Сахарное сияние лотоса и Жасмин

      Когда Вэй Усянь заявляет, что им нужно поговорить, Цзян Чэн напрягается: прошлый такой «разговор» вылился в спонтанный тур по Европе в разгар учебного года, поэтому да, Цзян Чэн (не)много обеспокоен.       Когда Вэй Усянь берёт его за руки, усаживает на диван и начинает издалека, Цзян Чэн понимает: бежать уже слишком поздно. Цзян Чэн с тоской думает о заранее пропавших выходных (остановить Вэй Усяня? проще, разбежавшись, прыгнуть со скалы и вернуться живым) и мысленно прощается с пивом, оставленным в холодильнике (остановить Вэй Усяня на пути к выпивке и еде? проще научиться призывать мертвецов и управлять ими при помощи какой-нибудь дудки).       Тем временем Вэй Усянь хмурится, щёлкает пальцами прямо перед лицом и возмущается:       — Ты что, совсем не слушал?!       — Не-а, — Цзян Чэн расплывается в идиотской улыбке: бесить Вэй Усяня ему нравилось так же, как Усяню превращать его жизнь в хаос.       — А-Чэн! — он бьёт по плечу, и Цзян Чэн морщится: вообще-то, это он тут должен драться. Цзян Чэн нацепляет на лицо своё самое хмурое выражение (честно подсмотренное когда-то у матушки) и бурчит с тяжёлым вздохом:       — Я уже кучу лет А-Чэн. И что с того? Между прочим, сегодня мой законный выходной, и я…       — Вот! — поднимает вверх указательный палец Усянь. — Именно! А-Чэн, ты совсем молодой, а уже такой зануда, а всё потому, что нет никого, кто смог согреть бы твоё чёрствое обледеневшее сердечко…       — Стоп-стоп-стоп, — Цзян Чэн косится на него с подозрением, — ты что, уже успел набухаться? Без меня?!       — Как некрасиво, А-Чэн! — дует губы Усянь. — Я, между прочим, забочусь о твоём личном счастье и… — Цзян Чэн вновь прерывает:       — Моё личное счастье стоит в холодильнике, а то, на что ты пытаешься тут очень тонко намекнуть, грозит лишь неприятностями мне на пятую точку, с чем я абсолютно не согласен!       — Не, ну, подставлять пятую точку или не подставлять сугубо твоё личное решение, — тихо замечает Усянь, а Цзян Чэна аж подкидывает на месте:       — Ты?! Меня?! ВЭЙ УСЯНЬ! Ты…       — Заметь, про пятую точку не я сказал. Но я не осуждаю, — и улыбается. Ми-и-ило так улыбается, а Цзян Чэн очень-очень жалеет, что нельзя просто вмазать: на завтрашний вечер запланирован семейный ужин, и фингал под глазом Усяня расстроит а-цзэ. С другой стороны, фингал только у Усяня порадует матушку… — Короче, А-Чэн. Тебе срочно нужны отношения!       Вэй Усянь продолжает болтать, и с каждым словом мысль о фингале кажется всё привлекательнее. Цзян Чэн полыхает праведным гневом: даже матушка не пыталась найти ему кого-нибудь для отношений! Даже матушка! А этот, этот!       — Вэй. Усянь, — любая змея бы позавидовала его шипению, — какой, прости меня, радости ты решил попробовать себя в роли свахи? Это всё влияние твоего Лань Ванцзи, я уверен!       — Не трогай Лань Чжаня! — тут же восклицает Усянь. И скрещивает руки на груди: — Я хотел предложить тебе познакомиться с одной хорошей девушкой, но ты только что упустил такой шанс. Мужик тебе нужен, А-Чэн. А лучше два! Ни одна девушка не вытерпит такого… — Цзян Чэн таки бьёт его. Правда, под дых, а не по лицу.       Наступают блаженные секунды тишины, пока братец пытается отдышаться, за которые Цзян Чэн успевает впрыгнуть в кроссовки и сбежать на улицу.       Сводить! Его!       Цзян Чэн со злостью пинает какой-то камушек, но не слышит стука об асфальт и хмурится: не мог же он настолько сильно пнуть… Он опускает голову, пытаясь найти что-нибудь ещё, но уходит в мысли.       Настолько, что возвращается в этот бренный мир только от возмущённого тявканья.       Он распахивает глаза: очаровательная кроха — совсем щенок — пытается забрать палочку, на которую он, видимо, наступил, а когда у неё это снова не получается, разражается громким недовольным тявканьем.       Цзян Чэн смеётся и убирает ногу.       Щенок подхватывает вожделенную палочку и убегает к хозяину хвастаться своей добычей. Цзян Чэн улыбается, следя за ним.       И застывает, увидев его хозяина.       Чёрт. Чёрт-чёрт-чёрт.       Он отступает на шаг, надеясь остаться незамеченным, но поздно — тот машет ему рукой, и Цзян Чэн неловко повторяет его жест.       Чёрт. Лишь бы не…       Боги, если они и существуют, то явно немилосердны к нему, потому что тот человек улыбается, и Цзян Чэн залипает. По-глупому и сразу же, окончательно лишаясь возможности сбежать. А он подходит, продолжая улыбаться.       — Здравствуй, — Гуанъяо выглядит действительно радостным, а Цзян Чэну хочется положить руку себе на грудь — кажется, собственное сердце вот-вот вырвется наружу.       Цзинь Гуанъяо — сводный брат жениха, точнее, уже мужа а-цзэ, — был его маленькой влюблённостью, о которой он предпочитал не распространяться и всячески скрывал. Потому что стоит рассказать — от насмешек и подъёбок Вэй Усяня он не избавится до конца жизни точно. Цзинь Гуанъяо выглядел как его мечта, часто одаривал улыбками всяких неподходящих (по мнению Цзян Чэна) людей, был очень приветливым и невероятно умным собеседником, а ещё встречался со старшим братом Лань Ванцзи (эти Лани забрали себе самое лучшее!), и, по слухам, они планировали вот-вот обручиться.       В общем, да, Цзян Чэн немножечко безнадёжно влюблён в Цзинь Гуанъяо уже какое-то время, и мысли о том, чтобы найти кого-нибудь, приводят его в ярость: он уже пробовал, НЕ помогло, а только лишь усугубило ситуацию.       — Эй, — Гуанъяо притрагивается к его руке, а он вздрагивает, выплывая из мыслей, — всё хорошо? — взволнованно смотрит, на что Цзян Чэн только качает головой:       — Здравствуй. Всё хорошо, извини, задумался, — он смущённо улыбается и кивает в сторону щенка: — Твой?       Гуанъяо расплывается в улыбке и подзывает к себе:       — Да, буквально недавно взяли, — он гладит щенка, а Цзян Чэн чувствует какое-то глупое умиление: он готов вот-вот разорваться от всех чувств, что испытывает, наблюдая за этими двумя.       — Можно поглажу? — щёки начинают гореть, и он надеется, что не раскраснелся, как какой-то придурок, а когда Гуанъяо согласно кивает, давит в себе восторженный писк, опускаясь на корточки и протягивая руку к щенку, давая обнюхать. — Как зовут?       — Жасмин, — Гуанъяо хмыкает, а Цзян Чэн замирает, ибо это слишком… — Цзинь Лин предложил, и мы решили, что это хороший вариант, — пожимает плечами, и Цзян Чэн просто кивает, пока не осознаёт:       — Погоди, Цзинь Лину недавно только год исполнился! Как он мог назвать? — поднимается, внимательно смотря на Гуанъяо, на что тот загадочно улыбается. Кажется, он хочет добавить что-то ещё, но вдруг замечает кого-то, кто заставляет его буквально расцвести одним своим присутствием. Цзян Чэн оглядывается и замечает смутно знакомого человека, но понять не может, пока тот не подходит совсем близко и чуть склоняется к Гуанъяо, чтобы получить свой (привычный) поцелуй в щёку:       — Здравствуй, дорогой, — глаза Гуанъяо сияют, на что господин Лань улыбается как-то мягко и тепло, так, что Цзян Чэн даже ревновать-то толком не может. Он кивает в знак приветствия:       — Здравствуйте, господин Лань. Рад встрече, — отступает на шаг, оставляя этим двоим больше личного пространства. Жасмин гавкает радостно и пытается запрыгнуть на господина Ланя, однако тот лишь тихо смеётся. Гуанъяо смотрит на него так, что Цзян Чэну неловко: ему кажется, что он ворвался в какой-то слишком интимный момент, крадя чужое внимание.       — Дорогой, это молодой господин Цзян, Цзян Ваньинь, младший брат моей драгоценной невестки и…       — И зазнобы моего Ванцзи,— продолжает господин Лань, и Цзян Чэн застывает. Вина ли в том голоса или, может, взгляда тёмных глаз — но он заворожен. — Лань Сичэнь, рад знакомству, — и не будь Цзян Чэн влюблён в Гуанъяо, он бы точно словил краш на Лань Сичэня. Если не уже. В этот же миг. Лань Сичэня буквально окружает аура спокойствия, какого-то непонятного расположения, что хочется добровольно раствориться в ней. Рядом с ними становится так уютно, что он делает ещё несколько шагов назад, испугавшись своих странных ощущений.       — А-Чэн! — раздаётся вдруг, и Цзян Чэн мгновенно оборачивается:       — Стоять! Вэй Усянь, стой, кому говорю! — Вэй Усянь всё-таки замирает, а Лань Сичэнь хмурится и хочет спросить, не слишком ли он суров, но Цзян Чэн только улыбается слегка виновато, извинившись, и подбегает к брату.       — Там собака, дурень, — он отвешивает лёгкий подзатыльник, — отпаивать успокоительным я тебя снова не собираюсь, — скрещивает руки на груди, а Вэй Усянь оглядывается с лёгкой паникой:       — Где-где-где? А-Чэн, пойдём отсюда, пожалуйста, пойдём поскорее, — начинает тараторить, отчего Цзян Чэну приходится взять брата за плечи и развернуть спиной к Цзинь Гуанъяо и Лань Сичэню, чтобы, не дай-то силы всевышние, не заметил несколько килограммов самого страшного зверя в этой вселенной. Гуанъяо машет им рукой, и Цзян Чэн неловко повторяет его жест, запоминая время и место.       Чтобы прийти туда через несколько дней, наполненных тяжёлыми измышлениями и вздохами о направлении, в котором стремительно катится его жизнь. Честно, он бы хотел не думать. Но не может — мысли преследуют его похлеще Усяня, когда тому что-то нужно.       Чтобы влюбиться в Цзинь Гуанъяо, ему потребовалось несколько разговоров и личных встреч. Чтобы влю словить небольшой краш на Лань Сичэня, ему потребовалась одна двухминутная встреча и несколько фраз. И если свою пансексуальность он принял раньше, чем до Усяня допёрла всем очевидная его влюблённость в Ванцзи, то здесь он до последнего не подозревал, что может влюбиться в двоих. Влю-бить-ся! (И уж самому-то себе не соврёшь даже.) Ч-ч-чёрт.       Поэтому он, как истинный придурок, через три дня с той судьбоносной встречи вновь идёт в парк в наивной надежде встретить кого-нибудь. Кого-нибудь определённого.       Он издаёт тяжёлый вздох.       И убеждается, что он не только придурок, но ещё и придурок невезучий: он гуляет здесь уже больше трёх часов, а так никого и не встретил, лишь других собачников (и только возможность пообщаться с ними, а то и погладить их питомцев чуть-чуть скрашивает его настроение). Он собирается уже уходить, как вдруг видит презабавное зрелище.       Сначала перед ним проносится огромный пёс, судя по всему, вырвавшийся из рук хозяина, а затем и сам хозяин, чьи длиннющие волосы неприятно хлестанули по лицу.       — Хотпот! Хотпот, зараза ты такая, стой, кому говорю! — кричит тот, а Цзян Чэн не может сдержать смех: ему казалось, что это он мастер странных кличек, но, оказывается, есть и страннее. — А-Сюй! А-Сюй, останови это чудовище! — жалобно стонет он, и Цзян Чэн замечает ещё одного мужчину, что стоит под деревом, попивая пиво, и на возглас нерадивого хозяина лишь закатывает глаза. Съедаемый любопытством, он подходит чуть ближе.       Пёс (Хотпот — напоминает самому себе зачем-то) тем временем умудряется навернуть полный круг по поляне и напрыгнуть на незадачливого хозяина со спины, тут же сваливая его на траву, и Цзян Чэн мысленно хоронит чужие прекрасные белые джинсы и столь же ослепительно белую футболку. Мужчина — А-Сюй — громко хохочет, кажется, совершенно не собираясь как-то помогать, но через какое-то время всё-таки неспешно приближается, хватая поводок и сразу наматывая его на ладонь.       — А-Сюй, — хозяин тут же переворачивается на спину, удобно полулежа, и смешно дуется, — помоги мне, — требовательно протягивает ладонь, однако А-Сюй качает головой, смеясь, и делает пару шагов назад. — А-Сю-ю-юй, — обиженно тянет он, но поднимается самостоятельно. Чтобы тут же повиснуть на А-Сюе, совершенно бесстыдно обнимая со спины, и, кажется, даже умудряется поцеловать куда-то в шею.       — Лао Вэнь, — тот пытается выглядеть суровым, — что за бесстыдство? — и всё-таки улыбается, совершенно «не замечая» чужих наглых рук, облапивших чуть ли не всё, до чего смогли дотянуться.       Цзян Чэн улыбается, наблюдая ещё какое-то время за этой парочкой (шумным Лао Вэнем и чересчур спокойным А-Сюем), а после, с поднявшимся настроением, идёт домой, по пути решая заглянуть в супермаркет.       Где сталкивается с Лань Сичэнем и не знает, то ли плакать, то ли смеяться от подобных вывертов судьбы.       Он понимает, что выглядит невероятно смешным рядом с ним: всклокоченный (последние несколько метров до супермаркета пришлось преодолевать бегом из-за внезапно разразившегося ливня), мокрый (рубашку он отжимал прямо перед входом, хорошо хоть футболка была просто влажной, в кедах же противно хлюпает), вместо нормального пучка что-то непонятное — и это не считая того, что наверняка на одежду налипли травинки и прочая дрянь. В общем, самый лучший вид, чтобы произвести впечатление на человека, который понравился до позорной дрожи в коленках и отвратительных пятен румянца на скулах. Судьба его любит, это да.       И он искренне надеется, что удастся затеряться среди полок с продуктами, но — судьба же его любит, ага — Лань Сичэнь оказывается вдруг рядом и первым замечает его. Он осторожно дотрагивается до плеча, привлекая к себе внимание, и тепло улыбается:       — Молодой господин Цзян, рад встрече, — отчего Цзян Чэн слегка морщится — он бы предпочёл быть слегка чуточку больше готовым к этой самой встрече.       — Я тоже, господин Лань, я тоже, — и надеется, что хотя бы не краснеет, ибо это всё так неловко-неловко-неловко, почему нельзя провалиться под землю вотпрямщас, пожалуйста, он так многого просит?       — Вы далеко живёте? — неожиданно спрашивает Сичэнь и, видимо, заметив его непонимающий взгляд, спешит пояснить: — На улице ливень, Вы и так уже промокли, можете простудиться. Если дождь так и не прекратится, то, может, лучше переждать у нас? Мы живём в соседнем доме, и у меня с собой зонт, — и снова улыбается. Цзян Чэну его улыбка кажется слегка смущённой, но, скорее всего, только кажется: просто Лань Сичэнь слишком добр, не стоит надеяться — слышишь ты, глупое сердце — на что-то, кроме обычной вежливости.       — Не стоит, — Цзян Чэн качает головой, но улыбку сдержать не может: чужая забота греет душу. — Думаю, дождь скоро закончится, да и не хочу тревожить Вас зря, — хмыкает и преувеличенно внимательно рассматривает полку с лапшой быстрого приготовления: готовить что ему, что Усяню откровенно лень, поэтому они в последнее время перебиваются лапшой и — благослови небеса за создание — едой навынос. Он кидает сразу несколько упаковок с лапшой поострее (мысль о внеземном происхождении желудка Усяня заставляет тихо усмехнуться), а вот себе выбирает тщательнее: не то чтобы он был привередой, но можно повыбирать хоть в этом?       Всё это время Лань Сичэнь находится не рядом, но неподалёку, и у Цзян Чэна создаётся ощущение, что тот тоже тянет время. «Глупости какие-то думаешь», — одёргивает сам себя и, стоит Сичэню отвлечься на телефонный звонок, быстро проходит вдоль нужных полок, добирая продукты, и выходит на кассу, чтобы буквально через несколько минут оказаться на улице. Снова под дождём. И да, он сбегает. Как и подобает взрослому самостоятельному человеку, ага.       Он и не подозревает, что Сичэню приходится приложить огромное количество усилий, чтобы не последовать за ним. «Упрямец», — бормочет он себе под нос и едва заметно улыбается: будет, что рассказать А-Яо.       Когда Цзян Чэн, немного посомневавшись, всё-таки откровенничает с Вэй Усянем, тот ржёт минут пять, продолжая повторять, что он попал. «Как будто я сам не знаю», — думает Цзян Чэн, мрачнея. Отсмеявшись, Усянь вдруг смотрит на него чересчур серьёзно, словно что-то пытается то ли понять, то ли прикинуть, и Цзян Чэн не выдерживает:       — Ну что?       — Да вот думаю… ты ведь явно снизу будешь… — и ойкает, ибо Цзян Чэн без сожалений кидается в него какой-то статуэткой.       — Пошёл к чёрту! — скрещивает руки на груди, отворачиваясь. — И зачем я вообще с тобой заговорил, тоже мне, брат называется…       — Я точно отмечу этот день в календаре! День, когда А-Чэн назвал меня братом! — взвывает дурным голосом Усянь, а Цзян Чэн жалеет, что статуэтка была только одна. Но ничего. Он кидается подушкой и, поняв, что это слишком слабо, примеряется к книжке: может, хоть от удара корешком в пустой голове Усяня что-то появится. Или нет. Он с сомнением взвешивает книгу в руках и всё-таки откладывает её — слишком велик шанс отбить те крохи, которые и так с трудом крепятся в мозгах Вэй Усяня. Да и жалко. (Книгу, конечно же, ибо это величайшее для неё оскорбление.) Цзян Чэн делает пару глубоких вдохов, чтобы успокоиться и не избить этого засранца, а Усянь вдруг подсаживается рядом и притягивает к себе за плечи, вкрадчиво спрашивая: — А всё-таки я был прав? С мужиком?       — Вэй Усянь! — Цзян Чэн сбрасывает чужие руки и хмурится. — Это был первый и последний раз, когда я пытался с тобой поговорить о чём-то. Всё. Заткнись и не беси меня, — и отодвигается. Демонстративно. Ибо достал, в самом-то деле! У Цзян Чэна на душе муторно, и он постоянно чувствует себя придурком, особенно вспоминая, как повёл себя при встрече со старшим Ланем, а Вэй Усянь только всё усугубляет.       Ему хочется уйти в грустно-злые мысли, но всё тот же Вэй Усянь не даёт: обнимает и кладёт подбородок ему на плечо, дует в шею — делает всё, чтобы он его не мог игнорировать.       — Что ещё? — бурчит Цзян Чэн, готовясь к очередной гадости, но братец удивляет. Он качает головой, треплет по волосам и интересуется:       — Надеюсь, у тебя есть план, который не заключается в игнорировании и побеге от своих чувств? — И Цзян Чэну немного обидно, что он настолько предсказуемый, ведь именно этим он и хотел заняться. — А-Чэн, так нельзя!       — Знаток людских сердец, ага, — бормочет, скрещивая руки на груди, — а что ты предлагаешь? Подойти и сказать: мне кажется, я в вас тут влюбился, примите меня и мои чувства? Так, что ли? — Усянь хихикает, видимо, представив это.       — Не настолько прямолинейно, но уже лучше, — пытается приободрить улыбкой, а Цзян Чэн лишь громко вздыхает. Ему кажется, что всё бесполезно. — Может, вы хотя бы видеться почаще начнёте? Тем более, явно сойдётесь на почве любви к этим лающим чудовищам, по ошибке когда-то приручённым человечеством.       — Сам ты чудовище, — хмыкает Цзян Чэн, — но как? Мотаться по тому парку часами? Невозможно, а так договариваться… странно, мне кажется.       — Нужно подумать. Мы придумаем! — уверенно заявляет Вэй Усянь, и Цзян Чэну ничего не остаётся, как поверить ему.       Удивительно, но, видимо, срабатывает удача Вэй Усяня, потому что шанс предоставляется сам собой: а-цзэ с мужем хотят отдохнуть только вдвоём, родители заняты, родители муженька тем более, с Вэй Усянем детей оставлять нельзя, поэтому посидеть с Цзинь Лином соглашается Цзян Чэн и — внезапно — Цзинь Гуанъяо. И впервые за всё время Цзян Чэн переживает не из-за встречи с ним, а из-за того, что боится облажаться с ребёнком.       Цзинь Лин совсем ещё кроха, но он улыбается, завидев дядек, и тянет ручки к Цзян Чэну. Тот осторожно берёт его на руки, гладя по волосам, не замечая, как на них смотрит Гуанъяо.       — Здравствуй, А-Лин, — Цзян Чэн улыбается, чувствуя, как тот обнимает его своими крохотными ручками, и, так и держа племянника, вылезает из кед, отпинывая их куда-то в сторону обувной полки.       — Замучаешься его таскать, А-Чэн, — Яньли тепло смотрит на брата с сыном, а потом переводит взгляд на Гуанъяо: — Присмотри за ними, пожалуйста, — Гуанъяо задыхается от любви в улыбке Яньли, которую та дарит ему, — потому что, кажется, А-Чэн уже позабыл обо всём, — кивает в сторону воркующего с малышом Цзян Чэна, — я написала время, в которое обязательно нужно поесть, а также тихий час. Ну, и всякое по мелочи, — передаёт ему сложенный вчетверо листок, и Гуанъяо кивает.       — Не волнуйтесь, всё будет хорошо, — он осторожно сжимает кончики её пальцев.       — Не сомневаюсь, — она машет рукой и, крикнув: — А-Чэн, пока! — уходит. Цзинь Гуанъяо закрывает за ней дверь и осознаёт: ему предстоит провести несколько часов практически наедине с Цзян Чэном. Ох.       Он нацепляет улыбку, надеясь скрыть своё волнение вперемешку с предвкушением, и идёт в зал, откуда доносятся звуки какого-то музыкального канала и лепет ребёнка.       Когда наступает время тихого часа, и они наконец-то укладывают Цзинь Лина спать, готовы валиться с ног: энергичный Цзинь Лин вымотал их так, что даже шевелиться не хочется.       — Как а-цзэ справляется? — Цзян Чэн устало запрокидывает голову назад. — Учитывая, что она часто с ним одна в течение всего дня. Кошмар. У меня точно никогда не будет детей, — он мотает головой.       — Думаю, госпожа привыкла, — Гуанъяо пожимает плечами, — ну, у неё не то чтобы есть какой-то ещё вариант, — он хмыкает.       — Она могла нанять няню, но не стала, — Цзян Чэн улыбается уголками губ, — моя героиня, — прикладывает руку к сердцу, отчего Гуанъяо смеётся и думает, что, кажется, влюбиться сильнее уже нельзя.       Цзян Чэн наблюдает за таким красивым и искренним Гуанъяо и думает, что, кажется, сильнее влюбиться невозможно.       Цзинь Лин что-то бормочет во сне, и они, тут же затихнув, неслышно перемещаются на кухню: не хватало ещё разбудить племянника. Переглянувшись, они вновь тихо смеются — настолько испуганными и настороженными выглядят.       — Чай, кофе? — Цзян Чэн, не испытывая ни малейшего стеснения, шарится по шкафчикам в поиске вышеозначенных напитков и чего-нибудь на пожевать: он припоминает, что а-цзэ обычно откладывает «всё для гостей» в одно место, остаётся это место только найти…       — Чай. Зелёный, — Гуанъяо улыбается его попыткам что-то найти и сам подходит к одному из шкафчиков — Яньли перед уходом довольно подробно объяснила, где что находится, видимо, совсем не надеясь на память брата. — Здесь, — Гуанъяо встаёт на цыпочки, дотягиваясь до нужной полки и мысленно удивляясь: неужто Яньли удобно, она ведь даже ниже его?..       — Ой, — Цзян Чэн достаёт, помимо чая, ещё какое-то печенье и, расставив всё, осторожно берёт Гуанъяо за плечи и усаживает на табурет, попутно офигевая с собственной храбрости (Гуанъяо тоже офигевает, но больше от неожиданности). — Сиди, ты и так много сделал, отдыхай, — неловко трёт шею и разворачивается к чайнику, надеясь, что сумел не покраснеть (и вообще его уже достало собственное смущение рядом с ним, но как будто он это как-то контролирует, ага-да, десять раз).       Злосчастный чай таки заваривается, и они пьют его в тишине, нарушаемой порой лишь шуршанием упаковки с печеньем. Цзян Чэн прикрывает глаза, чувствуя, как расслабляется впервые за долгое время, а Гуанъяо наблюдает за ним, рассматривает такого вот незнакомого ему Цзян Чэна — домашнего и какого-то уютного — и готовится к разговору с гэгэ, потому что игнорировать чувства, что он чувствует, уже не получается. Скрывать это от Сичэня будет неправильно, ибо, кажется, из маленькой увлечённости, на которую можно не обращать внимания, это перерастает во что-то серьёзное. Гэгэ поймёт. Или, по крайней мере, не осудит: в словаре Сичэня нет слова «осуждать». И уже вместе они будут решать, что с этим делать. Пока всё не стало тем, что нельзя остановить.       А сейчас он смотрит, желая растянуть время — и спешно отводит взгляд, стоит Цзян Чэну пошевелиться, разлепляя глаза: кажется, он слегка задремал, что очень странно. Мотает головой, убирая выпавшие из пучка пряди за ухо, и вновь утыкается в чашку. Тишина отчего-то из уютной становится давящей.       Цзян Чэн вдруг поднимает голову и прищуривается:       — Ты так и не рассказал, как Цзинь Лин смог выбрать имя для Жасмин, — скрещивает руки на груди, ожидая рассказа, отчего Цзинь Гуанъяо смеётся и кивает:       — Не поверишь, но это правда. Хоть и очень случайно получилось, — Гуанъяо рассказывает, пытаясь вспомнить все подробности, а Цзян Чэн слушает внимательно — ему всегда нравилось, как Гуанъяо умеет увлечь беседой так, что забываешь обо всём.       Стоит Гуанъяо закончить, как просыпается Цзинь Лин, и до самого вечера они полностью посвящают себя ему.       Когда возвращаются Яньли с Цзысюанем, всё, что хочется Гуанъяо и Цзян Чэну — отдохнуть. Пару-тройку часов как минимум. Чтобы не трогал никто.       Гуанъяо такое, может, и позволительно, а вот у Цзян Чэна дома снова наверняка тусуется Усянь, который попытается вытащить всю душу из него, и Цзян Чэну хочется прямо-таки напроситься в гости к кому угодно. И Гуанъяо, словно что-то почувствовав, вдруг предлагает вместе выгулять Жасмин.       Цзян Чэн даже и не думает отказаться: это всё слишком хорошо, чтобы испытывать Судьбу, что дарует ему шансы один за другим (а дурацкие бабочки, трепещущие своими дурацкими крылышками где-то в грудной клетке, пытаются прорваться наружу, чтобы известить всех и каждого о его счастье).       Цзинь Гуанъяо не понимает, что на него нашло, но, впрочем, радуется своей же спонтанности.       К удивлению Цзян Чэна, они живут не так уж и далеко от а-цзэ. Цзян Чэн ждёт на улице, не рискуя заходить, пока Гуанъяо забегает домой, чтобы вывести малышку Жасмин побыстрее, но как раз в этот момент звонит гэгэ, предупреждая, что вернётся пораньше. Гуанъяо не может сдержать счастливой улыбки и не забывает рассказать: всё с А-Лином прошло хорошо, сейчас он вместе с Цзян Чэном идёт гулять с Жасмин, поэтому пусть гэгэ подходит в парк, потому что скорее всего они будут там. Сичэнь тихо смеётся, отвечая, что так и сделает.       Цзян Чэн, завидев Жасмин, улыбается так широко, что Гуанъяо совсем чуточку зависает. Цзян Чэн громко здоровается с щенком, треплет её по шерсти, позволяет облизать руки — и выглядит таким счастливым, что Гуанъяо совсем не испытывает угрызений совести, исподтишка фотографируя его. После переключает на видео и тихо подходит к ним, надеясь оставаться незамеченным как можно больше — нежничающий Цзян Чэн зрелище слишком редкое, чтобы добровольно прерывать его.       Цзян Чэн опоминается лишь минут через пять, когда в галерее Гуанъяо оказывается под пару десятков фотографий и три видео, и смущённо трёт шею, извиняясь. Гуанъяо качает головой:       — Пойдём? В парк, тут неподалёку, — ему так и хочется добавить, что «в тот самый, где мы тогда встретились», но, кажется, это будет чересчур очевидно, поэтому он прикусывает язык. Цзян Чэн кивает и просит поводок.       Отдаёт ли ему Гуанъяо? Конечно.       Двумя руками снимать проще.       Сичэнь замечает их ещё издалека и сбавляет шаг, решив понаблюдать. Жасмин носится между Цзян Ваньинем и А-Яо, попеременно запутывая в поводке то одного, то другого. Ваньинь смеётся, что-то эмоционально рассказывая А-Яо, а тот в ответ лишь улыбается.       Они так гармонично смотрятся вместе, что Сичэню начинает казаться, что не он один попал под чары харизму младшего из семьи Цзян. Интересно… Стоит поговорить с А-Яо дома.       А пока он подходит к А-Яо со спины, обнимая того за талию. А-Яо сначала пытается выбраться, а после, осознав, разворачивается в его руках и привстаёт на цыпочки, чтобы поцеловать в щёку.       — Привет, — Сичэнь улыбается и целует его в кончик носа, краем глаза наблюдая за Цзян Ваньинем, который отчего-то едва различимо краснеет и, встретившись с ним взглядом, отворачивается. Сичэнь, пока он не смотрит, коротко целует А-Яо: соскучился до ужаса, хотя обычно удаётся сдерживаться.       — Гэгэ, — Гуанъяо задыхается от нежности и прикрывает глаза, пережидая, пока эмоции поутихнут — хоть они вместе уже столько лет, он всё равно каждый раз теряется от подобных проявлений эмоций.       — А-Яо, — Сичэнь гладит его по щеке, — всё в порядке? — тот кивает, и он с усилием расцепляет руки, отпуская. — Отлично, — он вновь улыбается и подходит к Цзян Ваньиню.       — Господин Лань, — Цзян Чэну всё ещё неловко от увиденного, хотя ничего такого особо выходящего за рамки и не было: Усянь порой вёл себя с Ванцзи куда как раскованнее, и присутствие брата его не останавливало вот примерно никогда. Но тут… щёки, по ощущениям, полыхают, и даже знание о том, что румянец если и есть, то едва заметный, не успокаивает: он продолжает смущаться словно какой-то школьник.       — Господин Цзян, — Сичэнь кивает с вежливой улыбкой: хочется назвать его «А-Инь», но он держит себя в руках, возможно, немного из последних сил. — Рад встрече.       — Я тоже, — Цзян Чэн улыбается смущённо и спохватывается: — Тогда пойду, не буду вам мешать…       — Подожди, — Гуанъяо успевает схватить его за рукав толстовки прежде, чем тот сбегает, — ты так и не сказал свой номер телефона. Продиктуй, я запомню. — И не отпускает, пока Цзян Чэн не называет заветный номер. (Сичэнь, пусть и знает об уникальной памяти А-Яо, записывает себе. На всякий случай. Ага.)       Цзян Чэн уходит быстро, а Сичэнь с Гуанъяо переглядываются: кажется, им есть, что обговорить.       Они приходят домой, и, пока Гуанъяо моет лапы Жасмин, Сичэнь разогревает ужин, привычно расставляя всё необходимое. Ужинают в тишине — как и всегда, никаких разговоров во время пищи, но нервничают оба. Стоит сложить посуду в раковину, как А-Яо вдруг тихо ругается и притягивает к себе Сичэня, крепко обнимая:       — Нет, я так больше не могу, — он делает глубокий вздох и поднимает голову, — гэгэ, мне нравится Цзян Чэн. И это не просто мимолётное «нравится», гэгэ. Мне кажется, я влюбляюсь в него, и… я люблю тебя, люблю, и это чувство никуда не уходит, становится только сильнее, но при этом влюбляюсь в него и с каждой встречей всё только хуже, — Яо замолкает, потому что Сичэнь гладит его по щеке и едва заметно улыбается:       — Не скажу, что могу понять целиком и полностью, но, А-Яо, — Сичэнь перетаскивает его себе на колени, — я никогда не думал, что мне кто-то может понравиться с первого взгляда и настолько сильно. Я как раз хотел поговорить об этом и… — Яо вдруг целует порывисто, прижимается всем телом, и Сичэнь отвечает, гладит по спине, чувствуя, как уходит напряжение, висевшее над ними, как расслабляется в его руках Яо, как на душе становится спокойно.       Пока они есть друг у друга — они справятся со всем остальным.       Всё закручивается как-то само собой, но очень стремительно: через несколько дней Гуанъяо вновь предлагает вместе выгулять Жасмин (естественно, Цзян Чэн не будет отказываться), а под конец прогулки уже как-то привычно подключается Сичэнь — и если первые разы можно списать на совпадение, то дальше только больше. Они выгуливают Жасмин, но втроём, а после выбираются в центр города. Посещают магазины в поисках формального подарка отцу Гуанъяо (Цзян Чэн очень сдерживается, чтобы не предложить ему накупить презервативов да побольше — несмотря на свой почтенный возраст, господин Цзинь, не к ночи будет помянут, до сих пор славился своими похождениями и «последствиями», ответственность за которые постоянно пытался перевесить на кого-нибудь из своих самых нелюбимых сыновей), после заходят в любимое кафе Сичэня (и Цзян Чэн влюбляется в это местечко тоже: уютное, недорогое и с вкусной едой), вновь гуляют и говорят-говорят-говорят. Цзян Чэн никогда не был болтуном, но рядом с Гуанъяо и Сичэнем язык развязывается будто сам собой.       И тогда Цзян Чэну казалось, что это разовая акция. Но нет. За одной прогулкой следует вторая, за ней третья, четвёртая… после седьмой он сбивается и перестаёт считать: наконец-то позволяет себе поверить, что это не случайность. Он узнаёт больше любимых мест Сичэня и Гуанъяо и знакомит со своими, а в один день смелеет и вытаскивает их в кинотеатр на какой-то то ли боевик, то ли очередную фантастику — честно говоря, он фильм совсем не запомнил, большую часть времени наблюдая за севшим рядом с ним Сичэнем (он чувствует себя (не)множечко одержимым, но не может ничего с собой сделать).       Заканчивают они поздно: после сеанса ещё какое-то время бродят по ТЦ, перед уходом заглядывая на фудкорт за чем-нибудь вкусным и вредным, что можно съесть на улице. И гуляют-гуляют-гуляют, пока ноги не начинают подгибаться от усталости, а Цзян Чэн не вспоминает, что ему, вообще-то, завтра на работу. Он собирается вызвать такси, но Сичэнь вдруг хмурится:       — И зачем? Ждать долго, сейчас ещё и дорого будет. Давай подвезём, — и смотрит так, что Цзян Чэну и отказываться не хочется, но он качает головой:       — Зачем лишний крюк делать? Не надо, всё нормально, я… — договорить не даёт Гуанъяо:       — Пойдём-пойдём, мы тебя подвезём, нет, не крюк, да, нормально, нет, не напрягаешь, мы бы не предлагали подвезти, будь нам неудобно, нет, всё в порядке, ещё что-то осталось? — И Цзян Чэн, ошеломлённый подобным напором, только мотает головой. Гуанъяо довольно улыбается (Цзян Чэн как-то привычно уже залипает на его ямочки) и, схватив его — за рукав толстовки (видимо, чтобы не сбежал), а Сичэня — за руку, ведёт их на парковку.       Цзян Чэну неловко, правда. Он чувствует себя обязанным, лишним каким-то, но ничего не говорит, опасаясь нарваться на целую лекцию в исполнении Гуанъяо.       — Я поведу, — безапелляционно заявляет Гуанъяо, и, видимо, Сичэнь хочет возразить, отчего Гуанъяо едва заметно хмурится: — Я поведу, и никаких возражений: у меня был выходной, завтра будет ещё один, а ты выходишь на полдня, дорогой, так что нет. И даже не пытайся меня переубедить, — и, отпустив их, требовательно протягивает руку Сичэню. — Ключи.       — А-Яо, — пытается что-то сказать Сичэнь, но тот лишь качает головой и с намёком смотрит на свою ладонь. Сичэнь вздыхает и всё-таки отдаёт ему ключи, на что Гуанъяо, поцеловав его в щёку, быстренько усаживается на водительское место. Цзян Чэн садится сзади — и совсем не ожидает, что Сичэнь сядет там же.       — Адрес, — Гуанъяо поворачивается, рассматривая их, и кивает чему-то своему, пока Цзян Чэн диктует адрес. Гуанъяо вбивает его в навигатор, хотя и так примерно представляет, куда нужно ехать, а Цзян Чэн борется с собой, чтобы не заснуть: стоило присесть и расслабиться чуть-чуть, как накатывает усталость, напоминая, что уже почти полночь, а он весь день мотается. Наблюдает из-под полуопущенных ресниц за Сичэнем, рассматривает сосредоточенного Гуанъяо в зеркале, но всё-таки через какое-то время засыпает.       Сичэнь, заметив это, лишь придвигается ближе — насколько позволяют ремни безопасности — и едва заметно улыбается, чувствуя, как Цзян Чэн во сне кладёт голову на его плечо.       Гуанъяо останавливается на светофоре и поворачивается к Сичэню:       — Тогда к нам? — кивает в сторону задремавшего Цзян Чэна, и Сичэнь, прикинув риски, соглашается:       — К нам. Не хочу его будить, — и, не сдержавшись, невесомо проводит по чужим волосам, убирая выпавшую из пучка прядь.       — Жаль, я не могу сфоткать, — бормочет Гуанъяо, на что Сичэнь тихо смеётся.       Гуанъяо припарковывается неподалёку от дома, но ни он, ни Сичэнь покинуть машину не спешат: Цзян Чэн всё ещё спит, и нарушать его сон отчего-то совсем-совсем не хочется. Гуанъяо, подумав, выходит из авто, чтобы сесть на заднее сиденье, точнее, на колени Сичэня (в кои-то веки он радуется собственной компактности). Отстёгивает ремень безопасности у Цзян Чэна, затем у Сичэня и устраивается поудобнее, откидывая голову на плечо.       — Как думаешь, долго придётся уговаривать переночевать у нас? — Сичэнь обнимает его за талию и задумчиво смотрит на Цзян Чэна:       — Если он не проснётся до конца, то недолго, — хмыкает, перебирая волосы Гуанъяо, а затем, немного поразмыслив, стягивает резинку с хвостика, с наслаждением запуская руку в волосы, чтобы их тут же растрепать.       — Гэгэ! — А-Яо наигранно возмущается, но прикрывает глаза от удовольствия, когда Сичэнь начинает массировать кожу головы. Ему хочется мурчать — благо, умеет.       — А-Яо, — Сичэнь мягко улыбается и целует его в щёку, — может, стоит разбудить А-Иня? — а Цзян Чэн продолжает спать на его плече, как ни в чём не бывало.       — Давай посидим так ещё немного, — А-Яо устраивается удобнее на его коленях и тянется к Цзян Чэну убрать вновь выпавшую прядь. А потом вдруг улыбается озорно и осторожно снимает резинку с пучка. — Давно хотел это сделать, — смущённо признаётся, пряча куда-то резинку, но Цзян Чэн и тогда не просыпается. Гуанъяо с Сичэнем наблюдают за ним, внимательно рассматривают, запоминают — уютно-домашнего, такого, с которым хочется проводить ленивые (и не очень) вечера (и не только).       — Хочу его поцеловать, — признаётся А-Яо, а Сичэнь только кивает в ответ: ему тоже хочется, но так было бы неправильно. Очень-очень неправильно. — А-Чэн, — тихо зовёт Гуанъяо, не сразу понимая, как именно назвал. К счастью, Цзян Чэн не слышит.       — Ваньинь, — Сичэнь осторожно трясёт его за плечо, — просыпайся, приехали, — А-Яо же едва ощутимо проводит по его щеке, и Цзян Чэн приоткрывает глаза, не проснувшийся до конца, не осознающий, где он. — Переночуешь у нас, хорошо? Я завтра подвезу, — и Цзян Чэн полубессознательно кивает: Сичэню должно бы стать стыдно, что он так бессовестно пользуется чужим состоянием, но нет. А-Яо довольно улыбается и выбирается первым, чтобы не мешать. Сичэнь же берёт Цзян Чэна за руку, тянет на себя — и тот поддаётся, выходит вслед за ним, опирается на него, пока они ждут Гуанъяо. Цзян Чэн от ночной прохлады немного приходит в себя, взгляд его проясняется, и он недоумённо смотрит на них.       — Я… уснул? Где мы? — он оглядывается, но Сичэнь привлекает его к себе, а Гуанъяо подхватывает под локоть с другой стороны и тараторит:       — Ты уснул, до нас было ближе, переночуешь у нас, завтра с утра я или гэгэ подвезём тебя на работу, всё в порядке, просто поздно уже, ты и так вот-вот снова уснёшь, у нас есть свободная комната и…       — Всё-всё, не части, — мотает головой Цзян Чэн, — хорошо, — чересчур покладисто соглашается, — ведите в своё логово, так и быть, — пытается пошутить, а Сичэнь с Гуанъяо вдруг чувствуют себя так, словно и правда собрались украсть его и спрятать в своём логове, как самое ценное сокровище. Они переглядываются, усмехаются — и, и правда, ведут в свою квартиру, где первым делом их встречает Жасмин, пытаясь напрыгнуть на каждого по очереди: сначала на Сичэня, потом на Гуанъяо, а затем и на Цзян Чэна, к которому тоже успела привязаться, как и её хозяева. Цзян Чэн даже просыпается немного, чтобы взять щенка на руки и с ней на автопилоте прошагать до предположительно зала, по пути где-то стряхнув кеды. Сичэнь издаёт смешок, подбирая чужую обувь, и согласно кивает на шёпот «Он такой смешной, когда сонный» А-Яо. Сичэнь замирает на входе в комнату, наблюдая за А-Инем, который глаза-то с трудом открытыми держит, но упорно что-то бормочет Жасмин, изредка поглаживая её.       — Ваньинь, — Цзян Чэн тут же поднимает голову, забавно встряхивая волосами, — пойдём, покажу комнату и поищу что-нибудь тебе на смену, — окидывает его взглядом, прикидывая размер — что-нибудь из его одежды должно подойти. Цзян Чэн медленно кивает и, осторожно положив Жасмин на диван, идёт вслед за ним. Сичэнь радуется про себя, что гостевая комната проветривается и не выглядит заброшенной — иначе было бы совсем неловко. Он кидает на кровать постельное бельё и, порывшись в шкафчиках, достаёт не новые, но чистые шорты с футболкой, протягивает их Цзян Чэну: — Всё чистое, ванная комната следующая по коридору, в шкафчике там лежат чистые полотенца и нераспакованная зубная щётка тоже должна быть. Разберёшься? — Цзян Чэн кивает, всё ещё находясь в прострации, и, забрав вещи, идёт на поиски ванной (которую находит сразу). Первым делом он не ищет полотенце, не раздевается, нет — он включает холодную воду и сует голову под кран, надеясь хоть так проснуться. Получается слабо, но теперь он весь мокрый — капли с распущенных (распущенных?!) волос затекают под шиворот, холодя, и он скидывает толстовку с футболкой.       Душ должен был помочь прийти в себя хоть чуть-чуть, но в итоге его только сильнее клонит в сон, поэтому он старается не думать ни о чём: переодевается в предложенное, бредёт в комнату, где кровать уже кто-то застелил, и валится, утыкаясь лицом в подушку. Будь он не таким сонным, может, попытался бы осознать, что к чему, но всех его сил хватает лишь на то, чтобы завести будильник на телефоне. И всё. Он вырубается, не слыша тихий стук, не видя, как в комнату заходит Гуанъяо.       — Будешь чай… — не договаривает, замечая, что он уснул. На губах Гуанъяо появляется едва заметная ласковая улыбка, и он осторожно, стараясь не разбудить, подходит, чтобы вытащить из ослабевших пальцев телефон и положить его на тумбочку рядом с кроватью. Случайно включает экран, который грустно сообщает о низком проценте заряда, и он, подумав недолго, уходит, чтобы вернуться уже с зарядником. Гуанъяо с чувством выполненного долга откладывает телефон и немножечко наблюдает за Цзян Чэном прежде, чем выключить свет и покинуть комнату.       — А-Чэн уснул, — Яо убирает часть чая, оставляя свою чашку, на что Сичэнь кивает:       — Не удивительно. Я подвезу завтра или ты? — Гуанъяо лишь пожимает плечами, мол, как хочешь. — Тогда я. У меня почему-то ощущение, что он работает где-то не так далеко от меня.       — Всё может быть, — Яо хмыкает, — но не помню, чтобы он упоминал о работе.       Когда чай допит, душ принят, а они оба уже лежат в своей комнате, Яо вдруг нависает над Сичэнем:       — Как думаешь, ему хоть кто-нибудь из нас нравится?       — Не знаю, А-Яо, — Сичэнь запускает руки под его футболку, царапает едва ощутимо короткими ногтями, отчего Яо хочется застонать — с трудом сдерживается.       — Гэгэ! Прекрати, — он дует губы, но Сичэнь продолжает выводить лишь ему ведомые узоры на спине А-Яо, заставляя того буквально задрожать от прикосновений. — Гэгэ… — голос А-Яо становится тише, когда Сичэнь задирает его футболку, — гэгэ, нехорошо же так! — может, Яо и пытался построже, но Сичэнь не верит этим интонациям ни на секунду — он слишком хорошо знает Гуанъяо, чтобы понимать, что Яо ни капельки не стыдно. И не неудобно.       — А-Яо, — Сичэнь прижимает его к себе, — правда, не знаю, — улыбается на чужое возмущённое ворчание, ибо Гуанъяо явно ждал чего-то другого, и ослабляет хватку, позволяя А-Яо вновь нависнуть.       — Целуй, — требовательно показывает на свои губы А-Яо, — и спать. Я жду, — смешно надувается, отчего Сичэнь едва слышно хихикает и исполняет требуемое. Притягивает к себе, заставляя чуть ли не лечь, и целует так, словно они вернулись в день одного из первых свиданий, когда были намного младше, когда боялись — и своих чувств, и реакции окружающих, когда…       Яо кусает его за губу и, довольный, ложится на нём.       — Буду твоим одеялом, — он улыбается светло-светло, и у Сичэня перехватывает дыхание. — Всё, спим, тебе вставать через… — смотрит на часы, — шесть часов. Так что спи! — целует в щёку и сам закрывает глаза.       Цзян Чэн просыпается до звонка будильника — и долго лежит, стараясь восстановить вчерашний вечер в памяти. Что-то получается, что-то нет, но одно Цзян Чэн понимает точно: кажется, он влип. Очень-очень сильно.       Ему хочется и дальше врываться в чужой мирок, хорошечно потоптаться по всем закоулкам, везде наследить, чтобы вписаться-втесниться в этот мирок тоже — но он боится. Откровенно боится испортить всё своим одним эгоистичным желанием и…       Стоп, а когда он расплёл волосы? И где его резинка? Он шарит по кровати, настолько неаккуратно, что в итоге сваливается на пол. Чёрт. «Надеюсь, не перебудил никого», — проносится в его голове, и он, выпутавшись из одеяла, осматривает комнату — комнатку, если быть точнее. Находит сложенную одежду, переодевается (хотя по-глупому хочется утащить хотя бы футболку — может, и пахнет от неё только стиральным порошком, но само осознание, что её когда-то носил Сичэнь…), осматривает каждую поверхность в поисках резинки (неужто где-то просохатил?), но предсказуемо ничего не находит и решает забить — в конце концов, купит где-нибудь. Или попросит у Гуанъяо… если тот проснулся.       Цзян Чэн обходит комнату, выглядывает в окно — оттуда видно парк, в котором они нередко гуляли с Жасмин — и, подумав недолго, всё-таки выходит, надеясь, что сможет сам найти кухню: пить хочется до ужаса.       Но стоит ему открыть дверь и сделать буквально два (!) шага, как он сталкивается с Сичэнем.       Точнее, не так. С полуобнажённым Лань Сичэнем, кажется, только-только вышедшем из душа. Цзян Чэн прикрывает глаза, боясь залипнуть, и очень верит, что не краснеет как мальчишка — но, кажется, видению капелек, застывших на ключицах, светлой кожи, покрытой мурашками, вздыбленных от прохлады волосков грозит остаться в его памяти примерно навсегда.       — Доброе утро, — Сичэнь мягко улыбается, совсем не подозревая о демонах, устроивших пляску в голове Цзян Чэна, поэтому тот может только кивнуть в ответ. — Я подвезу тебя, тебе к которому часу нужно?       — К семи тридцати, — голос Цзян Чэна хриплый спросонья, и Сичэнь жалеет, что нельзя его где-то записать. — Я мог бы вызвать…       — Не надо, всё нормально, — Сичэнь тянется было, чтобы потрепать его по волосам, но рука замирает на полпути. — А-Яо на кухне, если что, — и, вновь улыбнувшись, скрывается в спальне. Цзян Чэн делает глубокий вдох и идёт на кухню: в конце концов, хочется пить, немного есть, а ещё заплести волосы, потому что раздражают до ужаса.       — Утро, — он не может сдержать улыбки, наблюдая за слегка сонным Гуанъяо, озадаченно уставившимся в тарелку с рисовой кашей. Гуанъяо заторможенно кивает и, с трудом подавив зевок, переводит взгляд на него:       — Утро. Как спалось?       — Хорошо, — он хмыкает и замирает, когда Гуанъяо вдруг потягивается — только сейчас он замечает засос на шее и, кажется, снова почти краснеет. За что ему всё это?       — О. Точно. Завтрак! — Гуанъяо, опомнившись, ставит тарелку рядом с собой и напротив — вторая точно для него.       — Спасибо, — Цзян Чэн улыбается, но к приёму пищи приступить не спешит, решая дождаться Сичэня. — А, кстати… — вспоминает, — у тебя случайно нет лишней резинки для волос? Я, кажется, свою где-то потерял… — смущённо трёт шею, а Гуанъяо заметно оживляется:       — Конечно-конечно, вот только… — мнётся вдруг.       — Что? — Цзян Чэн едва заметно хмурится, не понимая, что вдруг могло остановить Гуанъяо.       — Только можно… я тебя заплету? Пожалуйста, — Гуанъяо очень-очень хочется опустить взгляд, но он держится изо всех сил, а пришедшая в голову спонтанная идея уже не кажется не то, что хорошей, а в принципе адекватной. Цзян Чэн медленно кивает и — Гуанъяо клянётся, что ему не показалось! — краснеет. Румянец бледный, заметен только на скулах, и Гуанъяо сохраняет его в своей памяти.       Смущённые, они не сразу замечают присутствие Сичэня, который с любопытством всё это время наблюдал за ними.       — Гэгэ! — первым откликается Гуанъяо, тут же вставая и притягивая его («К счастью, уже одетого», — мелькает в голове Цзян Чэна) к себе поближе. — Мы тут немного заболтались, поэтому…       — Не части, — Сичэнь улыбается, — и давайте завтракать.       Во время завтрака Цзян Чэн не столько ест, сколько наблюдает за этими двумя: за сонным Гуанъяо, то и дело встряхивающим головой, видимо, в попытках согнать сон, за удивительно бодрым Сичэнем, придвигающимся поближе к Яо, чтобы тот положил голову на его плечо, поддавшись сну. Яо дремлет на плече Сичэня совсем немного — буквально пару минут, но на это время Сичэнь замирает, чтобы не потревожить его.       Цзян Чэн старается смотреть не слишком пристально, но совсем не смотреть не может — как и не мечтать (каплю, каплюшечку) стать однажды не просто наблюдателем, но частью подобных утренних и не очень ритуалов.       Он ест дольше всех — специально или не очень — и потом моет посуду, отвоевав право заняться этим у Сичэня. Тот уступает, бормоча что-то навроде «упрямец», но на вопросительный взгляд лишь качает головой, мол, ничего-ничего. Цзян Чэн хмыкает и жалеет, что им на работу, иначе бы он точно обрызгал Сичэня (и Гуанъяо. за компанию!) водой.       Времени до выхода ещё много, поэтому Сичэнь уходит выгуливать Жасмин, пока Цзян Чэна усаживает на низкий табурет Гуанъяо и, вооружившись расчёсками — надеюсь, не побрезгуешь нашими — и парой резинок, а ещё заколками до кучи, застывает над волосами Цзян Чэна, раздумывая, как лучше будет заплести.       — А-Чэн, есть какие-то предпочтения? — спрашивает, собирая его волосы в хвост, будто примеряясь, и не обращая внимания на то, как замирает Цзян Чэн от чересчур личного, интимного обращения.       — Да нет, — он пожимает плечами, стараясь оставаться невозмутимым, — главное, чтоб не мешались, — на это Гуанъяо возмущённо фыркает, бурчит что-то про издевательство над такой красотой и умолкает, принимаясь за работу.       Цзян Чэн прикрывает глаза, совсем неприкрыто наслаждаясь чужими прикосновениями: ласковыми и нежными, Гуанъяо даже умудряется ни разу не то что дёрнуть, потянуть сильнее — и Цзян Чэн расслабляется полностью, надеясь растянуть это мгновение.       Гуанъяо перебирает волосы осторожно, разделяет на пряди так аккуратно, как сам Цзян Чэн не смог бы, — и боится слишком увлечься, наплести лишнего. Сна больше ни в одном глазу: он склоняется ниже, старается сделать как можно более ровно, хоть ни капли и не профессионал, и, хоть и с сомнениями, плетёт первую косу по центру. Заканчивает где-то на затылке, закрепляет тонкой резинкой и принимается за следующие. Всего их выходит семь, и Яо хмурится — не то чтобы он суеверен, но всё же… Трясёт головой, отгоняя дурные мысли, и собирает все косички вместе, закрепляя их тугой резинкой — часть волос остались не заплетены, но при этом мешать не будут. Он расчёсывает оставшуюся часть — тянет время, на самом-то деле, — и как раз к этому моменту возвращается Сичэнь, что, завидев их, не может удержаться от восхищённого вздоха.       Цзян Чэн тут же распахивает глаза и слегка теряется под взглядом Сичэня.       — Всё, — Гуанъяо отступает на пару шагов, любуясь проделанной работой, а Сичэнь вдруг подходит к нему и несдержанно целует, пока Цзян Чэн рассматривает получившееся в зеркале (на самом деле чуть поворачивает зеркало так, чтобы можно было видеть Гуанъяо с Сичэнем). Гуанъяо прерывает поцелуй и качает головой: — Гэгэ, что за бесстыдство? — он едва заметно краснеет и замечает покрасневшие кончики ушей Цзян Чэна. Сичэнь же невозмутимо пожимает плечами и спрашивает как ни в чём не бывало:       — Готово? Мы тогда пойдём? — Гуанъяо кивает, а Цзян Чэн спешит подняться.       — Спасибо. Очень красиво, — он по привычке хочет убрать прядь, но натыкается на воздух и смущённо улыбается, — спасибо. Мне правда нравится, — и скрывается в коридоре (снова слишком похоже на бегство, да).       — Вот зачем ты так? — с лёгкой укоризной смотрит на Сичэня А-Яо.       — Как так? — Сичэнь лукаво улыбается. — Но он прав. Очень красиво. У тебя золотые руки, А-Яо, — он обхватывает руками его ладони и подносит к губам, целуя кончики пальцев.       — Бесстыдник! — возмущается А-Яо, полыхая румянцем, пока Сичэнь смеряет его неприлично довольным взглядом. — Иди уже! — А-Яо подталкивает его в спину, заставляя Сичэня рассмеяться — редко когда удавалось настолько смутить А-Яо, и поэтому он им беззастенчиво любуется. — Давай-давай, до вечера, — выпихивает в коридор, поднимает Жасмин, что до этого крутилась вокруг Цзян Чэна, на руки и наигранно сурово смотрит на гэгэ, который, не переставая смеяться, собирается, улыбается Цзян Чэну и с намёком стучит пальцем себе по щеке. — А вот нет, — Гуанъяо так и хочется показать язык, но сдерживается, зато подносит к чужому лицу Жасмин, что с удовольствием облизывает и щёки, и нос.       Цзян Чэн, наблюдая за этим лёгким сумасшествием, прикрывает рот ладонью, стараясь не засмеяться в голос.       С того дня проходит больше недели: недели, забитой сплошной работойработойработой. О том дне напоминает лишь почти сотня фотографий с телефона Усяня, который пришёл в восторг от его «смены имиджа, я тоже так хочу, уломай его, ну пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста», множество фото, сделанные украдкой, и заколки, отданные (подаренные?) Гуанъяо. Встретиться не получается никак — Цзян Чэн с трудом урывает себе по четыре часа сна, каждый день задерживаясь, и в появившееся свободное время успевает только читать сообщения от Гуанъяо и отписываться уже привычным «жив и пока не сломлен». У них натуральный аврал, и он теряется во времени абсолютно: тут добраться бы до кровати, по пути не врезавшись никуда — и после пары почти аварийных ситуаций он решает, что безопаснее будет добираться на такси. Точнее, не он решает, а настаивают Сичэнь с Гуанъяо, когда он рассказывает, как чуть не вырубился за рулём. Гуанъяо даже звонит на эмоциях и ругается — и будь Цзян Чэн в большей сознанке, ему бы точно стало стыдно. Но он может лишь поддакивать. Поэтому в следующие дни ему приходится по десять раз отчитаться, что да, он взял такси, да, всё в порядке, нет, он не поведёт и прочая, прочая, прочая… (Такая забота греет, если честно, и, когда вся запара закончится, он точно подумает об этом.)        По ощущениям проходит маленькая вечность, на деле же с их встречи прошло ровно две недели — две недели, слившиеся в один бесконечный день. И в первый после этого выходной, когда он просыпается не потому, что надо, а потому, что выспался, Цзян Чэн осознаёт одно: он очень-очень соскучился. Чувство одиночества пыльным мешком прихлопывает сверху, а Цзян Чэн старается сопротивляться, правда старается. Но во время звонка Вэй Усянь снова щебечет о своём Лань Чжане, Яньли-цзэ рассказывает о выходных с Цзысюанем и А-Лином, а всё, о чём он не может перестать говорить — это прошлые выходные. И Жасмин.       Наверное, фотография Жасмин была последней каплей: кажется, та за это время чуть-чуть подросла, и Цзян Чэн понимает, что всё. Он больше так не может, ему просто нужно увидеть их. Хотя бы на чуть-чуть, хотя бы несколько минут — и он понимает, что обманывается, считая, что этого времени ему-то точно хватит.       Он пишет в общий чат, впрочем, не надеясь на быстрый ответ: время близится к полудню, и они наверняка на работе.       Однако.

От кого: Цзинь Гуанъяо Ваньинь прозвучит странно но можешь забрать Сичэня? у него в компании отмечают сделку и всё такое а я не могу забрать, кажется, дома буду не раньше полуночи если несложно извини что напрягаю От кого: Лань Сичэнь не надо забирать такси всё ещё существует От кого: Цзинь Гуанъяо Дорогой давай не будем повторять От кого: Лань Сичэнь А-Яо… Лань Сичэнь пишет…

От кого: Цзян Чэн Всё хорошо! Я заберу. Жду адрес.       Цзян Чэну прилетает не адрес — а целая геолокация местоположения Сичэня, от Сичэня же. Цзян Чэн усмехается: кажется, Гуанъяо с Сичэнем успели не раз поругаться, но в итоге всё равно все всё понимают и принимают. Иногда Гуанъяо — как уже успел испытать на себе Цзян Чэн — сверхзаботливый, однако даже когда он перебарщивает, умудряется не душить своей заботой. Удивительно. Цзян Чэн абсолютно точно влюблён. В Гуанъяо. В Сичэня. В их любовь тоже. (Это могло бы сойти за шипперство, не пытайся он встроить себя в картину их семейного будущего.)       Вместе с геолокацией прилетает и примерное время окончания, и Цзян Чэн кивает самому себе: так он и думал. У него ещё предостаточно времени, чтобы отдохнуть, набраться сил и — чего уж скрывать от самого себя-то — приодеться. Почему-то хочется. (А ещё хочется, чтобы Гуанъяо как-нибудь заплёл его. Снова. Но просить об этом слишком неловко, поэтому он не будет.)       К шести вечера он собран полностью. На нём любимая счастливая толстовка сиреневого цвета («это фиолетовый, А-Чэн», — мысленно передразнивает Усяня), пара счастливых браслетов, сплетённых Яньли, счастливые белые джинсы с художественными прорезями не только на коленях («точнее, дырки с каплей джинсы», — вновь вспоминает реакцию Усяня (столько воспоминаний с Усянем явно не к добру), любимые тяжёлые ботинки, которыми неплохо отбиваться не только от плохой компании, но и от Вэй Усяня (испытано, проверено, доказано); волосы он просто закалывает заколками, что тогда отдал (подарил?) ему Гуанъяо. Обычно он не уделял столько внимания одежде, но тут… Возможно, ему хочется произвести впечатление. А возможно без «возможно».       И совершенно очарованный взгляд Гуанъяо того стоит: он с жадностью рассматривает Цзян Чэна так, будто тоже очень-очень скучал. Цзян Чэн улыбается слегка смущённо — потому что добился того, что хотел, но ему кажется, что снова крадёт эмоции, которые ему не принадлежат.       — Привет, давно не виделись, — Гуанъяо хочется подбежать, но лишь слегка прибавляет шаг; Гуанъяо хочется обнять его, но лишь протягивает ладонь для рукопожатия. Гуанъяо соскучился, но старается не показывать: он по-глупому боится отпугнуть лавиной чувств, хлынувшей, стоило увидеть его. (Гуанъяо не расскажет, что он немного замучил не такого тактильного Сичэня своими объятиями и прикосновениями в последнее время, потому что хочется касаться и Цзян Чэна.) А ещё Гуанъяо замечает его заколки и немножечко умирает где-то внутри. И всё это — пока они жмут друг другу руки, держась чуть дольше, чем обычные друзья-знакомые. На губах Цзян Чэна сама по себе возникает дурацкая счастливая улыбка:       — Привет, — ему хочется притянуть к себе Гуанъяо, обнять хотя бы, но он заставляет себя отпустить чужую ладонь и неловко трёт шею. — Как ты? Может, вечером встречу, раз поздно заканчиваешь? — И Гуанъяо кивает раньше, чем успевает осознать.       — Если только не напряжёт. Если вдруг почувствуешь себя усталым, то не надо, хорошо? — и он всё ещё помнит, что случилось не так давно — и помнит свой страх, растерянность и абсолютную беспомощность. — Не надо превозмогать себя, ладно?       — Хорошо-хорошо, — он поднимает руки, мол, сдаюсь — и ему правда стыдно, что заставил их волноваться тогда. — Обещаю, что заберу, если будет достаточно сил.       — Так-то лучше, — Гуанъяо облегчённо выдыхает и отдаёт ему ключи, — дома повесишь на ключницу эти, а себе возьми какой-нибудь комплект из дубликатов, пусть у тебя свой будет, хорошо? — Цзян Чэн, изумлённый, только и может, что согласно кивнуть: свой дубликат ключей — это какое-то невероятное доверие, и Цзян Чэну тепло-тепло становится от этого.       — Х-хорошо, — его голос даже слегка подрагивает, а Гуанъяо вдруг подходит ближе и просит:       — Наклонись, пожалуйста, — что Цзян Чэн выполняет. А вот чего он не ожидает, так это того, что Гуанъяо вдруг потянется к его волосам — Цзян Чэн зажмуривается — и осторожно снимет прилипший непонятно где листочек. — Погоди ещё чуть-чуть, — бормочет он, и Цзян Чэн послушно кивает, ожидая дальнейших действий, — закрой глаза, — и это он тоже выполняет, пока Гуанъяо, что-то найдя в карманах пиджака, не цепляет в волосы, громко щёлкнув заколкой. — И не подсматривай, пока не приедешь домой, хорошо? — Гуанъяо почти проводит по щеке Цзян Чэна, останавливаясь в последний момент.       — Ладно, — с лёгкостью соглашается Цзян Чэн, а Гуанъяо улыбается. А потом вспоминает про время и, с сожалением глянув на часы, вздыхает:       — Мне пора, — он отходит, хоть и совсем-совсем не хочется.       — До встречи, — Цзян Чэн снова кивает, — надеюсь, увидимся вечером, — машет рукой и садится в машину. Так и тянет глянуть в зеркальце, что же там прицепил Гуанъяо, но он терпит. Обещал же.       Время подходит к семи, ехать к ресторану, судя по пробкам, больше часа — нужно поторопиться, если он хочет успеть.       Цзян Чэн приезжает в полдевятого вместо обозначенных восьми — и Сичэнь уже стоит на улице: в неверном свете уличных фонарей заметен румянец на щеках и красноватый кончик носа, но непонятно, от выпитого это или от холода.       — Извини, — Цзян Чэн выскакивает из авто, но Сичэнь только отмахивается, — давно ждёшь?       — Всё в порядке, я просто вышел проветриться, — качает головой и, что-то заметив, улыбается, — поехали домой? — виски простреливает болью, и он морщится: всё-таки алкоголя было многовато, с учётом того, что обычно он не пьёт.       — Поехали, — ждёт, пока Сичэнь сядет на место рядом с водительским, и только после этого садится сам. Убавляет музыку до минимума и сверяется с навигатором: не хотелось бы снова попасть в пробку.       Они едут в полном молчании: Сичэнь изредка лишь морщится от головной боли, а Цзян Чэн жалеет, что не может ничем сейчас помочь. Где-то на полпути Сичэнь задрёмывает — и, заметив это, Цзян Чэн выключает музыку, не желая нарушить его сон даже случайно. Когда он припарковывается во дворе их дома, Сичэнь всё ещё спит, и Цзян Чэну будить его совсем не хочется. Он отстёгивает ремни безопасности — сначала свой, потом Сичэня, а затем осторожно проводит ладонью по чужой щеке. Сичэнь не просыпается, и Цзян Чэн уже с большей решимостью гладит, а после и вовсе чуть приподнимает чужое лицо, поддерживая за затылок.       И именно в этот момент Сичэнь приоткрывает глаза. Цзян Чэн даже не смущается, улыбается только едва заметно и почему-то шёпотом говорит:       — Приехали.       — Хорошо, — Сичэнь сонно улыбается в ответ и выходит на улицу: короткий сон почти избавил от головной боли. Хо-ро-шо. Он ждёт, пока Цзян Чэн закончит возиться с автомобилем и тихо зовёт: — А-Инь, — Цзян Чэн тут же оказывается рядом, смотрит с беспокойством, — можешь поддержать? Боюсь, я перебрал, — улыбка его обезоруживает, и Цзян Чэн без лишних слов берёт его за локоть, но после, чуть поразмыслив, приобнимает за талию. Может, потом он и почувствует себя воришкой и плохим человеком, но это будет потом. «Просто поддержка», — успокаивает себя он на протяжении тех нескольких минут от парковки до квартиры. Цзян Чэн помогает Сичэню разуться — не то, чтобы тот просит его об этом, просто выглядит чересчур уставшим, и он не может не помочь.       У Сичэня сил только на то, чтобы стянуть пиджак, который он оставляет в прихожей, расстегнуть ворот рубашки и добраться до кровати. Засыпает он сразу же, не слыша ни того, как воркует с Жасмин Цзян Чэн по пути на кухню, ни того, как что-то ищет в шкафчиках.       Цзян Чэн, может, и не очень хорош в готовке, но не в «похмельном» супе: они с Усянем всегда считали это лучше любого лекарства. Он спрашивает у Гуанъяо разрешение на «навести шухер на вашей кухне» и, получив одобрение, с чистой совестью принимается искать ингредиенты. К счастью, всё необходимое находится в холодильнике и нескольких шкафчиках (сразу заметно, что тут готовят на постоянной основе, а не как они с Усянем). Он возится с супом почти час и готовый оставляет остывать на плите, а сам сверяется со временем: совсем скоро можно будет написать Гуанъяо, уточнить, во сколько лучше его «забрать».       Гуанъяо пишет сам: сообщает, что закончит в течение часа, спрашивает, точно ли Цзян Чэн не устал, и, получив твёрдое «нет», пишет, что будет тогда ждать.       Цзян Чэна слегка забавляет эта ситуация, но он рад увидеться с ними хотя бы так, и сама возможность хоть немного побыть рядом уже не может не радовать. Он садится в машину и только там вспоминает о чём-то, за чем не «подсматривать, пока не приедешь домой», и впервые задумывается, а о чьём именно доме говорил Гуанъяо. Но решает пока не смотреть — в конце концов, ему это стоит примерно ничего.       Цзян Чэн ведёт неторопливо: времени ещё предостаточно, и торопиться не хочется.       Он включает какую-то музыку, пролистывает несколько радиостанций, пока не слышит знакомую песню. Он пытается подпевать, но — тсс! — это секрет. Настроение хорошее. Счастье переполняет его так, что кажется, что он вот-вот подлетит, как воздушный шарик.       Полёта не состоялось только потому, что он подъезжает к офису Гуанъяо. Его не видно, поэтому Цзян Чэн выходит, осматриваясь, и утыкается в телефон, пытаясь скоротать время.       — Цзян Чэн! — Гуанъяо подходит неслышно и улыбается ему, а на Цзян Чэна нападает почти привычный ступор, случающийся каждый раз, когда Гуанъяо улыбается так.       — И снова здравствуй, — Цзян Чэн кивает ему и убирает телефон в карман. — Домой?       — Домой, — Гуанъяо снова улыбается и думает, как было бы хорошо, будь это их дом. (Гуанъяо не знает, что Цзян Чэн думает о том же.)       Цзян Чэну совершенно не хочется расставаться с ними, поэтому он упрямо провожает Гуанъяо до дверей, несмотря на все его возражения и возмущения. Гуанъяо что-то тихо бормочет о фамильной упёртости, вызывая самодовольную улыбку Цзян Чэна: да, они такие, дети своей матушки.       Гуанъяо фырчит что-то насмешливое.       В коридоре их встречает Сичэнь, в чуть более трезвом и менее сонном состоянии, который без стеснения коротко целует Гуанъяо, а потом вдруг серьёзно смотрит на Цзян Чэна:       — Ваньинь, — он вздыхает, собираясь с силами, — можно называть тебя А-Инь? — сердце Цзян Чэна, кажется, останавливается ровно в этот момент. В горле пересыхает, и он может только кивнуть.       — А А-Чэн? Можно? — и Гуанъяо широко улыбается, стоит Цзян Чэну ещё раз кивнуть.       Цзян Чэну же не верится, что это всё взаправду.       Уже дома, разглядывая себя в зеркале, он замечает в волосах цветок — лотос — и краснеет совсем по-дурацки. Осторожно снимает заколку, внимательно рассматривает: кажется, она самодельная, и бедное сердце Цзян Чэна плавится от этого быстрее, чем забытый на работающем обогревателе пластилин, в своё время приведший к выволочке от матушки и очередному объединению братьев (ибо они тогда хотели всего-то сделать подарок а-цзэ!). В общем, Цзян Чэн сейчас видит себя расплывшейся розовой лужицей влюблённости и эгоистично радуется, что дома он один. Если б у этого позора были свидетели… Брр.       Гуанъяо же просматривает получившиеся фотографии, снятые вновь украдкой, и пытается представить реакцию Сичэня, когда покажет их — ибо Сичэнь до последнего не хотел, чтобы заколка попала к Цзян Чэну, мол, слишком глупо это. Гуанъяо уверен, что Цзян Чэну понравится. Не может не.       — А-Яо, — Сичэнь тянется к нему во сне, и А-Яо обнимает его, закрывая глаза: впереди два дня выходных, и он не Цзинь Гуанъяо, если не вытащит Цзян Чэна на очередное свидание (и к чёрту всё, что там думает по этому поводу А-Чэн — это свидание, и точка).       На следующий день они договариваются встретиться на набережной, и Цзян Чэн не знает, чем думает, когда закалывает волосы лотосом — но да, он это делает и с нетерпением ждёт, что скажут по этому поводу Лань Сичэнь и Цзинь Гуанъяо. Или не скажут, но покажут своё отношение. И его даже не волнуют насмешки Усяня, которому он скидывает селфи — тот обзывает его «пропащим человеком» и «влюблённым дураком», а Цзян Чэн припоминает ему белую ленту, подаренную Ванцзи на первом свидании, которую Усянь до сих пор носит. Усянь затыкается, и Цзян Чэн удовлетворённо хмыкает.       Он сверяется с прогнозом погоды, потому что сюрпризов в виде дождя ему не нужно, и хмуро смотрит на малообещающее «облачно». Зонтов у него с роду не водилось, поэтому он всё-таки искренне верит, что пронесёт. Но джинсовку таки выбирает с капюшоном (сиреневым, да, и нет, он не одержим этим цветом и всевозможными его оттенками, что за глупости). Руки подрагивают от нервов: потому что если всё пойдёт, как надо, то тогда он…       Он трясёт головой (серёжки забавно звенят), выбрасывая мысли из головы — не хватало ещё разволноваться перед самой встречей, нет-нет-нет.       Перед выходом хватает с полки очки без диоптрий — с ними он чувствует себя как-то увереннее — и, подумав, закидывает в карман свой комплект ключей. Фух. Он делает несколько глубоких вдохов, надеясь успокоить взбесившееся сердце, и выходит. Вы-хо-дит, а не выбегает. Вот. Так-то.       Цзян Чэн первым замечает Лань Сичэня в его ослепительно-белой рубашке с закатанными рукавами и замедляет шаг: сердце колотится так сильно, кажется, что вот-вот пробьёт грудную клетку. Оно бьётся ещё сильнее, стоит увидеть чёрную полоску чокера, спрятавшегося за расстёгнутым воротом рубашки, боги, помогите ему остаться живым после сегодняшнего-то.       — А-Чэн! — Яо обгоняет Сичэня и машет ему рукой. На Яо мягкий фиолетовый свитер, на голове каким-то чудом держится чёрный берет — и Цзян Чэн чувствует себя впервые влюбившимся школьником, потому что только тогда на свидании встрече подрагивали руки от нервов и осознания, насколько же сильно он влип. Яо подхватывает его под локоть, чуть поторапливая, а Сичэнь замирает, увидев лотос — и, кажется, даже краснеет.       — А-Инь, — Сичэнь улыбается тепло-тепло, и у Цзян Чэна в горле пересыхает: столько нежности ему чудится в чужом голосе, до невозможного просто.       Атмосфера сегодня какая-то немного другая: им всё ещё легко и комфортно общаться, но всё ощущается как-то интимнее, глубже, с подтекстом. Они гуляют до наступления темноты, и, когда идут по какому-то мостику, Цзян Чэн решительно останавливается и тянет их за рукава. Ему кажется, если он не скажет сейчас, то потом уже не сможет.       — А-Чэн? Всё в порядке? — Яо смотрит с беспокойством, и Цзян Чэн кивает. В порядке. В полном.       — А-Инь? — Сичэнь смотрит вопросительно. Цзян Чэн зажмуривается — для храбрости — и выдаёт на одном дыхании:       — Вы мне нравитесь. Оба. И очень сильно. Даже, наверное, правильнее сказать, что я влюблён, и, ну, в общем, да, — открывает глаза, чтобы увидеть их реакцию, но тут раздаётся гром и начинается не дождь, а сразу ливень. Сичэнь тратит всего пару минут на то, чтобы раскрыть зонт, но этого хватает, чтобы стёкла очков залило полностью, да и волосы можно уже отжимать. Они жмутся друг к другу под зонтиком, и Яо притягивает его к себе.       — Ты нравишься мне, А-Инь, — свободной рукой Сичэнь снимает с него очки и вешает их на рубашку. — Очень-очень, — он улыбается, убирает мокрые пряди с лица, вспоминая вдруг ту встречу, когда хотелось сделать то же.       — Ты нравишься мне, А-Чэн, — Гуанъяо упирается лбом в его плечо, — а, может, я тоже влюблён, — и вдруг смотрит на него лукаво. — А сейчас я бы вернулся домой или хотя бы нашёл местечко посуше.       Цзян Чэн расплывается в счастливой наверняка очень дурной улыбке и часто-часто кивает.       Втроём идти под зонтиком неудобно, но им нравится прижиматься друг к другу, изредка толкаться — и больше напоминают сейчас не взрослых людей, а несерьёзных подростков. Влюблённых подростков.       Цзян Чэн прогоняет лишние мысли — и берёт Яо за руку. Сичэнь приобнимает его за талию, но недолго (потому что идти так невозможно), и не может перестать улыбаться (его улыбка становится шире каждый раз, когда его взгляд падает на лотос в длинных волосах, и скоро у него начинают болеть щёки). В голове же Яо вертится только одна мысль: «Наконец-то». И он ждёт не дождётся, когда они доберутся хотя бы до авто, чтобы можно было со спокойной совестью повиснуть на А-Чэне.       За руль в этот раз садится Сичэнь — у него у единственного достаточно самообладания, чтобы не отвлекаться. Гуанъяо же нетерпеливо притягивает к себе А-Чэна, обнимает и закрывает глаза.       — Останься сегодня у нас.       — И привыкай — А-Яо от тебя не отлипнет ближайшие несколько дней, — добавляет Сичэнь и смеётся в ответ на бурчание А-Яо: «Да как ты смеешь на меня наговаривать, Лань Сичэнь». Цзян Чэн качает головой, а потом, словно что-то вспомнив, стягивает резинку с хвостика Гуанъяо, на возмущённый взгляд Яо лишь показывает язык:       — Моя где-то у вас, твоя теперь будет моей. Всё честно, — и хохочет, когда Яо смешно негодует и в отместку щекочет. Цзян Чэн сидит с каменным лицом, но в итоге не выдерживает, начиная Яо отпихивать, а Сичэню хочется пару раз приложиться лбом о руль — он не подписывался на отношения с детьми.       Стоит им добраться до дома, как что-то неуловимо меняется.       Громко лает Жасмин, на которую не обращают внимания, Яо, захлопнув дверь, подталкивает А-Чэна, не успевшего даже кроссовки скинуть, в объятия Сичэня, что целует его куда-то в шею и помогает избавиться от джинсовки, которую небрежно бросает на комод.       — А-Инь, — от проникновенного шёпота у Цзян Чэна внутри всё замирает, ему с трудом удаётся сохранить крохи разума и откинуть голову на плечо:       — М? — Яо, забив на всё, обнимает обоих, закрывает глаза, уговаривая себя не торопиться, успокоиться немного… Уговоры помогают слабо, но он всё-таки берёт их за руки и ведёт в зал.       Цзян Чэн как-то сам собой оказывается посередине, и Яо, решив, что терять нечего, садится к нему на колени, обнимает за шею, свободной рукой тянет к себе Сичэня. А-Чэн обнимает его за талию и нерешительно смотрит в сторону Сичэня, но тот гладит его по спине, чем рассеивает все возникшие из ниоткуда сомнения.       — Я хочу тебя поцеловать. И я это сделаю. Прямо сейчас, — то ли предупреждает, то ли угрожает Яо, а Цзян Чэн только нервно улыбается — ему хочется того же, только дыхание перехватывает, и он не может сказать и слова.       — Не пугай А-Иня, А-Яо, — Сичэнь целует А-Иня в щёку, пока А-Яо растрёпывает чужие волосы, убирая заколку с лотосом на столик, трётся кончиком носа о его и, наконец, целует.       Цзян Чэн замирает на пару мгновений. И отвечает.       Прижимает Яо ближе к себе, кусает нижнюю губу — слыша смущённое ойканье в ответ, — чувствует прохладные пальцы Сичэня на своей щеке и, прервав поцелуй, поворачивается к нему.       Чтобы поцеловать его. Сичэнь отвечает сразу, но не позволяет вести: мягко забирает инициативу, превращает поцелуй в тягуче-медленный.       Яо же мстительно оставляет засос на шее А-Чэна, под самой линией челюсти, так, что не скрыть ничем, заставляя разорвать поцелуй. Цзян Чэн тихо шипит и обнимает их, пряча лицо в чьём-то плече.       Он счастлив. Они счастливы.       Когда спустя несколько дней Цзян Чэн рассказывает Вэй Усяню о том, что теперь он встречается с Сичэнем и Гуанъяо, первое, что ему говорит Усянь, это:       — И всё-таки тогда я был прав, вот, тебе стоит всегда слушать своего умного старшего брата! — а на непонимающий взгляд поясняет: — Ну, когда говорил, что тебе два мужика нужно.       Многострадальная статуэтка этого полёта не переживает, потому что Вэй Усянь научился потрясающе отбивать летящие ему в голову вещи.