Подчиненные

Вообще эта история началась еще неделю назад. Очнулась в лечебнице — белые стены, кафельный пол и больничная койка как бы намекали, где я нахожусь. Помимо нескольких десятков проводов, уходящих куда-то под одеяло, я обнаружила на запястьях и лодыжках серебряные браслеты, соединенные между собой цепями. Узкие полоски металла, соприкасаясь с кожей, причиняли адскую боль, оставляя красные рубцы, словно ожоги. Ненавижу серебро… Сперва я истово рвалась, желая освободиться. Содрала с себя какие-то приборы, чем вызвала недовольный писк на мониторах за кроватью. Но в итоге, когда чертов металл разъел кожу почти до кости, просто вырубилась от болевого шока. Проснувшись позже, обнаружила себя уже не в палате, а в просторной клетке. Она стояла посреди просторного помещения и была вмонтирована прямо в пол. Здесь тоже все кругом было белым — стены, пол, потолок. Неприятный, слишком яркий свет, лился с потолка, заставляя прятаться в спутанных волосах. Однако здесь не наблюдалось уже никаких больничных прибамбасов. Лишь я, клетка что-то около два на два метра, стул рядом с входной дверью и больше ничего. Браслетов на мне больше не было, раны от них затянулись, остались лишь розовые рубцы. Но скоро и они сойдут… Больничная рубашка длиной чуть выше колена казалась чистой и довольно свежей. Видимо, здесь я недавно. Осторожно принюхиваясь, пытаясь разобраться, где именно нахожусь, подошла к решетке. Едва различимый гул заставил напрячься на долю секунды. Но мой мозг сейчас работал едва-едва. Шестеренки внутри черепной коробки вращались с натужным скрипом. Потому, недолго думая, положила ладонь на прут. И тут же отлетела назад, едва сумев оторвать руку. С силой приложившись спиной и затылком о бетонный пол, я снова потеряла сознание. Как оказалось, прутья тоже изготовлены с добавлением серебра, да еще и под напряжением. Ко всему прочему меня начинала мучить жажда. Горло саднило, будто кошки скребут изнутри. Кожа стала совсем бледной и словно истончилась, вены, артерии, сухожилия, все это теперь просвечивало, хоть анатомию изучай. Инстинкты обострились. Я различала каждый мелкий шорох в этом зале — треск в лампе на потолке, неровный шум вентиляции, каждый скрип или стук в коридоре, голоса проходящих за дверью… Но ни на чем не могла сконцентрироваться, мысли застило лишь одно — пить. Но больше всего пугало не это. Я не помнила практически ничего из своей жизни за последние несколько лет. Нет, я знала, кто я, как меня зовут, сколько мне лет. Даже вспомнила, где нахожусь — районный центр кураторской службы. Такие были в каждом районе города, целые комплексы — больница, учебный центр, полицейский участок, исследовательские лаборатории, чего здесь только не было. Но как сюда попала, вернее за что или для чего, и что было перед этим — загадка… И чем усерднее пыталась вспомнить, тем сильнее начинала трещать голова. «Они заблокировали доступ к воспоминаниям…» — осенило меня. Я слышала прежде о том, что подобное практиковали с сотрудниками на закрытых объектах, когда те уходили в отпуск или на пенсию. Блокировали нежелательные участки памяти… По всей видимости со мной сделали тоже самое, значит, нет и смысла пытаться хоть что-то вспомнить. Служащие кураторской службы всегда выполняют работу на совесть… Время тянулось бесконечно. Я сидела на полу, обняв колени. Понять, какое время суток было невозможно — окон здесь не было, а сотрудники, которые приводили мне донора, упорно молчали. Я могла судить о времени лишь по росту жажды. Выходило, что донора приводили мне раз в сутки. Люди в масках и в белых с каким-то маниакальным блеском в глазах брали у добровольца кровь, поглядывая на меня, следя за реакциями, и, прямо в шприце, сняв иглу, отдавали мне. Ровно столько, сколько было необходимо, чтобы я не сдохла прямо здесь и прибывала хоть в каком-то состоянии вменяемости. Но, конечно, каких-то жалких миллилитров было мало, и я продолжала гореть. Это уж не говоря об уязвленной гордости… Почему нельзя было просто выдать пакет? После третьей такой кормежки пришел мужчина. Он отличался от прочих своей статью и классической кураторской формой — черная куртка прямого кроя с погонами на плечах. Если верить разметке на них, вошедший был майором. Синяя рубашка, черные брюки со стрелками и кобура на поясе. На вид ему было что-то около сорока пяти-пятидесяти лет. В волосах на висках уже пробивалась седина, впрочем, в остальном прическа была идеальной. На лице ни намека на щетину. Смотрит прямо, глаза глубоко посажены. Нос, по всей видимости, был сломан не раз — горбинка на переносице смещена чуть влево и будто бы была надломлена позже повторно, может и не единожды. Квадратная челюсть, подбородок выставлен вперед, как говорится, волевой. Приставив стул почти вплотную к решетке, он церемонно снял куртку, повесил на спинку, расстегнул пуговицы на рукавах рубашки и закатал их. Лишь после церемонно уселся, уперев ладони в колени и вперив в меня холодный презрительный взгляд. Я же, лежа прямо на полу, лишь повернув к нему голову, ответила не менее красноречиво. — Офицер кураторской службы, майор Фрэнквард Дорем, — представился он по протоколу, — совет кураторов подписал приказ о твоем освобождении. Но перед тем как ты выйдешь отсюда, я должен убедиться в твоей адекватности, — голос его был холоден, но во взгляде ясно читалось презрение. Почему-то мне казалось, что прежде я уже встречалась с этим офицером, но где? когда.? Я многозначительно молчала. Вести себя, словно трусливая псина, было выше мои сил. Я не боюсь их. А доказывать что-то.? Я слишком устала за эти дни. От постоянного истощения, чувства жажды и непонимания происходящего. Отвернувшись, дала понять, что на разговоры особо рассчитывать не стоит. — Понял, — коротко ответил майор, — сержант Раст! Послышалась возня, в помещение что-то втащили. Что-то большое, громоздкое и дребезжащее. Я похолодела. Будут пытать? Впрочем, далее ничего не последовало. Лишь шаги и после — тишина. Прошло еще какое-то время, в помещении было тихо. Я обернулась. — Суки, — вырвалось сквозь зубы. На том месте, где прежде сидел этот кураторский хрен, теперь стоял медицинский железный столик. На нем, в высоком металлическом поддоне лежали красные кубики замороженной крови, наверняка разбавленные феромонами. Скоро они начнут таять… Да, веселая предстоит ночка.