Песни для нежных рыб

Через две недели Жавер уже достаточно оправляется, чтобы больше не сметь пользоваться чужим гостеприимством. Нет, Вальжан, конечно, не говорит ни слова. Он слишком хорош для этого. Конечно, он не станет выгонять… Оправдываться и смотреть ему в глаза мучительно стыдно. Портить последний вечер этим стыдом Жавер не решается: всегда можно поговорить утром. Но утром, к своему стыду, он позорно просыпает, и, когда открывает глаза, Вальжана уже рядом нет. Значит, написать записку. Мне жаль, что я не успел сказать вам это лично, но я больше не смею обременять вас своей компанией в свете того, что вы знаете обо мне. Вам не стоит беспокоиться за мою жизнь, я не собираюсь выбрасывать ее так глупо, как попытался сделать это шестого июня. Простите, что так долго обременял вас своим обществом, мне жаль, что я вынуждал вас чувствовать стыд и неловкость. Я безмерно благодарен вам за время, которое провел в вашем доме, и за то, что вы показали мне, как можно жить иначе. Жавер. P.S. Ключ в саду, я перекинул его через ограду. Он не умеет писать красиво. Значит, сойдет и так. Ощущение, что он наживую вырывает сердце из груди. Жавер выходит из дома, запирает ворота, перекидывает ключ через ограду. Нужно найти комнату, от прошлой он давно уже отказался. К счастью, у него есть деньги, поэтому это не так сложно — хотя квартирная хозяйка совсем не производит впечатления приятной женщины. — Где ваши вещи, месье? Мне послать за ними мужа? Жавер отрицательно качает головой. — Они все со мной. Вещей у него немного — уместились в рюкзак, который у него за спиной. Рана до сих пор немного болит от веса, но это ничего. Следующие несколько дней проходят, как в тумане. Он появляется в управе, Видок неодобрительно хмыкает, припечатывает суровым: «Долбоеб» — и отправляет заниматься бумагами. Ну, оно и понятно — на патрулирования он бы и сам сейчас не пошел. Он работает до поздней ночи, приходит домой, что-то ест, не чувствуя вкуса, и падает спать. Ночью, конечно, приходят кошмары и слезы. Он не имеет права рыдать — не с чего. У него было больше, чем он мог бы себе представить. Замахиваться ремнем пока еще неудобно: врач требовал быть осторожнее с резкими движениями руки; так что можно жечь предплечья над свечой, это не мешает ничему. Ранним утром снова идет на работу — появляется в управе одним из первых, уходит последним, исключая разве что тех, кто дежурит. Что-то, не осознавая, отвечает коллегам на вопросы. Он же пообещал, что не собирается расставаться с жизнью, верно? Смотреть на эту унылую рожу тошно! — Инспектор Жавер, блядь, подберите сопли, — рявкает Видок, когда в очередной раз обнаруживает этого придурка на работе задолго до начала рабочего дня, и с мордой такой, что хоть стреляйся. — Смотреть на твою рожу противно! Жавер вздрагивает от резкого окрика, как будто его ударили, поднимает на Видока взгляд. — Да, господин префект, — очень ровно отвечает он. Конечно, на него противно смотреть — после того, как Видок узнал о его личных обстоятельствах и сделал неправильные выводы, чего еще он ждал?.. — О господи, блядь, — закатывает глаза Видок. Сейчас времени возиться с этим долбоебом нет, слишком большой ворох всякого дерьма ждет, в том числе притащенного «личными обстоятельствами» этого придурка. — Дюбуа, дай ему свою бутылку! Приказ — выпить. До начала рабочего дня чтобы минимум половина этой дряни была в тебе, а не в бутылке, ясно? Бросить второму инспектору деньги через комнату, тот ловко ловит, отвешивает шуточный поклон. Жавер коротко кивает. — Да, господин префект, — все так же ровно отвечает он. Выпить значит выпить. Жавер встает, подходит, забирает бутылку. Честно пьет. Он все еще не слишком любит вкус вина, да оно и не очень помогает. Только координация начинает плыть, легче все равно не становится ни на гран. Он выпивает половину почти залпом и снова возвращается к бумагам. Как же сложно на них сосредоточиться после вина… Видок всегда уходит с работы поздно. Любимая, блядь, кровью и потом выстраданная и выстроенная, свое детище. И ночевал бы здесь, если бы не знал точно, что так сдохнет, сгорит, как свечка. Но что этот ебанутый стал уходить позже него, это пиздец! — Так, блядь, — Видок останавливается посреди практически пустой управы, сверлит взглядом эту склоненную голову. — Жавер! Ко мне в кабинет. Жавер откладывает в сторону бумаги. Поднимается. Выгонять его было не за что. До этого дня. Нахождение на работе в состоянии алкогольного опьянения — достаточно веская причина, чтобы не просто потребовать написать прошение об отставке, а выгнать к чертовой матери, да так, что даже в префектуру другого округа устроиться не получится. Он думал об этом целый день. Это достаточно убедительно, чтобы объяснить, почему Видок потребовал от него выпить не меньше половины бутылки до начала рабочего дня — даже вылить себе воду на голову не очень помогло протрезветь к его официальному началу. «Мог бы просто потребовать написать прошение об отставке». Даже эта мысль как-то не цепляет. Что ж, значит, у него не будет и работы. Он не заслуживает, верно?.. Входит в кабинет, чеканя шаг и вздергивая голову. — Надеюсь, вы позволите мне сдать форму завтра утром, а не сейчас? У него нет ничего, во что он мог бы одеться, чтобы не идти по Парижу в одном белье. Впрочем, разве он не заслуживает этого тем, что о его извращениях стало известно?.. Видок молча садится в кресло. Окидывает этого долбоеба взглядом. Уй как все плохо. Что у него в башке вообще нахуй творится? Постукивает пальцами по столу, потом резко мотает головой, собираясь. Кивает на стул напротив. — Садись и излагай, как, блядь, ты додумался до такого охуительного вопроса. Жавер садится. — Вам незачем звать меня в кабинет, кроме как для того, чтобы сказать, что я уволен. При увольнении сдают форму, — объясняет он. — Но у меня нет другой одежды с собой, поэтому я и уточнил, можно ли вернуть форму завтра. — И схуя ли мне тебя увольнять, дебил? — интересуется Видок даже как-то устало. — Я находился на рабочем месте в состоянии опьянения, — спокойно объясняет Жавер. Хмурится, вспоминая устав, и даже может назвать нужный пункт. Зачем это объяснять?.. Они оба и так все знают. — Ты совсем тупой или издеваешься? Вот в этой фляжке, — Видок болтает уже почти пустой флягой, сейчас лежавшей на столе, — по-твоему, вода ключевая? Или я такой идиот, что не предполагаю, что если непривычного к бухлу человека заставить выпить, он не протрезвеет в момент? Или я такой мудак, чтобы так, блядь, нахуй, кого-то подставить?! К последнему вопросу его голос уже просто грохочет, отдаваясь от стен кабинета. — Это не связано, — очень ровно объясняет Жавер. — Я не считаю вас мудаком. Он вполне понимает — если бы он работал в другой префектуре, они вполне могли бы пересечься. Так — шансы ничтожны. Париж все-таки слишком велик, чтобы это было существенным риском. Поэтому он правда понимает и не считает пока еще свое начальство мудаком. — Но это действительно самый надежный способ убрать меня так, чтобы больше никогда не видеть. Вообще-то Видок не имеет привычки кидаться в подчиненных вещами. И бить их тоже не имеет привычки. Но как же, блядь, сейчас хочется! — Деби-и-ил, — почти взвывает он, трет лицо. Откидывается в кресле. — Так. Уясни для начала, что мыслишь ты сейчас жопой. И делай, сука, скидку на то, что окружающие пока придерживаются традиционных взглядов и думают, блядь, башкой! Так что с жопного надо переводить подробно и по пунктам. Вот нахуя мне тебя так убирать, а? Ты вообще представляешь, как надо проебаться, чтобы мне захотелось такой черный билет кому-то выдать? Жавер облизывает пересохшие губы. Он устал за этот день. Он не хочет разговаривать, но — кто его спрашивает? Нужно. Хотя единственное, чего ему хочется — это прийти домой и заснуть. По крайней мере, до того момента, когда снова приснится кошмар. — Я вам противен, как вы сказали. Жавер не понимает одного: почему просто не уволить его уже — и все?.. Зачем вся эта Голгофа, она даже не показательна, в кабинете только они двое. Видок просто моргает, глядя на него, а потом хлопает себя по лбу так, что голова звенит. Это даже не дебил. И не долбоеб. Это какая-то сверхчеловеческая степень долбоебизма! — Так. Придурок. Ты с тех пор, как после ранения вернулся, ходишь с рожей несвежего трупа. В душе не ебу, что у тебя случилось, и не хочу знать, но блядь, ты сейчас берешь себя за жопу, подбираешь сопли, как я сказал утром, и прекращаешь тут, блядь, Гамлета изображать! Ясно? И работаешь, сука, нормальное время! Увижу еще раз тебя на рабочем месте раньше, чем приду сам — выставлю в отпуск еще на месяц. Жавер растерянно хмурится. Он не понимает. Что от него хотят?.. Он же не сможет держать нормальное лицо все время. А кого ебет, что ты можешь, Жавер?! Тебя самого тоже не должно. У тебя есть приказ, марш выполнять. — Я понял, господин префект, — кивает он. — Я могу идти? — Что ты понял, долбоеб? — вздыхает Видок, глядя на эти конвульсивные попытки трупа изобразить живого человека. — Подобрать сопли и работать нормальное время. — Жавер растягивает губы в усмешке. — Я могу идти? Он выпрямляет спину и расправляет плечи до боли, ощущая, как напрягаются грудные мышцы. Рана от этого снова начинает болеть — именно тот эффект, которого он и хотел добиться. Под вечер, когда он совсем устал, боль и так ощущается сильнее; увеличить ее еще — это именно то, что ему нужно. Кулак зудит от желания прописать ему по щщам. Видок стискивает зубы до скрипа и щурится. Так. Вот теперь его это окончательно заебало. Этот сейчас туп, как пробка, не пробьешься. Значит, пойдем другим путем. — Да. Вон отсюда и из управления. Залпом допивает остатки из фляги, встает рывком. Где там жили его ебучие «обстоятельства»? Жавер поднимается, кивает и выходит из кабинета. Очень хочется просто привалиться к стене и постоять так немного — или посидеть, потому что он немного переборщил: боль сильная до тошноты. Но ему сказали «Вон из управы», так что Жавер заставляет себя выйти на улицу. Холодный воздух немного отрезвляет. До дома он привычно идет пешком — фиакры стоят слишком дорого, сейчас уже поздняя осень, так что приходится тратиться на отопление, а за такой короткий срок невозможно было найти достаточно дешевое жилье. Не стоит тратить лишние деньги. Пока он доходит, приходится делать еще несколько передышек, когда голова начинает совсем кружиться от боли. Хорошо, на набережной хотя бы есть парапеты. Он опирается на него всем весом, склоняясь так, что почти утыкается лбом в холодный камень. — Эй. Ты в порядке? Жавер оборачивается, чтобы столкнуться взглядом со своим коллегой. Шассе сегодня ночью в патруле, точно. — Да. — Он заставляет себя улыбнуться. Ему же сказали подобрать сопли. — Не очень-то похоже, если честно. Жавер хмыкает. — Просто рана разболелась. Ничего, дойду до дома и отдохну. Коллега недоверчиво хмурится. — Пошли-ка, я тебя провожу, — говорит он решительно, и Жавер не находит в себе сил спорить. Тем более, уже на подходе к дому голова начинает кружиться настолько, что он оступается, и, если бы был один, непременно упал бы. Шассе подхватывает его под локоть. — Идиот, — ворчит он непонятно к чему и доводит его не до дома, а прямо до маленькой комнатки под крышей. Убеждается, что он зашел внутрь — и только тогда прощается. Жавер дрожаще выдыхает, закрывает дверь и сползает по ней. Ну что ж, теперь нужно будет притворяться. Он заставляет себя встать. Раздевается. Снимает ботинки. Умывается. Прежде чем лечь спать, нужно сделать что-то еще. Ах да, точно, поесть. Он как-то заставляет себя съесть маленький кусочек сыра, не чувствуя вкуса, запивает его парой глотков воды. Заснуть получается не сразу, вместо этого он еще несколько часов просто лежит в кровати, ворочаясь с боку на бок. Потом сон незаметно все-таки приходит.