dreams about green

– Двенадцать. Безжизненный голос контроллера червем пробирается через черепную коробку, несколько раз ударяясь об висок. – Черт, – Чэнлэ замахивается кулаком на слабо светящийся зеленым экран металлической коробки, но не ударяет по ней. Устало откидывается назад в кресле, чувствуя кое-где стершуюся кожу кончиками пальцев. Здесь нет привычного липкого холода от шуршащего полипропилена, которым всегда накрывали мебель, если покидали квартиру дольше, чем на сутки. Иначе в его мире, в мире Нью-Йорка 2146 года, было просто нельзя. Выбрасывая неизвестный по счету ингалятор в мусорный бак, ты помогаешь себе ровно настолько же, как и высаживая фикусы на крыше небоскреба в сиренево-бурых облаках. Ну, или накидывая на себя силиконовый дождевик – как будто это могло помочь от неизменной красноватой пленки, которой обрастает все, когда металл смешивается с водой и пылью. Чэнлэ давно корродирует, как и его старый контроллер, и все здесь от радиоактивных дождей, которые будут идти еще миллионы лет, пока будет распадаться уран в воде, воздухе и земле. И иногда лишь хочется туда – снова в темноту, когда человечество познало вновь первобытный страх темноты, утратив электрический ключ цивилизации. Провалиться в бездну с крыши мертвенно сияющей Эмпайр-стейт-билдинг и позволить себе медленно распадаться на атомы в бензиновой луже, потому что не оставят тебе больше ничего. Увы, но в этой квартире на сорок восьмом этаже такой же безжизненной высотки в некогда ярком Сохо Чэнлэ успел обжиться. Не накрывал мебель – не покидал дом уже четверо суток, предпочитая медленную, но все же работающую доставку еды от компании DeliveRobotics. Не брал новые заказы на микромоделировании – не выгружался из Сети, шатаясь по десяти квадратным метрам с вживленным в вену чипом. Не видел снов – веки почти не трудно держать открытыми, когда в гудящем холодильнике есть капсулы, в которых какое-то цветное дерьмо и искусственный мелатонин. Хорошо, что у Чэнлэ есть друзья. Точнее то, как здесь принято называть тех, которые могут подогнать тебе таблетки, «запрещенные для людей как уничтожающие все человеческое» – это химик Ренджун, слишком загадочный и непредсказуемый для андроида – самое то, чтобы работать в закрытом научном институте для избранных. Или тех, кто служит в полиции как самой дрянной работе в этом разлагающемся мире, как Марк – человек со светлым взглядом, никогда не бравший в руки пистолет. Таких за глаза называют «обжигающе чистые» – руки кровью не марают, уничтожая преступников распыляющим зеленым ядом и одним же взглядом способные выскрести из тебя всю нужную информацию. Мораль – в поврежденных цифровых пластинках с обрывками утраченного знания, коему уже не одно тысячелетие. Мораль – в необходимости смирения с нынешним, когда ты вынужден влачить свое бесконечно длинное существование в этом мире, что хуже ада, ведь он не стремится подарить тебе страдания. Он дает свободу выбора, разрешает строить свои теории и создавать новые законы. И, оказывается, такая анархия и приводит к тотальному, но уже не купольному, а подкожному контролю. – Их осталось только двенадцать, я тебе повторяю еще раз, – Чэнлэ касается горла, где вибрирует неприятно – ему даже не нужно проверять, что звонит именно Марк. Лицо парня напротив становится напряженным, пока он бегло оглядывает собеседника. Чэнлэ отдает себя на привычный анализ, который со стороны сержанта полиции больше напоминает разговор со следователем или криминальным психологом. – Ты бы не тратил так цезий попусту, твое лицо уже скоро желтым потечет, – недовольно тянет Марк, вглядываясь в Чэнлэ из своей проекции. Это напускное, Чэнлэ никогда не реагирует на гневные выпады друга. – Засиделся ты в этой квартире, Чжон Чэнлэ, – продолжает Марк, поглядывая на запястье с часами. Чэнлэ слышит голоса на фоне и хмурится, когда парень резко наклоняется вперед, отчего проекция идет рябью, а его голос становится взволнованным: – На одной из твоих последних точек засекли внешний сигнал. Я успел перекрыть сетевой канал, но есть вероятность, что часть данных утекла в Корпорацию. Лицо Чэнлэ немного бледнеет, а сам он до боли сжимает ладонь в кулаке. – Думаешь, они могли что-то заподозрить? – Без понятия, – Марк обессиленно разводит руками, – ни один из корпорационных жуков, которых я спрашивал, не фиксировал ничего за пределами привычных шумов. Чэнлэ знает, как именно Марк «спрашивал» тех служащих из Корпорации, которые, конечно же, больше никогда не смогут никому ничего сказать. На мгновение лишь прикрывает глаза, чтобы перевести дыхание. Почему он каждый раз чувствует будто бы далекое дыхание совести, когда убивают ради него, если это уже стало почти обыденным? – Я понял. Возьму сейчас себе новый заказ и найду другую квартиру, куда можно будет свалить, – устало отвечает Чэнлэ и предупреждающе поднимает ладонь, добавляя: – Нет, не надо этого. Сам найду. Серьезно, Марк, ты и так себя под удар поставил, и мне жаль, правда. – Я знаю, что ты подбираешься к ним, Чэнлэ, – произносит Марк спустя несколько секунд напряженной тишины, – но это уже не Сеть, где даже там ты уже не можешь все. На воровство электродов можно закрыть глаза, на взлом ДНК, но не на это. Не покушайся на недоступное тебе. Прошу, Чэнлэ. – А я тебя прошу не лезть в мою жизнь, Марк, – выдыхает раздраженно Чэнлэ и быстро отключается. Лишь бы не видеть этих глаз, которых другие боятся до дрожи, а на него смотрят иначе. Чэнлэ давно упрятал в темные недра осознание того, что такое тоже возможно, но понять умом он таки не в силах. Несмотря на то, что его сердце неустанно качает кровь, и ритм его, как у любого человека, может сбиваться, Чэнлэ никогда не чувствовал с той стороны чего-то особенного, что нельзя объяснить наукой. Их-то наукой, с помощью которой они забыли, что такое природа, когда дождь за окном лишь истощает сухую землю. Они больше не знают, зачем тянуться через тернии к звездам, как говорили древние, когда те ныне лишь огромные сгустки газа, из которых они и другие цивилизации черпают бесконечные запасы водорода для термоядерной электроэнергии. Чэнлэ знает, что кто-то еще верит в душу, но никогда за собой не замечал таковой. Все, во что уповают его современники вокруг – это великая Сеть, в которой можно находить не только бездну неизведанной, затерянной и, конечно же, незаконной информации, но в которую, они утверждают, можно уйти навсегда. Не временным чипом в вене, не капсулами на часа четыре, а навечно. В бесконечность. Говорят, это и есть истинная свобода, место, где и живут теперь все их души. Но уйти в Сеть навсегда – значит умереть здесь, полагают многие скептики, среди которых и сам Чэнлэ. Ведь с той стороны еще никто не приходил. Хотя, с другой стороны, зачем возвращаться туда, откуда так стремился уйти? Чэнлэ вновь смотрит на контроллер в углу с застывшим намертво окном уведомлений. «Осталось двенадцать циклов». Циклов. Это слово для Чэнлэ – главное табу, которое он никогда не произносит вслух. Он ранее не заходил так далеко, его единицы всегда обновлялись, и контроллер никогда не показывал ничего менее тридцати. Ему нельзя говорить, что он знает о циклах, что у него они исчисляются. Марк об этом предупредил лишь однажды, а Ренджун тогда, спустя два дня, на проданные микрошприцы с какой-то дрянью оплатил доступ в закрытый портал. Который теперь на допотопном контроллере «здоровья» и отсчитывает сухим голосом до конечной точки. Дождь за окном заканчивается, и Чэнлэ решает подняться на крышу. Суховей дует с юга, вызывая мерзкое першение в горле, пока стеклянные коробки с множеством глаз как пустые склепы взирают в пустоту. В веках от пыли собирается слабо влага, тело ломит от нехватки сна и тошноты, что только усугубляется от разрушающей само сущее погоды. Чэнлэ скидывает капюшон со свинцовой куртки, закрывая на несколько секунд глаза и пытаясь вновь прислушаться. Безвкусная музыка из борделей, где высокие технологии служат в угоду вечному гедонизму; гул летающих машин в темных облаках; и еще, может быть, Чэнлэ слышит свое слабое дыхание. Вибрация в боку напоминает о том, что если он не вернется в дом, то его жизненные показатели будут серьезно нарушены, и Чэнлэ разворачивается. Подходя к лифту, замечает упавший, давно засохший чей-то аспарагус – кажется, он принадлежал соседу, который был ярым приверженцем религии, верующей в Сеть. Там, где, как говорят, есть все утраченное человечеством – природа, истинный разум, справедливость, жизнь. Чэнлэ ставит погибший аспарагус на своем подоконнике. Неохотно переключает себя на локальную местность, вынимая чип из вены, и бегло пролистывает объявления. Микромоделирование всегда было удобным, знает Чэнлэ – почти полностью легализованный хакинг с возможностью разработки не особо крупных, почти бытовых вещей, вроде новой личности, отмыва денег; это, конечно же, работа с имплантными технологиями, а также всевозможные способы управления чужим сознанием. Создать небольшую систему, развить ее, научить анализировать ситуацию и предлагать новое решение в рамках своей задачи. Этого хватит на месяц-другой, может быть, на три-четыре, если твоя микромодель оказалась мощной, а конкуренты – далеко позади. Это позволяет задержаться на новом месте подольше, как случилось с Чэнлэ сейчас. Новое жилище находится в Чамберс-стрит, и Чэнлэ не особо запоминает внутреннего устройства согласно предложенным фотографиям и видеопроекциям. Быстро заключить договор обмена «микромодель – квартира» по избитой схеме, чтобы затем быстро покинуть локальную местность, переполненную информационным мусором. Неудивительно, что те, кто живут в ней постоянно, превращаются, по сути, в биороботов, которыми легко управлять. Значительно опустевший пакет с капсулами выглядит жалко, и Чэнлэ просто не может сейчас принять хотя бы одну. Он не знает, что контроллер выдаст завтра, и риск просто не оправдан. Нужно поспать, как минимум, ввиду грядущего переезда и нового задания; да, оставив себя абсолютно беззащитным и не подключенным к Сети даже в режиме защитной гибернации. Без информации, без потока – только ты и твой разум в пустоте. Чэнлэ падает, ударяясь локтем о холодный бетонный пол. Вскакивает с криком, оборачивается, натыкаясь взглядом только на безжизненную серость давящих стен, усеянную проводами и мигающей аппаратурой. Оконное стекло снова пачкают грязные капли с неба, а в глазах Чэнлэ мерещится лишь то, что отчетливо видел он еще минуту назад во сне. Там, где по его ладоням так живо стекали капли кристально чистой воды – не той химически чистой, но исторгаемой самим океаном. Где жадно кричали огромные белые птицы, кружа над его головой в слепяще голубом небосводе. Где под пальцами хрустел песок, а позади – он оглянулся, увидел – сотни стволов с гигантскими кронами несокрушимой зеленой армией преграждали путь. Оттуда шло нечто, что заставляло его ноги двигаться вперед, манило неведомыми звуками, щекотало глотку запахами. А там – существа, что будто бы люди, но из древних-древних сказок, не настоящие совсем – слишком живые. Они кружились, вскидывая руки к мириадам подмигивающих звезд, не газовых шаров, а тех, кто приносил свет угасшего прошлого. И посреди них Чэнлэ видел еще одного, выше остальных, чьи ожерелья из костей в такт шумящим деревьям отбивали неведомый ритм. Вязкое, осязаемое течение времени, что придавливало прямо к сырой земле, так и заставляло будто бы ей поклониться. Чтобы напоследок увидеть – так близко – ни на что не похожие темные глаза, затянутые поволокой, и мягкий вопрошающий шепот в самые губы: – Видел ли ты когда-нибудь, как ветер колышет листву, Чэнлэ? Чэнлэ никогда не видел деревья вживую.