dreams about green

Фанк-мотивы давно ушедших музыкальных эпох, которые глитч перерезает то тут, то там, вызывают тошноту, а не желание танцевать, но Донхеку уже все равно. Если пить по коктейлю каждый час, где пузырьки голубой кислятины весело дрыгаются в такт приставучей мелодии, то выносить все это становится немного легче. Правда, пока Донхек не вспоминает, опустив густо подведенные глаза на неприлично короткую клетчатую юбку и колготки в сетку, зачем он сегодня здесь. Это не так как вчера или неделю назад, когда все было просто и даже обыденно: танцуй, верти задницей похлеще, подсаживайся к гостям с коктейлями, подмешивая таблетки, веди одухотворенные беседы. А еще позволяй себя касаться, конечно же, под этой отвратной юбкой, получай сальные ухмылки и сладко облизывайся в ответ, будто бы это и есть глоток свежего воздуха в этом прогнившем насквозь клубе или, скорее даже, мире. Технологии технологиями, а животные инстинкты побороть было невозможно, пусть в его время теперь проститутки и ходят с имплантами, а их макияж не растекается от духоты, потому что он пропитан особо стойким полимерным покрытием. А еще некоторые из них могут намного больше, чем дешево ублажать каких-то важных шишек, но это уже большой секрет. И Донхек этот секрет знает, о да, он сам в нем живет теперь – стоило только понравиться пару раз начальству, сделать вид, будто бы он самая необузданная и одновременно чуткая куртизанка из всех, что бывали в этом клубе – и вот он, среди избранных. Их зовут «богомолами» – особые зверушки, ставшие модным веянием в мире нового будущего. И Донхек сегодня именно он, и к каждому такому выходу, когда нужно расправить особые крылья и подготовиться к очень важной и такой одновременно опасной миссии, он просчитывает все шаги наперед. Ему включают идиотскую, но по мнению модных диджеев, очень сексуальную песню, Донхек облизывает губы, затягивая гартер на ноге под юбкой чуть туже. Ремень неприятно впивается в кожу, но эта мера скорее защитная – боль, стреляющая при каждом наклоне, отрезвляет, напоминает о задании и необходимости следить в оба. Имя его сегодняшнего «клиента» вылетает из головы в ту же секунду, как его по-хозяйски сажают к себе на колени. Донхек усмехается игриво, вырываясь и продолжая танцевать вокруг их столика, в итоге забираясь на него и раздвигая колени в стороны. Откинуть голову назад, предложить себя, а затем спрыгнуть быстро под очередной глитчевый визг, и под писклявый вокал андроидной певички из Токио с синими волосами вновь устроиться рядом. Его игру оценивают, смеются мерзко и пьяно. Снова лапают, а потом заводят разговор. К ним подсаживаются еще двое мужчин в костюмах, клиент, размякнув от атмосферы и ненароком подмешанного Донхеком наркотика, начинает болтать лишнее. Хвастается, а Донхек лишь улыбается ярче, восхищается, осыпает комплиментами. Ему нужно узнать больше, как можно больше, ему нужны цифры, детали. Но клиента все же так легко не расколоть, а таблетки слишком дешевы, чтобы подействовать мгновенно, и Донхек предлагает продолжить вечер в более приватной обстановке – в зашторенных комнатках со стеклянными дверьми в ярких огнях. Донхек не в силах скрыть довольную улыбку, когда слышит ключевую информацию – все, ради чего затевался весь сегодняшний спектакль. От него хотят секса, конечно же, но Донхек знает, что нужно сделать. Вот только, когда его запястье вдруг сжимают резко и слишком сильно, заставляя парня взволнованно сглотнуть, все идет не по плану. – Ну, что, букашка, и на кого же ты работаешь? – ему это выдыхают, касаясь влажным языком за ухом, и это, вкупе с сильным запахом пота, вызывает дикую тошноту. Невинное моргание и глупый вопрос «О чем это ты, дорогой?» не действуют. Донхек понимает, что серьезно попал, когда его почти швыряют на подсвеченную голографией кровать, а к горлу приставляют пистолет. Он заряжен, Донхек это знает, и этот тип, имеющий связи как с мафией, так и с самой Корпорацией, обязательно выстрелит. У него есть лишь пара секунд. – Что ж, ты хочешь, чтобы я все рассказал? – выдавливая из себя улыбку, бормочет Донхек, слегка выгибаясь вперед. Это на мгновение дезориентирует мужчину, который почти наваливается на него своей тушей, но этого достаточно, чтобы крепко сжать кулаки. – Что за хрень?! – это становится последним, что произносит клиент, когда замечает свечение, поднимающееся от сжатых ладоней Донхека к его плечам. Удар слева, и мужчину резко сбрасывает на пол. Нельзя медлить, тот пытается подняться и обязательно сейчас закричит, попытавшись вызвать помощь. Другой рукой Донхек целится в нос, и погружает кулак в глубину черепа за секунду. На пол проливается кровь, и тело грузно падает к ногам Донхека, забрызгивая красной жидкостью его одежду. Голова мужчины расколота надвое, и взору парня предстают ошметки того, что было еще минуту назад мозгом и костями. Донхек опускает глаза на свои руки, только сейчас разжимая. Голубоватое свечение, контрастом темному растекающемуся пятну на полу, постепенно угасает. Донхек пытается глубоко вдохнуть и выдохнуть несколько раз, но легкие спирает от запаха тела, которое вот-вот начнет источать еще более отвратный смрад разложения. Его ладони трясутся. Он пытается себя успокоить еще с минуту. Все нормально, это его работа. Обычно «богомолы» – недаром за ними закрепилось такое прозвище – допросив свою жертву, убивают сразу, дабы та не рассказала кому-либо о них. Но Донхек, будучи не в силах делать так постоянно, умудрялся обходиться полным стиранием памяти, которое все равно превращало любую их жертву в овоща. Методы Донхека не особо одобрялись, но он делал свою работу, а за нее давали деньги. К его удаче, даже сегодняшний клиент, как и многие богачи, будучи уверенными в своей неприкосновенности и тотальном превосходстве над всем миром, не заморачивался с биометрией для защиты своих данных. Донхек, чувствуя пульсирующую боль в затылке, оставшуюся, очевидно, от удара о спинку кровати, наклоняется к трупу. Сняв крохотную заколку с волос, он одним движением превращает ее в мини-лазер, которым выжигает часть плоти возле запястья. Там находится чип, подключенный к банковскому счету, который Донхек тут же вживляет себе. Система успешно опознает его как якобы хозяина несметных богатств, но Донхека уже даже не рябит в глазах от количества нулей на счету. Половина сбережений уходит заказчику, еще часть – хозяину клуба, где он работает, и оставшиеся двадцать процентов полагаются ему. Но себе он оставит совсем немного – этого будет хватать на поддержание себя в форме, если так вообще можно сказать, на проезд и какое-то жалкое подобие жизни. Донхеку, по сути, даже и незачем деньги – он искренне верит, что даже они не способны принести счастья в мире, где нет и воздуха чистого. Донхек, сидя на кровати и пробегая пальцами по светящимся табло вокруг глаз, сразу же выставляет нужный лицевой счет для перевода средств. Тяжело больной сестре на дорогие лекарства да матери, верующей в Сеть. Которая думает, что именно великая Сеть помогает им жить, а не сын, которого помешавшаяся женщина едва не принесла в жертву во имя процветающего будущего. Донхек ненавидит Сеть, ведь она забрала у него почти все. «Ваша транзакция прошла успешно, спасибо, что воспользовались услугами нашего банка». Донхек накрывает труп старым полиэтиленом, валявшимся за кроватью. *** Чэнлэ, поправляя потрепанный рюкзак за спиной, натягивает капюшон дождевика, пряча светлые волосы от сиреневой пыли и лишних взглядов. Покидать Сохо кажется каким-то странным, может быть, ему даже будет не хватать этих каменных развалюх с подвальными борделями и гигантскими пустыми коридорами. Слабые солнечные блики криво скачут по остекленным панелям зданий, и Чэнлэ опускает очки на глаза. Мимо него снуют девушки в огромных наушниках и с протезами вместо ног, которые позволяют танцевать в самых безумных позах, и Чэнлэ на мгновение задумывается, почему он не может быть как они. Типичным биороботом, все желания которого сводятся лишь к новой электронной игрушке, создающей самые реалистичные объемные проекции, начиная от симпатичного зверька в луговой траве и заканчивая виртуальным партнером, исполняющим любые желания. Может быть, поэтому Чэнлэ и ищет, ищет. Рыщет в Сети, давно отказавшись от локальной местности, читая то забытые труды древних, то старые отчеты о правительственных проектах. Что-то, уже не первый год, подсказывает ему – глубоко внутри – что Сеть знает гораздо больше. И она должна знать что-то о нем. Чэнлэ, не желая светиться лишний раз среди других людей и андроидов, отказывается от такси и идет к нужному адресу пешком. Он идет быстро, но его все равно обгонят, кто-то обязательно толкнет и выкрикнет что-то нецензурное вслед, Чэнлэ будет все равно. Это как муравьи, которые когда-то бегали под ногами людей, а те их не замечали, погруженные в свои большие дела. Чэнлэ видел их на старых фотографиях – не проекциях, а настоящих фотографиях из начала прошлого века, и пытался иногда представлять, каково это – жить бок о бок с миром живых тварей. Идти по авеню напрямик еще минут двадцать Чэнлэ не хочет и потому решительно сворачивает в переулки с вывесками забегаловок, которые днем выглядят совсем непривлекательно. В одном из них есть аптека, где можно купить снотворные – Чэнлэ, у которого из головы так и не выходит последний сон, не желает опустошать любезно предоставленные Ренджуном капсулы – слишком ценный товар, да и нужны они для другого. Общая картина сна, похожая скорее на одну из тех оживших фотографий, уже успела размыться, но силуэт и лицо незнакомца из сна Чэнлэ запомнил слишком хорошо. Он определенно никогда не видел этого парня, и понятия не имел, почему мозг решил выстроить именно такой портрет. Чэнлэ становится не по себе, когда он вспоминает те длинные пальцы, что тянулись к нему в будто бы приглашающем жесте, и внимательный взгляд, за которым и последовал тот странный вопрос. Заходя в небольшое белое помещение, Чэнлэ хотел лишь найти что-то, что поможет не прокручивать в голове один и тот же кадр и просто сконцентрироваться на новом заказе. Но его мысли перебиваются видом знакомой свинцовой куртки, видевшей многое, и которую всегда носили небрежно, не особо заботясь о собственной защите. – Привет, Донхек. Парень дергается от звука собственного имени, но, обернувшись, слабо улыбается и приветственно кивает. В его руках Чэнлэ видит небольшой пакет с продуктами – старый, такие обычно выбрасывают сразу после покупки, предпочитая им многоразовые из поликарбоната в модных расцветках. Это значит, что у Донхека нет денег, чтобы заказать доставку еды от роботов. Как и всегда. А еще Чэнлэ замечает в пакете лекарства. Самые дешевые успокоительные на каких-то якобы травах, которые выращивают скорее всего на старых заброшках под палящим солнцем в кобальтовой пыли. И много сильных обезболивающих, такие по рецепту обычно продают. Чэнлэ не нужно спрашивать, зачем они – даже под слоем тонального крема он замечает синяки и свежую рану на запястье. Это сегодняшнее. Чэнлэ понимает, что Донхек был на очередном «задании», если это вообще можно было так назвать, и, очевидно, что-то пошло не как надо. Когда Чэнлэ покупает себе нужные медикаменты, и они выходят на улицу, то от зоркого взора не укрывается, как Донхек старается скрыть хромоту на правую ногу. Где-то глубоко внутри Чэнлэ ощущает нечто вроде обеспокоенности. – Ренджун знает? – только и спрашивает Чэнлэ, когда они останавливаются возле одной из жилых многоэтажек, на серой стене которой синей краской виднеется граффити с надписью «Корпорация видит все». Такие часто встречаются в этих спальных кварталах. Интересно, Корпорация смотрит на них и прямо сейчас? – Не говори ему, Чэнлэ, – Донхек качает головой, хмыкая на внимательный взгляд парня. Чэнлэ продолжает смотреть на него напряженно, и Донхек закатывает глаза. – Все нормально, ладно? Они молчат еще немного, пока Донхек разминает шею и кривится слегка от боли. А затем его лицо сереет, а глаза устремляются в точку на асфальте. – Я убил его, Чэнлэ, – притихшим голосом произносит он. – Второй раз приходится, а трясло меня как в первый, – он бегло глядит на Чэнлэ, не встречая во взгляде того осуждения или хотя бы капли ужаса. Снова хмыкает, отворачивается, облизнув пересохшие губы. – Агрессивный тип какой-то попался, – Донхек качает головой, – даже не представляю, как другие могут так хладнокровно каждый раз убивать. Что ж, я хотя бы вытряхнул все с его кошельков. – А все деньги – им, как обычно, – не спрашивает, а спокойно констатирует Чэнлэ, на что Донхек лишь пожимает плечами. Он вытаскивает из пакета одну из коробок с успокоительными, забрасывая яркую таблетку в рот. Они стоят молча еще пару минут, пока Донхек щурится, глядя на пыльное солнце, а Чэнлэ немного погружается в свои мысли. Под далекие мелодии новых технологий, приносящих только упадок мира, Чэнлэ думает, каким бы был, не вырасти он сиротой. Помогал бы он семье так же, как Донхек, отдавая последнее тем, кто отказался от него? Они знакомы не первый год, и в такие мгновения Чэнлэ полагает, что у Донхека, быть может, и есть та самая душа. Ведь иначе зачем ему вся эта жизнь, работа, на которой убивает он и которая медленно убивает его самого? На одном из табло на высотке появляются кричащие лозунги от проповедников церкви Сети, обещающей, как всегда, спасение души и тела в новом мире после этой грешной жизни, и Донхек горько усмехается. – Когда-то я думал, что все эти церкви и храмы – полная чушь, отравляющая жизнь человеку. «Опиум для народа», слышал такое? – он поворачивается к Чэнлэ, получив сухой кивок. – И полюбуйся теперь: на их месте теперь кругом башни Корпорации, и вся религия теперь там, у них. И вот не знаешь, что лучше – как раньше, или как сейчас. – Сеть не подчиняется Корпорации, – возражает Чэнлэ. – Никто не способен подчинить ее целиком, даже эти пронырливые черви. Донхек разражается хриплым смехом. – Серьезно? Чэнлэ, ты вроде хакер, от тех таблеток умный весь, а все еще веришь в такие детские сказки. Вот чем ты тогда лучше моей мамаши? Чэнлэ не находится с ответом. Они расходятся на такой недосказанности, но Чэнлэ все же обещает не говорить ничего Ренджуну. Друг все равно узнает, стоит Донхеку вернуться домой, но это уже будут их проблемы. Как и всегда, впрочем. Чэнлэ вспоминает, что в день, когда он познакомился с Донхеком, тоже палило солнце, показавшись из-за снежных туч на некоторое время. Чэнлэ тогда пришел к Ренджуну с каким-то срочным рабочим вопросом, а дверь в элитном доме открыл незнакомый парнишка. Тот, прищурившись, молча впустил гостя, а сам быстро скрылся в одной из комнат. Потом еще какое-то время Чэнлэ думал, что Донхек недолюбливал его, отпуская едкие замечания не к месту, как зверек, прощупывающий чужака. Однако парень быстро сдался, и, хотя близкими друзьями они так и не стали, но Чжон каким-то образом все же оказался в курсе жизни Донхека, и, конечно же, это было не без помощи Ренджуна. Чэнлэ до сих пор помнит глаза андроида, в которых стоял странный блеск, помнит сбивчивый рассказ. Как нашел Донхека в подворотне по дороге с работы, всего в кровоподтеках и синяках, в разорванной одежде. Подобрал, не в силах пройти мимо, но не отправил в больницу, как положено, а спрятал у себя, оставил жить, ничего не прося взамен. – Это то, о чем я думаю? – спросил тогда Чэнлэ, и Ренджун видел хмурое лицо того. Ну, конечно, Чэнлэ-то тут же обо всем догадался. – Чэнлэ, он точно не знает о таком. Он из семьи, которые телевизор смотрят с утра до ночи, а там сам знаешь, что рассказывают. – Что-то мне подсказывает, что этот твой Донхек отнюдь не глуп. Однажды он все узнает, а ты к тому времени пожалеешь, что успел привязаться к нему. Ренджун тогда не ответил ничего, но его глаза, устремленные на худого парня в гостиной, сказали намного больше. Чэнлэ не сразу это понял, вначале удивившись. А позднее он наткнулся на такой же взгляд вновь, уже в свою сторону и от другого человека. Чэнлэ машет головой, отбрасывая обрывки воспоминаний и возвращаясь к настоящему, в котором он почти на автомате дошел до своего нового дома – крайне скромного обиталища в обшарпанном доме с затхлым запахом. На двери его квартиры красуется ругательство, доступно объясняющее, кем был, очевидно, прошлый арендатор этого местечка, и Чэнлэ хмыкает себе под нос. На пару недель сгодится, наверное. Он раскладывает свои немногочисленные пожитки в новом пространстве, которое запоминается лишь огромным диваном посреди комнаты, да крохотным окном под потолком, откуда видны лишь отблески вездесущих небоскребов тех, кто живет богатой, но отнюдь не счастливой жизнью. Чэнлэ ставит контроллер на стол, тот не мигает, показывая те же двенадцать циклов – это и вселяет надежду, и тут уже убивает ее. Поедая нечто резиновое со вкусом курицы с ананасами, Чэнлэ вяло пролистывает сводки новостей и замечает непрочитанные сообщения от Марка, который привычно интересуется его делами и сообщает, что никаких подозрительных сигналов больше не фиксировалось. Чэнлэ хватает сил только написать сухое «Ок, спасибо» и упасть лицом на подушку, с которой он даже не снимает защитной пленки. Открыть глаза спустя какое-то время удается с трудом, и Чэнлэ нужно немного времени, потому что нечто очень слепит, и это так раздражает с одной стороны. А с другой… Будто бы радует, потому что это что-то такое теплое и вроде очень знакомое. – Солнце так любит тебя, что показывается каждый раз, стоит тебе выйти из дома, – басистый смех разрезает пространство, и Чэнлэ удается проморгаться. Чтобы задрать голову, тут же прикрыв взгляд рукой, потому что – и правда – он видит настоящее солнце, золотисто-белое пятно на сплошном голубом полотне. Голубой цвет над ним выглядит таким чистым и приятным, будто это именно то, что он и должен видеть всегда над собой. Чэнлэ моргает еще пару раз, а отзвук голоса рядом все еще отдается в ушах. Он оборачивается, чтобы спросить, кто это и какого тут происходит, но вместо этого из его рта вдруг вырывается нечто, очень похожее на смех, и странные слова: – Неужто сама тень стала завидовать мне, а, Джисон? В груди холодеет. Это он, это снова тот парень из сна. Чэнлэ снова уснул, и это очередной бред его помутившегося сознания? Что еще за имя такое – Джисон? Названный Джисоном вновь смеется, и те же ожерелья будто бы смеются вместе с ним. Сегодня нет ни ветра, ни шума воды, а только что-то щекочущее и мягкое под ногами. Чэнлэ опускает взгляд, видя траву и белоснежную россыпь чего-то мелкого и необычного – какие-то цветки, догадывается парень. По ступням кто-то пробегает, и Чэнлэ готов поклясться, что это настоящие муравьи. Его ноги босы, на нем – странная плотная ткань, расшитая зелеными узорами. Этот Джисон неподвижно стоит напротив, в нескольких шагах от него, а мелькнувшая белозубая улыбка сменяется серьезным выражением лица – Чэнлэ такое уже видел – но лишь на мгновение. Чэнлэ вдруг кружится на месте, но не по своей воле – словно кто-то еще, другой он управляет им сейчас. Это не напоминает предыдущий раз – сейчас он, из реального мира, скорее наблюдает за собой и этим странным парнем со стороны. – Завтра будет хорошая охота, вам будет потворствовать удача, – Чэнлэ снова слышит свой голос и чувствует, как на его же лице появляется игривая улыбка. Чэнлэ из реальной жизни так никогда не улыбался. – Ты особенный, Чэнлэ, – произносит Джисон, сделав шаг к нему и взглянув куда-то вдаль. Сейчас становится понятным, насколько он выше Чэнлэ, и черты его лица выглядят так, будто бы он вышел из какой-то старой-старой сказки. В которой неведомые чудища в чащах поджидают, в каждой травинке сила своя скрыта, а луна да звезда полярная всех книг лучше – да только тайнами так просто делиться не желают. – Хочу, чтобы ты всегда помнил об этом. – Разве я могу это забыть? – звучит удивленный вопрос, и Джисон, тихо хмыкнув, тянет к нему ладонь. Рука Чэнлэ будто бы сама идет в ответ, и Чэнлэ вдруг ощущает нечто странное. Будто чего-то не хватает. Он смотрит на свое запястье, и Джисон перехватывает его взгляд – кажется, он тоже это заметил. Чэнлэ не успевает услышать то, что тот парень хотел сказать ему еще: все вокруг вдруг темнеет, солнце резко пропадает, а ноги словно кто-то резким взмахом подкашивает. Чэнлэ вскрикивает хрипло, упираясь ладонью в подушку. Пластик липнет к вспотевшей ладони, и он отдергивает руку, озираясь по сторонам. Закрывает глаза, прислушиваясь к привычному гулу мегаполиса, и снова оглядывается. Возле дивана валяется недоеденная резиновая курица, а на краю стола покоится коробка контроллера, которая… Которая заставляет Чэнлэ распахнуть глаза и почти подлететь к ней. Руки начинают мелко дрожать, когда он дотрагивается до экрана, а затем он почти падает на пол, зарываясь рукой в волосы. – Одиннадцать.