хоть немного... Потом становится хорошо до боли. Жавер вскрикивает от острой вспышки удовольствия, которая прошивает все тело, заставляя выгнуться почти дугой и крепче вцепиться в Жана. Потом глаза закатываются, он обмякает на постели, безвольно уронив голову чуть набок, с открытыми и закаченными до белков глазами. Руки соскальзывают с чужой спины. — Чаро? Чаро! Жан чуть хлопает его по щеке, потом торопливо прижимается ухом к груди, пугается, когда не сразу может уловить стук сердца. Вздыхает с облегчением, падает рядом, прижимаясь накрепко. Накатывавшее удовольствие смыло напрочь от страха, ну и ладно. Господи. Жан рвано выдыхает, вытирает мокрое лицо. Качает головой с улыбкой, смотрит на бессознательного Чаро. Прикусывает губу, потом все-таки заставляет себя протянуть руку и закрыть ему глаза. Тут же снова прижимается ухом к груди. Он жив. Жив, все в порядке. Ну что ты так пугаешься, Чаро просто ранен и ему было слишком хорошо, вот и все. Страшно все равно до сих пор, до дрожи. Сознание постепенно начинает возвращаться. Длинные ресницы чуть дрожат перед тем, как Жавер открывает глаза. Во всем теле жуткая слабость и приятная дрожь до сих пор. Он улыбается мягко, поворачивает голову к Жану. — Спасибо... — тихо и искренне выдыхает Жавер. — Это было замечательно... Жан только улыбается, целует его. Признается: — Ты очень меня напугал. Не знал, что люди могут терять сознание от удовольствия. — Прости. Обычно такого не бывает, так что больше я тебя не буду так пугать, — улыбается Жавер. Осторожно скользит пальцами по щеке и по волосам Жана, а потом как-то глупо спрашивает: — Это же все на самом деле? Это не сон?.. Жан смеется, поворачивает голову, ловя губами его пальцы, потом ловит и рукой кисть, прижимается к ней губами. — Не сон. И не беспокойся, даже если ты в следующий раз опять потеряешь сознание, я уже не испугаюсь. — Неожиданно добавляет: — Ты красивый. — Что?.. Жавер растерянно смотрит на него, потом улыбается. Надо же, красивый... — Ты тоже, — говорит он. Смущаясь, отводит глаза и признает: — Я это видел еще на каторге. — Тогда я был еще и заметно моложе, — улыбается Жан, — так что еще красивей. Правда, взамен заметно грязней и сильно заросшим. Улыбается немного печально, гладит Чаро по груди. Повезло, что тот надзиратель, которому понравился Жан, был этим человеком. Другим везло меньше. — Годы тебя не испортили, — едва уловимо, чтобы не потревожить рану, пожимает плечами Жавер. Он ловит руку Жана в свою и целует раскрытую ладонь. — Я люблю тебя, — говорит он серьезно. Жан тянется к нему, целует в губы. — Я тебя тоже. Очень сильно. — Улыбается, вспоминая неловкий момент, добавляет: — Извини, что плакал в процессе. Это от нежности. Наверное, так и еще раз может быть, просто не обращай внимание. Если мне правда почему-то будет плохо, я скажу сразу, но вряд ли это случится. — Не нужно извиняться. Все хорошо. Я просто уточнил, ты просто ответил. Люблю. Люблю, люблю. Неужели сейчас это правда можно так называть, выражать — и не бояться, что это недопустимо? Жавер улыбается, устраивается ближе к Жану и удобнее, так, чтобы как можно больше ощущать его. А потом вдруг мгновенно засыпает, как будто снова теряет сознание — он все-таки слишком вымотался за последнее время. Жан смотрит на него с нежностью. Такой светлый, любимый, влюбленный. Хороший и честный. Как жаль, что они оказались вот так вместе только сейчас, но раньше и не могло быть так. На каторге это было бы насилием, в Монрейле — обманом. Только здесь, сейчас между ними ничего не стоит. Разве что собственная глупость и нерешительность, но ее они преодолели. Осторожно целует его, спящего, тянется за одеялом. Что-то цепляет, Жан неуверенно окидывает Чаро взглядом — словно что-то неправильно, но что?.. Свежие розовые шрамы на руках. Откуда? Такие маленькие, но не словно обрызгался кипятком, все-таки больше. Вообще не от капель, те были бы мельче, но правда похожи на ожоги. Жан качает головой, осторожно целует эти следы. Если Чаро захочет, он расскажет потом. Набрасывает на них одеяло и лежит так, не засыпая — все-таки он ведь по ночами спал, — но в каком-то невозможном светлом и тихом покое. Все хорошо. Все очень хорошо.