Emotional exhaustion

Повернуться ещё раз, чтобы понять — глаза не врут.

***

      Смотря запись недавнего матча монстров волейбола, которыми два друга восхищались, один впитывал в себя всё, что видели глаза на экране: мощные подачи, стены из блоков, быстрые, чёткие пассы — а другой, водя пальцами по нижней губе, размышлял. Вспоминал и искал ответы.       — Если бы увидел, как плачет девушка, — Иваизуми приостановился, — чтобы сделал?       Глаза Тоору больше не бегали по экрану. Поза не поменялась — всё также сидел с согнутыми в коленях ногами, положив скрещенные руки на них. Рядом лежал волейбольный мяч.       Завис. Не от самого вопроса, а от осознания, что именно доигровщик его задал. Хаджиме не свойственно думать о девушках, спрашивать про их поведение, манеры. Он лишь изредка интересовался: «У вас всё нормально?» — когда Ойкава находился в отношениях, дальше этого не заходило.       Последний раз они поднимали эту тему несколько недель назад. Ему не нужны были отношения, в то время как Тоору нуждался в теплых чувствах, долгих объятиях, поцелуях, словах поддержки. Однако, между волейболом и влюбленностью, всегда выбирал первое.       — Зависит от наших с ней взаимоотношений, — поворачивается к другу, который смотрел на него. — Если мы близки, то постарался бы помочь, успокоить.       Ойкава следит за Хаджиме. Пытается найти в его глазах что-то новое. И находит.       — Если не так уж и близки, то не стал бы трогать. Но и поддерживать надо ненавязчиво, — продолжил после паузы Тоору.       Иваизуми зачесал рукой свои жесткие волосы назад, значит волнуется, и тема явна не для шуток. Трогать волосы — нервная привычка.       — Идиот… — тихо произнёс доигровщик. Рука зависла на волосах. Его корпус переместился вперед.       — Чего? — оскорбления были далеко не в новинку, но в важных разговорах, находясь ночью в комнате Ойкавы, грубости явно неуместны.       — Я, — продолжил Иваизуми, выделяя голосом, — идиот.       Мозг связующего ещё с вопроса про слёзы начал штурм.       — Выкладывай, — взяв пульт, лежавший рядом с мячом, он нажал на кнопку паузы, всё равно будет пересматривать до того момента, пока не запомнит на какой минуте либеро сделал шаг в неверную сторону. Сейчас существует реальная проблема у некровного брата, которую не помочь решить он не мог.       Иваизуми кратко пересказал случившееся после сбора друзей.       И Ойкава всё понял. Начиная от поведения Томоко, заканчивая чувствами, находившимися внутри сидящего рядом.       — Ты сам как считаешь? — от невинности Иваизуми на лице растянулась улыбка, ведь такое немыслимое событие набирает обороты на глазах.       — Никак я не считаю, поэтому и спрашиваю, — Хаджиме рвано выдохнул, показывая своё раздражение, которое возникло то ли, как он подумал, от насмешки друга, имеющего, как минимум, опыт общения с женскими полом, то ли на самого себя, который битый час искал причину побега девушки.       — Ну, — Ойкава выпрямился, от чего некоторые суставы хрустнули. — Она боится, а у тебя к ней чувства.       В комнате наступила тишина.       Иваизуми медленно отвернул голову в сторону окна. Потому что непонятно, потому что хочется спрятаться. Хочется обороняться.       — Чувства? — парень изогнул бровь, вернувшись к трению нижней губы. — Шутишь?       — Я похож на клоуна?       — Вполне, — пожав плечами, кивнул Иваизуми.       Лицо Тоору исказилось в удивлении, а после выразило обиду. Хотя ничего нового и удивительного не прозвучало.       — Это я так думаю, — связующий приостановился. — Но никто лучше тебя знать не будет.       Ойкава никогда не станет насильно выпытывать рассказать о чём-то, не даст непрошеный совет — этим легко потерять доверие. Знает, что друг попросит о помощи, если будет тонуть слишком быстро. Иваизуми горд, но в этом не видит ничего постыдного. В отличии от Тоору, который считает помощь проявлением чего-то нормального у всех, кроме самого себя.       — Когда не хочешь, чтобы кто-то прикасался к ней, и начинаешь злиться… Это что?       Ойкава широко открыл глаза, будто перед ним появился его кумир.       — Ревность. — Неужели друг настолько сильно влип? Хотя Хаджиме с детства был вспыльчивый и эмоциональный, ревность ему подходила. — Ива-чан, ты меня только не бей, — вспомнив все моменты их с Канэко разговоров, боязливо покосился в сторону, — я к ней, как к младшей сестре, не более.       — Да не про тебя… — после этого, доигровщик вновь погрузился в себя.       В нём были противоречивые чувства: вроде Кьётани — сокомандник, а по сути ближе к девушке, хотя бы потому, что они учились в параллели. Вроде она была пьяна, хотела спать, но Кентаро мог бы и оттолкнуть…

***

      Томоко не появлялась в школе уже неделю. Сидела в четырёх стенах — сама себя загнала.       Выходила за пределы дома только покурить. Мама была на работе, и это несомненно играло на руку. Дым заставлял забыться и полностью расслабить тело, которое находилось в напряжении, скорее от влияние подсознания, нежели тренировок. На них, само собой, не появлялась. Вина за это, присутствующая внутри, кажется с самого детства, увеличивала объём, медленно разрывая сосуд — слабое, измученное, противное тело.       Стоило появиться Иваизуми в мыслях, она закрывала глаза рукой, будто это поможет убрать его силуэт перед глазами. Часто моргала, потому что парень вновь и вновь маячил перед лицом.       Ощущала на щеке теплую большую руку. Его дыхание. Слышала запах чистоты: хлопок, свежее постельное бельё. Комфорт, — именно так пах Хаджиме.       После очередных прокрученных (точно не специально) воспоминаний, тяжело выдыхала, выпуская углекислый газ вместе с болью, цокала языком и повторяла: «Какая же ты дура, Томоко». Хотя сама до конца не понимала почему.       Ей стыдно за излишнюю эмоциональность, за оболочку, которая стояла перед парнем, дёргая плечами из-за напряжения. За слабость.       Но ведь, слёзы — это жидкость, вырабатываемая слёзными железами, состоящая из воды и примесей солей. По сути своей — продукт жизнедеятельности организма, а на деле…       Боль — ненависть, злость, страдания и усилия. В то же время счастье, радость и вдохновение.       Слёзы — эмоции. Трепет от первой любви или нежелание прощаться с человеком. Это сгусток мощнейшей энергии, способный смыть всё на своём пути.       Слёзы — буквально жизнь. Они всё, но не слабость, как считает Томоко. Не поражение, а победа: ты способен чувствовать, и твой организм работает в поте лица. Порадуйся, что ощущаешь тепло жидкости и покалывание кожи из-за соли.       И конечно же, для девушки — это слабость только в отношении неё, другим нужно плакать, ведь держать в себе — значит запустить бомбу медленного действия.       — Ну заплакала перед ним, и что теперь? — подруга накручивает на палец прядь бордовых волос, которые ей безумно нравились. Слушает и впитывает, готовя ответы по всем критериям. Замечает похудевшее лицо, но спрашивать первая точно не будет, ведь знает — объяснение услышит.       Хитоми — остров спокойствия, стена, закрывающая от всего происходящего за пределами их дуэта. Именно в таких случаях — то есть полного отчаяния, Канэко звала к себе, в надежде на передышку от испытаний, приготовленных всевышним.       — Да ты, — Томоко смотрела в потолок, — не понимаешь, — она закатывает глаза, прикрывая их тыльной стороной ладони.       — Действительно, — отвечает с улыбкой. Её всегда забавляла вот такая подруга — взвинченная, эмоциональная. Живая. Та, которая только перед ней сбрасывала всё лишнее — нескончаемые маски.       — И что мне делать? — обычно она сама решала свои проблемы, не позволяла никому из близких быть погруженным в этот ад, но ситуация экстренная и мозг кричит: «Пожалуйста, помогите».       — Поговорить с ним.       — Хитоми, я буквально убежала, как…       Томоко была перебита:       — Как ребенок, — улыбка подруги стала шире.       Канэко вскочила, будто её ударило током. Хитоми из-за резкого выпада и сама буквально подлетела. — Я не, — эмоционально начала она, будто несколько секунд назад не растекалась по кровати бесформенной кучей, — ребенок…       Падает назад с глубоким вздохом, пытаясь получить как можно больше кислорода.       — О, вспомнила, — Хитоми подтянулась на руках, принимая сидячее положение.       Встав с кровати, за два шага доходит до школьного рюкзака, ведь в отличие от некоторых, в учебном заведении появлялась каждый день.       Томоко заинтересовано наблюдала за действиями, сложив замок из рук на животе.       Хитоми достаёт картонку болотного цвета. Между прочим, любимый цвет Канэко. Он ассоциируется с надёжностью и спокойствием, гармонией и безопасностью. Комфортом.       Вообще, это её привычка — понимать мир и людей через ассоциации. У нее для любого есть свой цвет и запах, эмоция, животное, предмет.       У Тошайо, например, определено синяя аура. Он излучал уверенность и надёжность. Был рассудительным и холодным, когда необходимо остудить пыл Канэко, проявляющийся только в кругу близких друзей. Умел подобрать правильные, нужные, в тот или иной момент, слова.       Хитоми — горячее солнце, предоставляющее зрению оранжевый свет. Энергия, счастье и тепло. В то же время — большая кружка крепкого отрезвляющего чая, заставляющая проснуться и вспомнить, кто ты на самом деле.       Лучшая подруга протягивает руку с вещью.       — Это мне? А с каких пор мы такие милые подарки делаем? — остатки искр в голубо-зелёных радужках вновь вспыхнули. Хотя нет, они тлели. — Я сделала что-то хорошее?       Всё в мире надо заслужить. Любовь в том числе.       — Тебе не обязательно лезть из кожи вон, чтобы получить что-то просто так, — накрашенные бордовой помадой губы растянулись в тонкую нить. Каждый раз нестерпимо слышать подобное от подруги. — И нет, не от меня.       Рот Томоко раскрылся и застыл. Брови поднялись высоко, образуя складки на лбу, но стоило вспомнить, кто любитель подобного, удивление сменилось на уныние.       — Не стоило с ним мириться, мы же договорились больше не общаться, — она отодвинулась спиной к стенке, притянув колени к груди.       — Когда ты успела помириться с Иваизуми-саном? — конечно Хитоми поняла, кого она имеет в виду. Даже если конфликт улажен, Канэко всегда долго восстанавливается после подобных ситуаций. Яхаба хоть и не самый приятный человек в мире, но подобным заниматься не собирается, мазолить глаза больше не намерен. Некоторые события изменить абсолютно точно нельзя.       — Подарок… — затылок всё также прижат к стене. — От Иваизуми? — нет, такого точно быть не может. Точно… быть… не…       Может.       — Спрашивал где ты, всё ли нормально, потому что кто-то, — произносит, выделяя голосом, — даже не отвечает на СМС.       Шок — единственное, на что была способна девушка. Она кинула взгляд на подругу, не зная, стоит в это верить или нет.       Ей априори сложно принимать подарки. Всегда появляется ощущение долга перед этим человеком, тем более от парней. Благо, «радовали» не часто.       — Он так смущался, — Хитоми садится на кровать, наблюдая за изменениями в лице девушки. — Постоянно зачёсывал волосы, ещё…       — Хватит, — Томоко чувствует, как кровь бьёт в перепонках. Щеки становится горячими, а руки создают контраст. — Ладно, — хлопнув по кровати, продолжает, — тебе пора.       — Опять ты меня выгоняешь, — подруга попыталась сделать грустное лицо, но смотря на красные щеки напротив, улыбка не могла не появиться. — Арбуз, — и ухмыляется.       — Какой арбуз? — взмахивает руками Томоко. — А ты, — попыталась найти самое гнусное обзывательство, — батон…       Девушка буквально вытолкнула подругу к выходу под звуки её смеха. В любом случае, на душе стало легче. И за это она благодарна Хитоми.       Вернувшись в свою комнату, первым делом берёт в руки подарок. Это был зелёный плотный картон, на котором прикреплены металлические заколки в виде звёздочек.       Она никогда такого не носила, считала, что не идёт. Да и единственная причёска в арсенале — хвост. Из-за этого часто задумывалась отстричь волосы, с длинными тяжело жить. Но знает, что мама против, и проблем будет немыслимое количество.       Проводит пальцами по картону, ощущая шершавую поверхность. Машинально переворачивает, чтобы убедиться, что с обратной стороны ничего нет и замирает.       Потому что есть.

Больше не сбегай от меня, пожалуйста.

***

      — Явилось, — лучшая подруга вытягивает для приветственного объятия руки, — чудо.       — Ага, — нервно отвечает Томоко. — Встретимся в классе, — она быстро подходит к двери старшей Аоба Джосай, скрываясь за ней       И сбегает, оставив Хитоми с множеством вопросов и открытым ртом. Ничего нового, кто-то любитель марафонов.       Проходя мимо учеников, которые её не замечают, думает только об одном. Об одном человеке, поиски которого значительно упрощаются благодаря расписанию у входа.       Хочу его увидеть.       Она даже не желает, а находит в этом необходимость.       Хаджиме ждал друга у кабинета. Настроение в последние дни было странное. Рассеян, иногда не слышит окружающих и наставлений тренера. С ним такое впервые, и это бесит. Оглядывается через плечо, чувствуя на своей спине взгляд, но не увидев Тоору, возвращается обратно.       Стоп. Поворот на сто восемьдесят градусов, и сердце замирает. Все вокруг ускоряются, земля крутится, а он завис.       Канэко удивила — и это мягко говоря. Парень уже не надеялся встретиться когда-либо, просто потому, что прошло два дня с момента передачи подарка, и тут было несколько вариантов: её подруга забыла, или знак внимания был лишний.       Может и лишний, но Хитоми не забыла. Две заколки на разных сторонах красиво сочетались с глубоким цветом волос Томоко. И у него перехватило дыхание.       Красивая. Такая нежная, милая и естественная. Он пытается поглотить взглядом, сфотографировать глазами, чтобы вспоминать, когда скучно. С каких пор ему скучно на тренировках, не ясно.       — Здравствуйте, Иваизуми, — девушка забегала глазами по ошеломленному лицу волейболиста. — Спасибо за подарок, — заправляет прядь за ухо, намекая на заколки.       Но заколки — вообще, от слова совсем, не важны. Она перед ним, и он чувствует тот же сладкий запах, принадлежащий Томоко.       Значит так пахнет «влюблённость»?