Эти ромашки тебе

      — Ты моё первое свидание, — тянет Рэки, пьяно кружась и раскидывая руки в разные стороны, словно желая обнять весь мир. А он и желает. Сейчас Кян чувствует себя настолько хорошо, что он хочет любить всех. Он пытает эмоциями, словно горит своей собственной любовью. Но вся его сегодняшняя приторно-пьяная любовь принадлежит лишь одному человеку, а не всему миру. Рэки твёрдо уверен, что его любви заслуживает только один голубоглазый канадец и его тёплая улыбка, — и любовь тоже первая, Ланга!       — Рэки, ты словно светишься, — Хасэгава улыбается мягко. Он не настолько пьяный… Ланга в общем-то, почти не пил. Он здесь, наверное, только из-за того, что боится оставлять Рэки одного. Да и от беспокойства на стену лезет, когда Кян — весь такой живой и любвеобильный — не рядом.       Рэки хватает Лангу за руку, тянет на себя и смеётся так солнечно, что у Хасэгавы в груди от этой нежности щемит. Он целует его смазанно и трогательно. Ланга чувствует привкус дешёвого алкоголя, который несколько минут назад так смело поглощал Кян. Ланга чувствует, как дрожат чужие губы, и он уверен — от удовольствия. Ланга чувствует, и это, чёрт возьми, настолько прекрасно, что он чувствует себя таким же пьяным, как Рэки. И Хасэгава искренне не понимает, почему Кян вызывает в нём такие яркие и громкие эмоции. Но если этот рыжий безумец попросит, Ланга сделает всё, только ради его улыбки.       — Ланга, пойдём нарвём полевых ромашек! — словно угадывает его уверенность Рэки. Снова тянет за руку. И снова смеётся. И Хасэгава еле успевает переставлять ноги, чтобы успеть за своей пьяной катастрофой. А Кян тем временем уже сосредоточил своё внимание на небе, усыпанном яркими-яркими звёздами, — Убившийся космос устал считать звёзды, — напевает Рэки. Хрипловато и, возможно, мимо нот. Но всё равно так красиво и, что самое важное, правильно в этой пустоте ночной улицы. Ланга готов был поклясться, что никогда не слышал и не чувствал ничего настолько прекрасного, как Рэки Кян.       И они идут за высокие новостройки, к полю, что усыпанно множеством цветов (и ромашками в том числе). Они не впервые здесь. Рэки и Ланга гуляли по этому полю, ещё когда не было построено и половины тех многоэтажек, что есть сейчас. Они сидели здесь вечерами на бетонных плитах, они как-то стали свидетелями пожара здесь, они делали эффектные фотографии на пепелище, что осталось после этого. Здесь Рэки признался ему в любви. Здесь Ланга впервые поцеловал его. Поэтому желание Кяна снова оказаться здесь было очевидно. И Хасэгава его разделял.       Рэки отпускает руку Ланги, убегает вглубь и падает в траву. Он снова смеётся, рассматривая небо. Оно тёмное тёмное, но такое чистое и яркое, что Кян не стесняясь, восклицает об этом. А Ланга смотрит на него, как на солнце посреди ночи, и думаете о том, как же поэтичен и прекрасен Рэки Кян. Он достоин стихов в свою честь, достоин песен и бесконечных портретов. Достоин такой любви, которую сам готов дарить миру. И лишь Ланга знает, насколько это много.       — Рэки, ты такой красивый… — шёпотом, чтобы не нарушить атмосферу, говорит Ланга, присаживаясь рядом. Он начинает рвать ромашки, что растут на расстоянии вытянутой руки и сплетать их в венок. Его мать учила, Хасэгава может составить венок из практически любых цветов.       — Только когда на меня смотришь ты, Ланга, — Рэки улыбается. Почему-то как-то печально, но одновременно счастливо, будто намеренно вынуждая Хасэгаву забеспокоится. Он чувствует весь мир и даже больше. Слегка прохладную землю, запах травы и цветов, и эту драгоценную свежесть летней ночи. Рэки счастлив сейчас. Он влюблён и уверен в том, что этой ночью заплачет только от счастья. Пока другие люди в этом проклятом городе пьют от горя, Рэки, чёрт возьми, счастлив. И он тянется к ромашке в руках своего счастья и легко выхватывает её, хитро улыбаясь.       — Я слишком мало говорю о своей любви к тебе… Меньше, чем чувствую, — Кян вздыхает и убирает украшенную ромашку за ухо. Он достаёт из кармана две сигареты, одну вставляя между пальцев Ланги вместо цветка, — Угощаю, — он тянется к его руке и целует пальцы и запястье, и только после этого Рэки наконец поджигает её, одновременно со своей. Довольно романтично, но Кян смеётся — для него всё сейчас до жути романтично. Особенно всё, что связано с Хасэгавой.       — Но я всё равно чувствую твою любовь, кроме того, разве я говорю много? — спрашивает Ланга, довольно спокойно принимая сигарету. В этом был весь Рэки: несвязные разговоры о любви, дешёвый алкоголь и сигареты, танцы на пустых улицах, пение ни с того ни с сего. И Хасэгава считал всё это прекрасным.       — Я люблю то, что ты понимаешь всё без слов, — Рэки зевнул, потягиваясь и пропуская смешок. Время сейчас тянется к рассвету, а он только сейчас заметил, что устал. Вот к чему приводят такие пьяные прогулки, — Ланга, давай здесь поспим? — глупая мысль, полная уверенности в том, что всё пройдёт гладко. Конечно, Кян не сомневался в том, что Хасэгава никогда не позволит ему исполнить что-то такое, но всё равно отчаянно пытается. Из-за любопытства? Из-за желания услышать о том, что это плохая идея? Или просто, чтобы увидеть беспокойство в глазах Ланги. — Солнце, ты дурачок, — Хасэгава целует Рэки в висок и снова хитро забирает у него ромашку за ухом, вплетая её в венок. Он открывает телефон, смотря на время, — До рассвета ещё полчаса, да и завтра у нас выходной. До дома дойдём совершенно сп… — Ланга не успевает договорить, когда Кян притягивает его, роняя на себя и смеётся. Он тянется за поцелуем и выдыхает в губы Хасэгавы горький дым. В этот момент Ланга понимает, как же сильно любит мир, где есть Рэки Кян.