Я больше к тебе не вернусь

Глаза пробегались по лаконичным записям в два-три слова на видео, каждое из которых длилось не дольше десяти минут, но в голове никак не складывался пазл, картинка вот проглядывалась, но детального рассмотрения избегала. Что-то подсказывало, что история не до конца разгадана, хоть и казалась кристально чистой и ясной на первый взгляд. Одним этим сообщением Олег подтверждал страшную правду, такую страшную, что, увидев сообщение, Серёжа даже и не подумал его открывать, вместо этого он предпочел пройти пешком два этажа вниз, чтобы наткнуться на какого-то паренька из тех.обслуживания и спросить: “А не подскажете, где здесь уборная?”. Подсказку он, конечно же, получил, правда вместе с озадаченным и одновременно восторженным взглядом этого самого парнишки. Разумовский наспех умылся ледяной водой, но стоило ему поднять взгляд в зеркало что-то точно дёрнулось. С его отражением было что-то не так. Сергей однозначно и ясно, как белый день находился здесь один. Никого, разве что… Нет. Все кабинки пусты, но отражение точно с невидимой насмешкой таращилось в ответ своему владельцу. —Может я уже с ума сходить начал?— Вопрос в никуда разливается в пустом звуке, отражаясь от стен, покрытых светлой плиткой. Разумовский резко отворачивается от огромного зеркала, не желая увидеть ухмылку или услышать короткое: “Может”. Нерациональный страх, как символ того, что он уже близок к тому, чтобы мёртвым грузом свалиться на диван и не вставать пару дней. Стресс, это всё стресс. Ещё чуть-чуть и сам с собой говорить станет. Пока всё существо Сергея рвалось прочь от компьютера, лишь бы не видеть подтверждений грехопадения лучшего друга, тело неумолимо, точно под каким-то наваждением, двигалось к сенсорному столу, за который Серёжа отбашлял невероятную даже по нынешним меркам его заработка сумму. Тогда всё было… Хорошо? Нервно и непонятно, в любой момент могли прийти люди и в зародыше прикончить его идею, но тогда был рядом один фундаментальный элемент: Олег Волков, только вернувшийся из армии, точно из омута, он смог вытащить Серёжу из всех зависимостей разом. Ну, кроме алкоголя, которым Разумовский продолжал злоупотреблять, но в мерах разумного, естественно. Серёжа смутно помнил все те временна… Олег ушел и… Стало непозволительно больно, но не так будто его ударили, порезали или обожгли – Нет! То была другая боль, давящая будто извне, но и изнутри одновременно, рёбра превратились в клетку, что сдавливала легкие, порой не позволяя сделать вдох полной грудью, вместо этого тяжким весом всё осело на его груди. Внутри образовалась пустота размером с человека. И не с любого! Любой не подходил, Серёжа перепробовал и тех, и этих… Но всё было не то, всё было пусто и мерзко. Возможно, мерзко было в первую очередь от самого себя, ведь он использовал людей, как вещи, в попытке заполнить некем невиданную, метафорическую пустоту внутри. Ненужные и потасканные дамы после ночей, проведённых в одной постели с подающим огромные надежды программистом, на утро пытались “помочь”, девы начинали расспрашивать, отчего же такой милашка одинок, да и дурью всякой мозги себе убивает? Что они могли ждать в ответ на такие вопросы, кроме выгона взашей и самых неприятных из всех возможных слов в свой адрес, было неясно. Хоть Серёжа и подсел тогда на дурь, что регулярно выедала мозги, но идиотом он нем был. Прекрасно понимая, что такой вот “помощью” они лишь хотели продлить себе абонемент в роскошную жизнь. —Сергей, у вас одно непрочитанное сообщение в личном аккаунте.— Именно на такой робо-человеческой ноте мы возвращаемся в настоящее время. Несколько видео, пара документов и… Записка. Всё внутри подкашивается, руки нерешительными жестами тыкают на документы, а глаза уже начинают пропитываться излишней влагой. В каждой строчке информации по покупке костюма чумного доктора мерещится Игорь. Ложь. Все их отношения Серёжа умудрился пропитать ложью, залезь поглубже и уже, он знает это наверняка, без помощи не выбраться. Но поможет ли ему кто-то? Единственный настоящий друг – и есть причина этой лжи, а парень… Ох, этот мужчина, которого беспрекословно любит Сергей, сколько нежности и искренности внутри расплывается от одного лишь имени, что так горько ощущается на языке. Разумовский готов пасть перед ним на колени и клясться, клясться, что не мог иначе, что Олег он… Это не тот, кого можно предать! А если бы это случилось с Серёжей? Если бы он стал ужасным секретом, что утягивал бы Игоря глубоко в пучину лжи? Стал бы Гром также отчаянно его покрывать, глядя в глаза любимых и без каких-либо сомнений говорить, что всё “хорошо”? Неожиданное осознание собственной неуверенности в ответе больно бьет по коленям. А стал бы Игорь его прикрывать? Спас бы он его? Серёжа знает, что положил бы свою голову на плаху, если бы от этого зависело благополучие Игоря, но сделал бы честный майор полиции то же самое для него? Задаваться такими вопросами опасно. Когда-то Олег сказал, что сомневаться в чьём-либо решении неправильно, ведь, когда дело касается тебя самого, неуверенность берёт верх, принижая все достоинства, наровясь ответить в пользу других, но только не себя. Особый вид гордыни. Как там говорится? Самоуничижение паче гордости.

***

По холодным улицам Питера, сейчас вышагивает убийца, что привязал Юлю к больничной койке, закинув одну её ногу на тот свет. Игорь не мог спокойно дышать, рассасывая эту мысль, всё больше наполнялся бессмысленным гневом, который мешал вести расследование, но и выкинуть его было некуда. Даже Разумовского не было дома, хотя, возможно, это и гадкая мысль, но секс мог бы сбить гневное наваждение. Серёжа ведь любит пожестче? Нет, блять, нет. Это неправильно, его Серёня не антистресс-ебалка на каждый день. Просто мозг плавился от нагрузки, что Игорь на него кидал ежеминутно, даже завтракать не выходило без мыслей об упущенных возможностях схватить гниду за хвост. Сколько раз он мог предусмотреть… Как можно было допустить себе такую беспечность?! Это он виноват, так виноват, что и в слух произнести стыдно. Стыдно, потому что знает, кому не скажи – начнут жалеть и всё отрицать, а этого ему не нужно. Грому сейчас оплеуха нужна, да такая, чтобы кровь носом пошла, чтобы боль в каждой клеточке отразилась микровзрывом каких-то связок. Ему должно быть плохо, он заслужил! Но не так, как сейчас… Сейчас боль повсюду и нигде, ей нет конца и начала, у неё отсутствует эпицентр, чтобы надавить в одно местечко, чтобы знать откуда… Но вселенная не наградила его такой возможностью, поэтому оставалось только быть ещё большей скотиной, чем он уже успел стать. —Ну, ты шо, братик, расслабился-то так, иль тебе-то в кайф по башне с тычков этих бычар получать?— Голос Игната расплывался, становился тише и нежнее… Ему, кажется, хватит на сегодня, но Игорь встаёт. Взгляд у громилы такой насмешливый, точно у идиотов за сорок, что перед телеком с банкой пива, принесённой избитой в который раз женой, смотрят квн и считают, что запад загнивает, а Россия плохо живёт, потому что это всем-всем надо, вот нас и травят. Внутри закипает от таких сравнений, и Игорь с размаху бьёт в челюсть, чуть не попадает по виску. Дальше всё, как во сне: размытое, неясное и незапоминающееся. Его оттаскивают, что-то говорят, может даже кричат, кажется, про аптечку… Кровь. Игорь помнит кровь на руке у Бустера, но это не страшно, он часто её здесь видит.

***

—Почему они тебе позвонили?—Игорь впервые, как ему кажется, сидит на заднем сидении полицейской машины, неожиданно начинает понимать, чего сюда никто не хочет. Неуютно – это самое слабое описание этого положения. —Потому что ты бредил и… Ну, ты говорил: “Только не Серёже…”, а кроме его номера и моего у них никаких не было. Я, на самом деле, удивлен, что у них вообще был номер Разумовского, как ты додумался им его дать?—Дима ведёт машину аккуратно, скорость не превышает, едет только, когда зеленый загорится, на жёлтом, даже ещё не двигается. Человек – правило. —Я Игнату давал, а не им всем…— Гром тупит взгляд в окно, рассматривая проезжающие мимо авто, непривычно как-то стало вот так сидеть пассажиром. Серёжа привык отдавать руль Игорю и не парится насчёт остального, неплохой момент позалипать в дебильник, пока майор скован долгом перед своими братьями по кормушке из ГБДД, к тому же та авария дебильная, после которой Серёня даже побаивался какое-то время в машину садиться… —У вас что-то случилось? Поссорились?— Дубин даже говорить, пока за рулём, не хочет, но помощь другу, что уныло рассматривает разводы на окне, не терпит отлагательств. —С кем?— Из черной машины высовывается рука, что машет Игорю в веселом жесте и, раз уж он не при исполнении, да и хер, кто узнает, что он может быть при нем, в ответ Гром показывает средний палец. Машины двигаются с места и… Как ожидалось, за рулём сидит молокосос, что ещё утром выпрашивал у папы денежку на покушать с друзьями, а сейчас выебывается, будто крутой и взрослый. —С Серёжей? Ты же не хотел ему звонить, и я подумал…—Игорь тут же перебивает друга, не позволяя закончить мысль. —А вот не надо думать за людей. Нет, у нас всё нормально, просто… Заебался я. —В каком плане? С ним или..? —Дим, я же сказал не думай за меня. Не с ним, а от работы, точнее…— В этот раз уже доблестного майора перебивают громким возгласом. —Невероятно! Сам Игорь мать его Гром заебался от работы! Вау, да об этом нужно всем рассказать! Я сейчас же позвоню Фёдору Ивановичу…— Дима обращает внимание на понурившего голову Грома и обрывается.—Я… Прости, пожалуйста, Игорь, я не подумал… —Я должен поймать этого ублюдка.—Давящая обоим на головы пауза.—Знаешь, незадолго до выписки ко мне приходил Зирштейн, урод, обещал информацию по чумной твари скинуть – напиздел,—Тут Игорь умело лукавит, ибо номер счета уже пробивается через Юлиного знакомого, но Диме это, честное полицейское, знать не нужно. Гром, несколько раз пожалел уже, что рассказал Дубину о встрече с Зирштейном, но умело увиливал, стараясь скрыть факт того, что тот все же отправил обещанную информацию. Честно признаться, но друг Юли уже второй день говорит, что ничего найти на этот счёт не может. —а я-то уже нарадоваться не мог, думал, вот оно! Отомщу ублюдку за Пчёлку, порву гадину… Я бы от него не оставил и живого места за всё, что он сделал. Кулаки в кровь бы сбил, но морду эту разукрасил, что не то, что мать, никто блять в мире его не узнает. —Не вышло найти его, и ты решил на ринге в кровь кулаки сбивать? —Отвлекался так, от дум тяжких.—Между ними стояла тяжелая стена, с обеих сторон она подпиралась чем-то, что не давало строению пасть, и позволить им взглянуть друг другу в глаза. —Ты просто топишь моральную боль за физическую… —Это мой способ. —Это вообще не способ! Ты просто калечишь себя, это не принесёт… —Я лучше знаю, что оно мне принесёт!— Майор срывается на крик, но, вопреки ожиданиям, Дима не играет в пацифиста и ответ выдаёт на такой же громкости, что и Гром. —Послушай ты хоть раз кого-то, кроме себя! Кому от этого лучше!? Мне? Прокопенко? Может Серёже?— Имя возлюбленного неприятно отзывается где-то в груди.—Или даже Юле? —Не смей в меня её именем тыкать! —А как по-другому, если ты никого не слушаешь, всё хуже и хуже, с больницы сбежал, ходишь по улице почти голый, думаешь никто не понимает, что холодно тебе? Что ты не железный?! Все всё видят, всем хуево, Игорь, но ты лучше не делаешь… —А если я не могу?! Если всё блять сломалось! Не могу нихера я починить, я сломался!— Дима замирает, в желании сгладить углы беседы, в которой лучшего выхода, видимо, и нет. Игорь устал, но криком до него не достучаться, да и простым словом тоже…—Останови машину, я пешком пойду. —Не надо строить из себя жертву, я довезу тебя и… —Машину останови, я сказал.—Гром ударяет кулаком по сидению, но напряжение в машине царит такое, что Дубин даже не решается возмущаться по поводу сидений, вместо этого останавливается и выпускает Игоря прочь. Возможно, так Дима и не поможет Игорю, но хотя бы сам сможет выдохнуть. А потом жалеть? Но это же потом… Игорь пройдёт пешком, с кровоточащим носом, до своей старой квартиры, в которой он не был дольше привычного, может там ему и полегчает слегка, но по итогу ком из всего навалившегося останется отравляющим организм паразитом глубоко внутри. Кого из них первого сожрёт эта гнида – неясно. Кому будет хуже – тоже.

***

За окнами уже вечер, только фонари освещают заснеженные улицы Санкт-Петербурга, Серёжа так и не открыл ни видео, ни текстовый документ, ему хватило того, что Олег сознался в покупке им костюма Чумного доктора, а остальное – лишь подтверждение всех старых догадок, которых Разумовскому хватило ещё на цифрах счета, откуда списали деньги. Он оплатил своему лучшему другу гибель, так же, как и себе. Уже битый час Серёжа рассуждал, что делать дальше, ведь Игорь всё ещё ничего не знает, чем дольше секрет пылиться на полке, сокрытый от посторонних глаз, тем сильнее он обрастает паутиной, но не той, которую легко смахнуть и жить, как ни в чём не бывало, нет-нет, другой: такой, что стягивает запястья до онемения и некроза, что давит на шею и легкие, лишая кислорода организм, но не позволяющая мозгу отключится. Паутина – в которой Серёжа встретит не только смерть, но и самые страшные мучения в своей жизни. Дверь неожиданно распахивается, заставляя босыми ногами пробежаться по полу до входной. Кого могла нелёгкая принести? Может это Олег? Пришёл поговорить, может он решил покаяться, может у него есть вариант решения этой невыносимой дилеммы, что выклёвывает Серёже мозг? —Игорь? Гром весь побитый и помятый, смотрит так искренне и всепоглощающе, он так и не смог придумать, что сказать, точнее он сочинил историю про девушку и толпу бандитов, но она сейчас не к месту. Как-то так вышло, что долгая прогулка по холодному Питеру до своей квартиры, а потом ещё и до башни Vmeste высосала все позитивные соки, не осталось сил шутить, даже улыбаться… Поэтому Игорь не пытается, а просто говорит то, что есть на душе: —Я так устал, Серёж.—Глаза мокнут, и Игорь падает на колени, практически ударяется ими о твёрдую поверхность, но Серёжа оказывается рядом в одно движение, сразу же обнимает своего дурака за шею, отчего боль от падения вообще не ощущается. Игорю стыдно так, что хочется самому себе в глаз прописать, но поток солёной жидкости оказывается неостановим. —Родной, что случилось? Расскажи мне, я же не осужу, ничего плохого не сделаю…—Разумовский гладит огромную, ледяную спину не переставая, прижимаясь всё ближе и ближе. Но Гром молчит, слёзы стекают по щекам, пока тёплые, родные и самые любимые руки гладят его, вынуждая ещё сильнее себя ненавидеть. Игорь чувствует себя жалким, омерзительным и будто бы лишним во всей этой чистоте офиса. Он должен быть стеной, что защищает всех своих любимых и близких, а не реветь на коленях на глазах у своего солнца. —Я ничего не могу, не знаю я, кто под маской, не знаю, как помочь ей, я… Я просто.—Игорь вертит головой, понимая, что не должен так себя вести, не может он себе такое позволять. Мужчина уже тянется, чтобы встать с пола и уйти, извинится и сбежать, потому что самому тошно от себя, что же Серёжа думает о нём. Но парень лишь сильнее впивается в плечи, прижимаясь теснее. —Не уходи… пожалуйста, я так скучал.—Ещё один удар, конечно, Серёжа и не думал об этом напоминать, но Игорь всё-таки вспомнил, что он вообще-то хуй на своего Серёжу положил, что они видятся реже, чем в начале отношений, когда Гром ещё ненавидел Разумовского всей душой и телом.—Ты не виноват, ты не знал! Не мог знать, никто не мог, Игорь. Посмотри на меня, прошу… —Я ужасный человек, я её подвёл и… И тебя я тоже подвёл. —Я ещё здесь, раз уж ты так жалеешь об упущенном шансе, так этот уж не проеби. Ты не можешь винить себя вечно, нет от этого прока! Нужно принять себя, принять, что случилось! Ты не сможешь уже ничего предотвратить, осталось только помочь всему не стать хуже… Думаешь, она бы хотела, чтобы ты…—Его прерывают горячие губы, что сразу же втягивают парня в глубокий поцелуй, с необходимостью дышать где-то 10% от привычных 100. Гром тянется ближе, как только может сильнее к себе прижимает, но трясётся в секундном страхе навредить, как тут же Разумовский проходится языком о его собственный. —Я люблю тебя, люблю так, как никто и никогда ещё никого не любил…Ты мне больше воздуха нужен, прошу, прости за всё, прости, что так давно не был рядом… Я люблю тебя, Серёж. —Знаю, я верю тебе, ты ведь веришь мне? Дорогой, я люблю тебя сильнее, чем солнце любит звёзды, чем луну и сумрак, я люблю тебя, Игорь Гром.—Серёжа лепечет всё это на одном дыхании, а после сразу, не давая ответить, притягивает к себе. В этом поцелуе сливаются вся та отчаянная боль от невыносимой любви друг к другу и вина, что проедает каждого изнутри. Игорь так хочет спросить про Савушкина, хочет услышать, что это всё ложь, услышать и увидеть в этих бездонных синих глазах, что ничего правдивее в мире нет, чем его ответ. Но сам факт того, что Игорь смеет подозревать своего любимого, свою боль и благодать, это страшнейшее из возможных предательств. Серёжа обещает себе, что прямо сейчас расскажет про Олега, про то, что тот натворил, расплачется и выдаст всё, как на духу. Но каждый раз он начинает отсчёт: один, два… И всё обрывается, он не может, просто не может всё разрушить… Игорь такой импульсивный, он ведь не примет, что его возлюбленный, всё это время покрывал убийцу, а если он возненавидит Серёжу? Он же смотрел ему в глаза и видел, как Гром страдает и молчал. Можно ли всеми этими признаниями выторговать себе прощение? Серёжа бы очень хотел прощения… Он готов молить о нём всех известных богов, пока губы не отсохнут к чертям собачим. Он ведь не врёт! Ни в одном своём слове о безумном желании любить Игоря вечность, но груз на душе предательски намекает, что никакого “вечно” у них не будет, и виноват в этом – Сергей Разумовский. Ледяные с улицы пальцы прокатываются вдоль косточек позвоночника, заставляя Серёжу содрогнуться. Игорь всегда был человеком дела, Серёжа с детства был человеком высокого полета слова. Гром не верит, что свои чувства сможет объяснить яснее, чем действиями, поэтому углубляет поцелуй, притягивая Разумовского посильнее к себе. Нужно показать, что он для Игорь значит.

***

—Когда поймаю ублюдка… Обещаю, что мы уедем. Вдвоём. Серёжа закусывает губу, мечтательно заглядывая в карие глаза, что с собачьей преданностью уставились на него: —Даже без твоей любимой жёнушки-работы? Я-то простая любовница, с которой ты коротаешь вечера, пока…Мм!—Гром затыкает Серёжу, пока тот не разошёлся уж совсем в край, Игорь и так знает, что мало времени ему уделяет, а если сейчас над этим начать шутить, то легко уйти в печаль-ненависть и уже Гром будет вымаливать прощения у Сергея, что растеряно станет таращить глаза и просить перестать, он ведь пошутил и ничего такого не имел ввиду! Но Игорь уверен, что имел, и не только это имел ввиду. Игорь отстраняется. Руки проходятся по бокам. Сейчас внезапно стало, так уютно. Лежать вместе, быть просто рядом. Гром всячески откидывает мысли о неправильности всего произошедшего, происходящего. Он правда устал. А Серёжа правда заслуживает побыть вместе с ним, хотя бы немного,но зато без всех этих переживаний, что Игорь невольно скидывает на него. —Даже позволишь себя за границу вывезти? —Если так желает барин.—Игорь устанавливает зрительный контакт, дабы окончательно убедиться, что Серёжа уже начинает мысленно бронировать отель и экскурсии. —Перестань, я серьёзно! —Куда ты хочешь? —А ты?—Ой лукавит, уже ведь точно выбрал страну, наверное, даже город. —Я первый спросил. —В Италию.—Мечтательно вздыхает Разумовский, запуская руку в отросшие волосы Игоря, рука спускается чуть ниже и уже начинает массировать, чуть-чуть оттягивая и надавливая на затылок. Гром точно послушный пёс, трётся о руку и прикрывает в удовольствии глаза.