Из сетки календаря выхвачен день

Серёжа не знает, кто из них первым делает оставшийся шаг. Они просто живут в глуши, восстанавливая доверие, силы и рухнувший мир, вот уже полгода, год? — дни сливаются в монотонное однообразие, и единственной целью, единственным смыслом становится потребность коснуться его и вернуться к нему. Олег больше не смотрит на него теми пугающими глазами, заключающими в себе только холод и равнодушие. Олег даже зовёт его Серым — привычным времён их студенчества именем; Олег не пускает его ни на кухню, ни в одиночку — из дома, наружу, хотя предоставляет отдельную спальню; Олег дни напролёт остаётся здесь, рядом. Стена между ними болезненна и прочна. Стоит просто забыться, коснувшись макушкой чужого (родного?) плеча, она вмиг вырастает ещё одним слоем: Олег морщится, будто от боли, и резко отшатывается, может быть, даже уходит — что странно, надолго, на пару часов. Олег никогда не касается первым. Серёжа в такие моменты беззвучно дрожит, вдруг ломается, пряча в ладонях лицо, — слёз давно нет, только взгляд воспалённый, пронзительно-острый, как лезвие. Серёжа до смерти боится остаться в зацикленном дне, где среди до мельчайшей детали известных ему декораций они никогда не идут вперёд, застывая лишь в видимой близости. Серёжа однажды почти пробирается ночью обратно в подвал. Он спускается вниз и находит его в темноте, натолкнувшись ладонями на, очевидно, закрытую дверь. Прижимается лбом к ледяной стене. Спустя миг Олег ловит его — ну конечно, он сразу проснулся и просто следил за ним, оставаясь чуть позади, за спиной. Серёжу трясёт; он, обернувшись, пытается дотянуться и вжаться, но его отпускают, и только резкая хватка смыкается на запястье. Серёжа не говорит, что уж лучше бы снова в подвале, чем мнимое примирение или как будто намёк на него; что ему легче перенести неподдельную ненависть; что невозможность, как прежде, срастись в одно скоро станет его неспособностью просто дышать. Олег чувствует всё это в каждом сорвавшемся вдохе и в каждой бесплодной попытке Серёжи прильнуть, отыскать и почувствовать небезразличие человека, что вновь его спас. Дни тянутся бесконечно, и снова и снова они остаются наедине со своими иллюзиями, страхами, с одним на двоих прошлым, необратимо прервавшим свет, как поглотившая солнце гроза. И в один миг они тянутся вперёд — оба, вместе, на ощупь, как будто вслепую; и губы горят, и ладонь накрывает затылок, как вечность назад, защищая, и что-то под веками плавится, не позволяя сказать хоть и слово. Вот так, когда разум и сердце давно отпустили надежду, — едва удаётся прожить, ощутить, осознать; Олег хрипло шепчет Серёжино имя, и тот, бесконечно целуя, срывается в небытие. Тёплый кокон конечностей, одеял и родного дыхания возвращает его назад. Он моргает, пытается сесть, но Олег только удерживает его. Та стена между ними теперь тоньше воздуха, и Серёжа легко разбивает её совсем. Он несмело очерчивает ладонями лицо напротив — Олег не отстраняется, Олег позволяет ему, — и он снова тянется губами к его губам, ещё слишком боясь посмотреть ниже: следы от пуль неизгладимы. Когда вскоре Олег признаётся, что любое Серёжино прикосновение ощущалось фантомным огнём его выстрела, тот и сам застывает от боли, почти обещая себе перестать их искать. Когда спустя пару дней Олег сам обнимает его со спины, никакой преграды между ними больше не остаётся.