Неужели я чувствую свободу?
***
Желание доводить всё до идеала — губительно. Оно действует изнутри, стремительно заполоняя ядом кровь. Яд сжимает эритроциты, чтобы воздух больше не сцеплялся с ними, разрушает лимфоциты, чтобы иммунная система не успела среагировать на чужого, и связывается с железом, чтобы цвет кожи стал мертвенно-бледным.
Томоко привыкла к постоянным придиркам и замечаниям в свою сторону. После каждого выступления пересматривала записи танцев, подмечая, где не довела руку или сделала движение не в полную силу. Она была всегда снисходительна к другим, но никогда к себе. Нет такого дня, когда девушка не думала, что могла бы сделать то или иное действие лучше, продуманнее, что могла бы вложить больше сил и перестать жалеть себя…
Кто-то скажет, что это, всего-навсего, — упорство и желание достичь цели, и может окажется прав. Однако для Томоко самокопание — это наказание за лень и собственное несовершенство.
Погружайся в себя настоящую. Смотри, какая ты на самом деле никудышная. Смотри, сколько в тебе изъянов.
В идеале таким, как она, надо запрещать заниматься спортом, рисовать, сочинять поэмы и танцевать, быть на втором месте в рейтинге по классу. Таким противопоказано всё, что связано с конкуренцией. Такие сами притягивают «соревнования» за уши и идут к первому место исключительно в своей голове. Погружаются в злость и бессилие, разрушают остатки когда-то построенного города душевного спокойствия. Они бесконечно устраивают спарринги с внутренним «Я» или со стеной, об которую каждый звонкий отскок отдавался глухим стуком в голове.
Ещё двадцать раз.
Добавь больше амплитуды.
Быстрее.
Главный тренер старшей Аоба Джосай — Нобутеру Ирихата, привык к отсутствию тишины перед приходом парней. Все девушки давно ушли, кроме Томоко. Казалось, ей мало того устраиваемого им ада: на тренировке работали не только мышцы, но и мозг, ведь важно просчитывать действия соперника наперед и чувствовать разъяренное дыхание в свою спину. Всё это должно забирать все силы, выжимать соки и доводить до истощения.
Но выгнать Канэко, не мог. Она слышит только звук соприкосновения резинового мяча и стены. Никакие, только собственные в голове, голоса, не смогут дойти до височных долей.
Ирихата выходит из тренерской, а перед глазами всё та же приседающая верх-вниз — в зависимости от траектории мяча, красная макушка. Ему остаётся только сложить руки на груди и тяжело вздохнуть. Конечно, трудолюбие он ценил, уважал упорных ребят из клуба, но тут пахло точно не этим. Тут смесь Ойкавы Тоору, сцепленного с одержимостью к победе, застилающей глаза мокрой пеленой ярости и безумия.
Нобутеру Сэнсэй всегда мысленно сравнивал этих двоих, и точек пересечения находил много: они оба отдаются без остатка, хотят прыгнуть выше головы, желательно чужой, и забывают про полученные награды. Ойкаве и Канэко мало, им всегда хочется больше.
По их правилам должны играть, и соперники обязаны им подчиняться на площадке. Они не дают себе право на ошибку, а если просчитались, то именно из-за них команда потерпела поражение. Оба поднимают дух, если чувствуют малейшие изменения атмосферы в негативную сторону на поле. У них даже больное колено одно и тоже — правое. Только Ойкава хотя бы носил бандаж, а Канэко абсолютно всё равно, словно наблюдение за медленным распадом частей своего тела приносило удовольствие.
Тоору и Томоко погружены в волейбол слишком глубоко. Настолько, что появляются трупные пятна. Им неважно, первогодка ты или третьегодка, — сильный остаётся сильным, а тот, кто уронил мяч — проиграл.
Даже после хлопка тяжёлой входной двери, девушка продолжает, стараясь оставить вмятину на поверхности. Все будут знать — она не проиграет, никогда не позволит себе такую слабость.
Перед глазами чёрные точки и режущая их красно-зелёная расцветка мяча. Ноги трясутся, дыхание давно сбилось и приходить в норму не собиралось. А она только за, пусть вообще пропадёт, главное из-за
одержимости стараний. Мышцы жжёт от накопленной молочной кислоты, кожа рук пылает так, что легче срезать. С каждым разгибанием суставов, коленные чашечки норовят выскочить. Но этого мало.
Я делаю недостаточно.
Несмотря на
манию вовлеченность в процесс, спину достигает чей-то взгляд, напрягая и прожигая дыру до лёгких. Предполагаемый тренер, наверное, специально буравит глазами, будто она обернётся, будто перестанет
калечить совершенствовать себя и улучшать навыки.
Стук об стену, в то время как сердце делает четыре. Присед. Сцепление рук для нижнего приема. Ожог об резину мяча и лопнувшие капилляры под тонкой кожей.
И вновь, присед…
Но разрывающая изнутри резкая боль заставляет сустав подогнуться, потерять контроль и упасть, подставив ладони к полу. Девушка сквозь зубы цедит воздух, пока непрошеные слёзы скапливаются на глазах. Внутри тяжёлые глубокие басы главного органа кровеносной системы. Она слышит собственное бешеное дыхание и шаги справа от себя.
— Ну же, — проговаривает шипящим шёпотом, впуская в рот стекающие слёзы. Сжимает кулаки и от бессилия стучит ими по ляжке. — Работай…
И снаружи мерзость, и внутри ни-че-го.
Ничего хорошего и приятного, светлого и воодушевляющего — только злость, только ярость. И только ненависть к себе.
Она не обращает внимание на голос, на знакомый запах свежего постельного белья, на руки, поднимающие аккуратно, как будто можно её разбить. Как будто Томоко не сделала этого сама.
Девушку усаживают на скамейку и медленно выпрямляют правую ногу. Она закусывает губу, предотвращая стон, полный страданий и отвращений. Знает, кто перед ней и знает, что опять транслирует слабость. Её плечи дрожат, а руки сжимают край деревянной скамьи.
— Хаджиме, извини.
Парень замирает. Собственное имя никогда не звучало настолько пленительно и губительно одновременно. Внутренности сжимаются, стоит ей только поднять красные опухшие глаза, посмотреть на него, чтобы прочитал в голубо-зелёных радужках: «Помоги мне».
Рваные всхлипы, красный нос, шмыг через раз, искусанные губы, дрожащий подбородок… Всё это не препятствует красоте Томоко, которую Хаджиме подмечает не в первые.
Его метает из стороны в сторону: Иваизуми готов кричать от счастья, а после разрывать кожу руками. Сердце не выдерживает именно томоковских слёз, и он клянётся, что сделает всё возможное, дабы избежать подобного в
их будущем. Будет следить и заботиться, насильно выносить на руках из зала, прижимать к подкаченной груди лоб девушки и мягким голосом «ругать» за беспечность к своему телу.
Тёплая рука полностью накрывает больное колено, поглаживая большим пальцем. Взгляд девушки опускается невольно, и эта картина её вполне устраивает, потому что части тел выглядят ну слишком гармонично, настолько, что румянец на щеках усиливается.
Эти касания не вызывают бабочек в животе, намекающих на надвигающуюся опасность — эти касания такие нужные, правильные. Они разжигают не похоть, а тепло внизу живота, постепенно увеличивая языки пламени до центра души и сердца.
Трепетные соприкосновения намного интимнее страстного развязного поцелуя.
— Тебе не за что просить прощения, — Хаджиме говорит тихо, будто они тут не одни. — Я ценю твою искренность.
У Томоко от его слов всё обрывается. Её ценят за слёзы? Быть такого не может… Но единственное, что она из себя в состоянии выдавить, это тихое: «Спасибо», — и, хромая, удалиться в раздевалку.
***
Обычно проблем со сном не возникало, хотя спала она мало. Девушка истощала свой организм во время дня и ложилась поздно, но бессонницы никогда не возникало. Лежать целый час на спине с закрытыми глазами и не смочь отключить мозг — нечто странное.
Она размышляла в основном об Иваизуми.
Ойкава у Ханамаки же говорил что-то типа: «Твоя любовь»… Я ему нравлюсь?
Взаимные чувства? Кто-то готов погрузиться в её сломанный мир? Целовать, обнимать, любить?
Мечтай.
И она мечтала. Представляла, как сидит рядом с Хаджиме и помогает с уроками, рассматривает его руки и ощущает их на своей спине. Тянется к красивому лицу, чтобы чмокнуть в…
Поток мыслей был прерван неожиданной вибрацией телефона.
Девушка приняла сидячее положение и взяла телефон с тумбочки, читая номер высветившегося контакта. После чего сердце упало быстро с противным криком, словно сорвалось с обрыва.
— Алло, — начала она, сглатывая слюну. Ладошки в миг вспотели, а руки стали холодными.
—
Не спишь? — парень говорил тихо, ведь в противном случае голос дрогнет. Конечно не скажет, но он тоже волновался, обдумывал, мечтал…
— Нет, — с другим человеком девушка закатила бы глаза от глупого ненужного вопроса, но сейчас всё кроме третьегодки ушло на второй план.
От повисшей тишины стало неловко. Томоко нервно накручивала локон вьющихся волос на указательный палец, перебирала фразы в голове, размышляла о причине его звонка.
—
Пойдём гулять? — он выпалил быстро, сбивая её, кажется, наповал. —
Ну я имею ввиду ты пойдешь гулять? Со мной.
Главная атеистка семьи Канэко — Томоко, в секунду поверила, что мир создал Бог, что люди — создания божьи. Будучи человеком образованным, могла прямо сейчас утверждать: «Ребят, Земля плоская». Она бы поверила во всё, но не в предложение Иваизуми.
— Когда? — может она уже спит?
—
В воскресенье.
— Хорошо, — неуверенно протянула, подавляя в себе желание прокричать что-нибудь нечленораздельное в подушку.
—
Ну, — Иваизуми почесал затылок, в надежде справиться с собственным волнением. Больше он никогда не прислушается к Дуракаве. —
Спокойной ночи, — с небольшой хрипотцой заключил он.
Девушка не смогла ничего дельного ответить, только короткое: «Ага», — и уйти дальше в прострацию.
Спокойной ночи. Спокойной ночи. Спокойной ночи.
Только и крутилось у неё в голове. Какая спокойная ночь, если хриплый голос то и дело вызывал мурашки?
***
Благодаря учёбе, неделя пролетает незаметно. Дни не тянутся, а стремительно бегут: вот она только услышала звон будильника, а через пять минут обессиленная ложиться спать. В который раз Канэко забывается в химических реакциях, сочинениях, алгебраических неравенствах и желании стать лучше, быть на первом месте в школьном рейтинге.
Так называемую размеренность будничной жизни во время недели изредка колышет приглашение от Иваизуми погулять в воскресенье. Но последний день недели ещё не скоро, да?
Какой-то бред.
Единственное о чём она думает, надевая чёрные выглаженные брюки и белый бадлон.
Канэко всего пару раз гуляла с представителями мужского пола, не учитывая Тошайо, потому что учёба на первом месте, времени нет, настроение не то.
Её никто не приглашал. Да ей особо никто и не нравился…
Ни разу не видела Иваизуми с девушкой, мне казалось, ему это не интересно.
Впопыхах накидывает чёрную куртку и выходит во двор, в последний раз поправляя бордовые волосы перед зеркалом. Отходит от дома, в то время как рука находит зажигалку в кармане, а после по наитию достаёт сигарету, и холодными от волнения пальцами нервно чиркает по колёсику.
Надо было не курить.
Всё же делает первую затяжку, чувствуя действие, приносящее никотином мнимое спокойствие.
Идти приходится недолго, ведь они договорились встретиться в десяти минутах ходьбы от дома Томоко. Идею предложил Иваизуми, а ей вообще не хотелось напрягать третьегодку, могла бы и сама доехать. Но парень настоял на своём.
Подаренное сигаретой спокойствие растворилось, как сахарная вата в воде, стоило взгляду зацепиться за стоящего около входа в парк волейболиста. Сердечный ритм и так был выше среднего, а сейчас вышел за рамки нормального, сотрясая изнутри грудную клетку.
Зрачки расширись. Ей абсолютно точно нравились предпочтения Хаджиме в одежде (как и он сам), хотя видела его без школьной формы всего пару раз. Это всегда что-то неброское, гармоничное между собой и удобное, удачно передающее характер парня. Сейчас он в сером худи, поверх которого не застёгнутая тёмно-синяя куртка. Ноги облечены в свободные чёрные джинсы.
Парень заметил приближающуюся фигуру и достал из кармана руку, чтобы помахать, тем самым вызывая лёгкую улыбку.
— Привет, — с выдохом говорит Иваизуми и отводит голову в сторону. Они оба смущаются, будто впервые в компании друг друга, будто не сидели вместе в кафе над изучением химии. Будто не было той сцены в зале, после которой они встретились всего один раз.
— И Вам, — почти дрожащим голосом отвечает девушка, разглядывая выступающие вены на шее, а после одумывается и исправляет. — Тебе.
Куда пропала убивающая одним взглядом Томоко?
Не пропала, а вымылась со всеми слезами, показавшимися перед ним. Теперь она никогда не сможет посмотреть на него воинственным холодным взглядом.
Спрятать себя настоящую: хрупкую и покалеченную, нуждающуюся в крепкой опоре, — тоже не сможет.
Её сердце — затянутое рубцами, с подтёками клея, сотнями отмерших клеток, выбрало довериться доигровщику и оказалось сильнее выпадов сознания с жалкими попытками вмешаться. Да, еле двигающийся орган, но доверять всегда готов — был бы повод.
— Пойдем? — он задаёт вопрос, не требующий ответа и кивает в сторону входа, обрамлённого аркой. Теперь Иваизуми смотрит на ладони девушки, слегка краснея и хмуря брови от внезапного желания погладить бледную кожу пальцев. После ответного кивка, они бок о бок внедряются на территорию.
Томоко разглядывает осенний окрас листьев, подмечая, что в этом году они начинают опадать поздно. Второгодка любит природу, потому что в ней есть сила, заряжающая других, красота и невинность. Возможно она редко гуляет, чтобы интерес к естественному не пропал, а нереальность пейзажей не приелась.
Когда холодные руки внезапно переплетаются пальцами с горячими, в душе обрывается последние струны самообладания. Ей даже страшно посмотреть на эту картину, ведь повернув голову, скреплённые ладони исчезнут в кармане куртки Иваизуми, действующего чисто интуитивно.
Сейчас она чувствует размеренные поглаживания по её указательному пальцу, которые посылают мурашки по спине.
— Теплее надо одеваться, — он пытался придать серьёзности тону, но румянец, прям как у Томоко, выдаёт.
С ума сойти… Что ты делаешь со мной?
— Расскажи что-нибудь, — просит Хаджиме, всё также касаясь нежной кожи. — я привык слушать, благодаря Дуракаве, — подколы в сторону Тоору вызывают широкую улыбку. И он конечно не скажет, что её голос для него — антистресс.
И она рассказывает. Про друзей, про учёбу, про танцы. Тут доигровщик напоминает, что она ещё давно обещала скинуть видео. Это удивляет — память у него реально хорошая. Ей легко, слова беспрепятственно покидают рот. Пока она жестикулирует свободной рукой, волейболист рассматривает аккуратный профиль.
Сама того не заметив, переходит на болезненные темы и только потому, что редкие вопросы Хаджиме к этому подводят. Совсем не замечает, как он узнаёт её ближе, забывается и теряется в ощущениях от сплетённых рук.
— Считаешь, что тебе нельзя просто так что-то получить? — они останавливаются около речки, смотря на розовое небо и плавно текущие облака. — Абсолютно за всё надо «отрабатывать»?
Возможно она будет жалеть из-за своей откровенности сегодня вечером, возможно побоится увидеть сожаление в его глазах завтра и не услышать ответного: «Привет», — но сейчас кажется, она в безопасности и её не осудят.
На выдохе отвечает коротким:
— Ага.
Третьегодка налёг на ограждение, неосознанно повторяя позу за ней, и пнул камень в воду, прослеживая за его полётом, подбирая слова в голове.
— А любовь? — громкий «бульк», кажется отрезвляет.
Она ожидала тишины, ожидала незначительного: «Понятно», — чтобы просто продолжить свою речь, но этот вопрос встал поперёк всего. Последние нити самообладания разрезаются ножницами, и по щелчку пальцев Томоко вновь плачет от боли за всё пережитое, от слов брата и навязчивых мыслей в голове, делает это тихо, скрывая лицо в изгиб локтя. Слёзы обжигают, не дают кислороду поступить в лёгкие. Теперь от отсутствия ответа парня, она чувствует себя жалкой. Ведь было так хорошо, даже погода сыграла на руку, почему же сейчас тучи в душе сгущаются, портя настрой прогулки?
Да когда ты прекратишь пла…
— Но тебе не нужно заслуживать мою любовь…
Словами можно
влюбить убить. Такое она слышала только от Хитоми и будто специально пропускала мимо ушей, потому что буквы пустые и незначительные, по сравнению с установками в голове. А услышав это из уст парня, оковы срываются моментально.
Пара одновременно поворачивается друг другу. Его сердце болезненно сжимается от мокрых дорожек на щеках. Он сам по себе хорошо читает эмоции людей, а в отношении к Томоко — сто процентный эмпат.
Хаджиме аккуратно взял её лицо за щеки и заглянул в глаза.
— Ты нравишься мне такой, какая есть, — Иваизуми заправляет прядь волос за её ухо и нервно сглатывает, но продолжает, — обещай, что больше не будешь делать себе больно, истощать тренировками, — и договаривает шёпотом, — мы справимся, я буду рядом.
Несмотря на парализующий шок и слёзы на щеках, слова вселяют уверенность в завтрашнем дне. Томоко чувствует себя под защитой и медленно растворяется в чувствах. Наверное, пришло время погрузиться в них с головой, перестать бояться и убегать от себя, принять факт наличия внутренних демонов и изъянов, которые не делают её слабой, отвратительной или мерзкой. Наступил тот самый час перестать закрываться от близких, думая о том, как поскорее освободить душу от тела.
В моменте приходит осознание, что в нынешнее тупиковое состояние, загнала себя сама. Не Наоки, не Шигеру, не брат, а Томоко Канэко была во главе всего этого, ведь каждая негативная мысль подпитывалась миллионами других, разрастаясь сорняком в голове, который листьями обволакивал тело. И нет, ей не нужен садовник, чтобы выдернуть ядовитое растение — Томоко нужны собственные руки, чтобы взять себя, а не спасательный круг.
— Наклонись, пожалуйста, — проговаривает мягким неуверенным голосом, а от желания сделать задуманное, в глазах появляется блеск, и уже не от слёз. Удивляется, как быстро отступает ранее нарастающая истерика. Ему удалось так быстро успокоить внутреннего ребёнка Томоко и уложить спать. Нет, она не теряла бдительность.
Только если чуть-чуть…
Стоит только их лицам оказаться на одном уровне, как девушка незамедлительно, пока не передумала, чмокает Иваизуми, моментально ощущая энергетическую волну по всему телу. Кажется, лёгкое прикосновение — детский сад, но какие эмоции оно пробуждает… У Томоко — шок от своих действий вместе с желанием чувствовать тепло и мягкость губ вновь, у Хаджиме… А у него в голове пустота, потому что мозги напрочь снесло. Это правда что-то неизведанное для обоих: Канэко сталкивалась только с невзаимной, угнетающей, когда-то чистую, душу любовью, а доигровщик слышал это слово от Ойкавы, смутно представляя.
А представлять и ощущать — совершенно разные вещи.
Выйдя из оцепенения, девушка с осторожностью заглядывает в глаза напротив. Застряв в своих мыслях, думая о поцелуе с Хаджиме, она и не заметила, как он рассматривает её губы, из-за этого вздрагивает и делает шаг назад, освобождая лицо от тёплых рук, и, как ни в чём не бывало, идёт вперёд, оставляя Иваизуми с потерянным рассудком и пальцами, которые он прикладывает к губам, представляя сделанное вновь.
Приближающиеся шаги не пугали, совсем нет. Она же не нарушила закон, не убила человека, не украла что-то (тут ещё можно поспорить), всего-то действовала по велению сердца, отключив разум совсем не надолго.
Ты сумасшедшая, да?
Потерявшись в мыслях, не замечает перед собой парня и врезается ему в грудь, вздрогнув телом.
— Я хочу ещё, — говорит так, будто просит добавки лапши — спокойно, уверенно, с желанием. Но он просто тщательно пытается скрыть появившуюся надпись с именем на сердце, а игрушечная самоуверенность — самое то.
— Что? — Томоко недоуменно хлопает ресницами, хотя всё прекрасно поняла и услышала.
— Говорю, — Хаджиме наклоняется ниже, удивляя самого себя, но он же не трус?.. Хотя получить по лицу в данный момент за наглость — на раз два, — поцелуй меня.
Она широко раскрывает глаза и быстро заправляет прядь волос за ухо, в точности, как сделал это Иваизуми ранее. У девушки плывет перед глазами от нереальности происходящего, по стенкам желудка расходится тепло. Да, она, кажется, готова оставить не просто лёгкий след, мазнув своими губами по чужим…
— Твоя очередь, — хоть не привыкла, но в этот раз решает уступить. Потому что всё равно не проиграет.
В который раз за сегодня Хаджиме краснеет? Так хотел произвести на неё впечатление, а она смеётся над выражением его лица. Даже не разозлишься на неё из-за прикрытой ладошкой яркой улыбки и зажмуренных глаз. Он смотрит с таким глупым, поистине наивным счастьем, и внутри расцветают самые красивые цветы. Ему остаётся только сделать шаг вперёд, резко схватить ладонь, опуская вниз, и дотронуться до нижней губы, неуверенно сминая.
Кажется, Канэко понимает, что последний раз задумалась о том, чтобы убить себя, в начале своего шестнадцатилетия. И кажется, кто-то
сегодня будет много краснеть…
