Чертов поэт

      Колкие снежинки по лицу хлещут холодными искорками. В голове пустота полнейшая, только яркий, через чур узнаваемый силуэт мигает в мыслях красным неоном. Парень идет, спотыкаясь, идет в, пугающую своим холодом и мертвой тишиной, мглу ноябрьской ночи. Желтые уютные квадраты квартир на горизонте сейчас кажутся далекими звездами, до которых ему, Антону, никогда не достать. Никогда не ощутить этого ебаного уюта и тепла. Персиковый свет струится по подоконникам греющими лучами, что так и не достают до земли, до продрогшего и такого потерянного сейчас парня, они растворяются во враждебном холоде мрачных хрущовок. Темнота завораживает, отнимает кислород, обессилевает. Мысли с каждым шагом всё больше рассеиваются в этом густом, режущем нос и щеки холоде. Для Антона сейчас неважно то, что происходило с ним всю его жизнь, неважно что произошло в кино пол часа назад, как и то, что происходит и происходить будет. Он бредет по заснеженной тонким слоем ноябрьской белоснежной пыли аллее, подобно мотыльку, что летит на свет. Этот свет для Шаста — та единственная квартира, где в любом случае примут его сторону, где ему всегда были и будут рады. Надежда смутным, невесомым покрывалом окутывает его замерзшее тело. Он идет не заявив о себе хозяйке. Холодные, негнущиеся пальцы всё крепче сжимают горячий мобильник в кармане, но он так не хочет сейчас ей звонить. Шаст доходит наконец до нужного ему дома. Поднимается по ступенькам к подъездной двери. Набирает, выжженные словно на веках глаз, цифры. Ждет. Долгие, невыносимо долгие гудки режут уши. Наконец слышится знакомый голос:       — Кого там черти принесли?       — Окс, пусти пожалуйста, это я.       — Шастун, чтоб тебя… — едва заметно смягчается родной голос в домофоне. Спустя секунду дверь звонко пикает и открывается, — проходи уж, куда я тебя дену.       Антон счастливо улыбается и входит в теплый подъезд. В лифте он уже, тупо по привычке, фотографируется, но, немного подумав, удаляет. Сейчас с фотографии на него смотрит заебанный жизнью худой парень со спутанными кудрями и красным носом, а не привычный жизнерадостный юноша с золотистыми, аккуратными прядями волос и бешеной зеленью в пышущих жаром глазах.       — Ну и че ты у меня тут забыл в час ночи, горе луковое, — с порога радушно встречает его Суркова, приобнимая в знак приветствия.       — Я гей, — убито выдает Шастун, смотря перед собой и уже морально готовясь к тому, что его сейчас же выставят за дверь.       — Тош, не догадался бы только слепой. Я знаю, но каминг-аутом ты меня порадовал конечно. Раздевайся, проходи. Я чай налила, но… — девушка скептически осматривает очень помятого, но еще больше охуевшего в данный момент юношу, — сейчас достану водку. Благо у родителей сегодня ночная.       — В смысле знаешь? — у Антона сегодня день ахуя. И ночь видимо.       — Ну я же не дура. Про гея я поняла еще классе в девятом. Пока все парни заводили отношения и дрочили 24/7, а ты всех девочек сливал и грезил о Локи и Кастиэле. Догадаться было нетрудно.       — А Ира?       — А что Ира? Ты сам то веришь в ваши отношения?       — Ага… пиздец, Окс. Но вопрос интересный, — чуть подумав добавил парень, всё ещё не смея отмереть.       — Да похуй, не загоняйся так. Разденься лучше и на кухню шагом марш, — повторно обняла Антона девушка и ушла вглубь квартиры.       — А ты как сам то к этому ко всему пришел? — раздалось вместе со звоном бутылок из кухни.       — Мне понравился один, — с кряхтением снимая ботинки, признался Антон выждав минутное молчание.       — Ого, это круто! Я его знаю?       — Относительно.       — А, Попов всё-таки?       — Да как ты… — Шаст прямо-таки замер, осознавая как же сильно он палится всю свою жизнь.       — Палишься, — поддакнула его мыслям девушка и выглянула в коридор, — ну ты идешь?       На кухне пахло уютом, по семейному даже как то. Они сидели под желтым светом лампы, за маленьким круглым столиком с клетчатой клиенткой и тихо говорили о чем то отдаленном, не важном. Оксана была в милой серой пижаме, с потрепанными волосами и с большой белой кружкой в руках. На столе стояла вазочка с ее любимыми конфетами и дешевым печеньем. За окном темно, холодно, метель рассыпается об окно белыми колючими брызгами, а в комнате так тепло и спокойно. У кого то из соседей еле слышно бормочет телевизор. И все это так одурманивает, так завораживает своей атмосферой счастья. Антон вспомнил свою дорогу сюда, вспомнил желтые квадраты квартир и свои безразличные, пустые мысли о том, что он никогда до этих квадратов не дотянется. Как же он ошибался…       Они пили эту грёбанную водку и, в который раз уже за прошедшие годы дружбы, изливали всю свою душу друг другу. Им этого не хватало. Шаст рассказал обо всём: и о первом впечатлении, и про пьянку, и про реакцию своего тела на начальника, и даже про их пьяный разговор в такси. Оксана молча слушала и изредка кивала головой, иногда задавая уточняющие вопросы. Потом она говорила о своей новой влюблённости в старшеклассника Фролова, про тусовку с подругами, про то, что поняла наконец куда хочет поступать. Антон слушал и удивлялся тому, как много из жизни подруги он упустил за эту осень. Ему было стыдно, но чувство это постепенно заглушал алкоголь. По телу разливалось бешеное тепло в перемешку с адреналином. И вот кухню уже наполнял их пьяный смех и глупые шутки. Именно сейчас, в данную конкретную минуту друзья чувствовали себя свободными и, блять, счастливыми. В коем то веке. Серая, невзрачная жизнь, до краев переполненная переживаниями, тоской и серыми пятиэтажками Воронежа, окрасилась вдруг в палитру солнечного желтого. Все тревоги сгинули вместе с осознанностью, а реальность, хотя бы на эту ночь, но отступила. Антон смотрел невидящим, но таким благодарным взглядом на уплывающую кухню, на веселую Окс. В голове у него всё место заполнили лишь два, самых важных для него сейчас человека — подруга и… и Арс.

***

      — Блять! — и утро всё ещё начинается не с кофе, а, например, с не прозвеневшего будильника, похмелья или поскользнувшейся на мокром полу Оксаны.       Антон подскочил от резкого звука с дивана, но тут же со стоном упал обратно, словив рвотный рефлекс и вертолеты одновременно. Где то на полу шипит матами Суркова. Из окна бьет яркий, режущий глаза свет. На улице небо чисто-белое, молочное, а с него пухом сыпется такой же белый снег. Ранним темным утром даже не пахло.       — Окс, тебе помочь? — вопросил в потолок парень, прикрываясь от пронзительного света ладонями, как вампир.       — Лучше скажи сколько времени, — раздалось откуда то снизу, в перемешку с недовольным кряхтением встающего на ноги человека.       — Ща, секу, — Антон откопал меж подушек почти разряженный телефон, — сейчас… ох ты ж епта, сейчас 10:06. Оксана, нам пизда! Сука, пробник следующим уроком!       — Блять! — Суркова сорвалась с места и скрылась в ванной комнате. Там незамедлительно раздался шум воды, — Шаст, вытри пол, спрячь водку, родители будут через 30 минут, — попыталась переорать бешенный напор воды девушка.       — Ааа. Боже! Ясно! Ладно, хорошо, епт вашу мать… блять, — Антон предпринял попытку ринуться за тряпкой на кухню, но, так же, как и Суркова, ебнулся на мокром полу, — что здесь вообще разлито?!       — Водка! — сквозь шум воды, откликнулись из ванной.       — Баля…       Следующие пятнадцать минут Шаст суетливо прибирался на кухне и подтирал пол, а Оксана металась между сушкой головы, макияжем и уборкой гостиной, где они спали. Времени катастрофически не хватало. Суркова, поняв это, забила хер на сушку волос с макияжем и носилась по квартире, убирая все, что видела, везде, где могла дотянутся. Не хотелось бы, чтоб родители Окс, по пришествии домой, поскользнулись на разлитой водке или увидели на диване и кухонном столе Шастуновские окурки. Уборку закончили быстро, нервы так же иссякли за довольно короткий срок. Антон у себя в телефоне за ночь и утро обнаружил около 20 пропущенных сообщений, кажется, от всех контактов, что когда-либо имелись в его смартфоне. Пока подметал кухню, успел ответить маме, остальных смахнул в «прочитанные». Как только дом перестал напоминать наркопритон, друзья метнулись одеваться, параллельно звоня вообще всем знакомым из школы и сообщая о том, что Антон был чуть ли не при смерти, но сейчас все невзгоды миновали и они, как прилежные ученики, с желанием писать пробники в ДНК, спешат на занятие. Так же, по прошествию тридцати секундного совещания, приняли решение отдельно звонить Диме, старосте и классному руководителю. При чем первому вручили задачу «пулей к Лазареву, мы умирали, плачь как будто биологию отменили», второму «я тебя умоляю спизди журнал и поставь, что мы были», а третьему «Сергей Вячеславович, Шастун умирал, мы напишем пробник вот прям сразу, как зайдем, пожалуйста не бейте, не убивайте, мы летим!»       Из подъезда реально вылетали. На крыльях грядущего пиздеца. Друзья вызвали такси за бешеные 300 рублей и всю минуту ожидания, не переставая, отвечали на сообщения по типу «я на актера похож?», «дауны, вы где блять?», «у вас 5 минут», «суки, этот журнал способен спиздеть Оушен, и то вряд ли», «убью медленно и мучительно, если не напишете со всеми» и «вам пизда, журнал забрали».       Белый убер подъехал на моменте, когда Антон невменяемо орал в трубку на Поза, который не сумел пустить скупую мужскую слезу в кабинете классного, а Оксана истерически ухохатывалась, сидя в сугробе. Мрачный Айтуган Машхади на водительском сидении, впервые за свои двадцать лет работы таксистом, открыл глаза так широко, как не мог даже при покупке квартиры с пометкой «только для славян». На секунду его окутали даже мысли о своих чисто-русских корнях, захотелось вдруг надеть красные сапоги с льняной рубахой и броситься обнимать березу. Наводнение прошло, когда подростки бросились в его машину, крича что-то на смеси его родного языка и их русского мата. Айтуган никогда не был особо проницателен к чувствам других людей, но сейчас смысл возгласов молодых пассажиров подсказывал сам инстинкт самосохранения. И Машхади, чувствуя в груди, как разливается по венам адреналин, ужас и кипящая молодость, вдавил что есть мочи педаль газа, помчав к намеченой на навигаторе гимназии №106.

***

      — Дорогие одиннадцатиклассники, прошу приступайте, желаю вам уд… — начала было седовласая тетенька в очках, как её прервала, с грохотом распахнувшаяся, дверь.       — Драсьте, извините за… уф… щас… господи! Опоздание! Можно войти, спасибо! — выплюнул, в попытке отдышаться Антон, сдирая с себя шарф и варежки, на которые времени в гардеробе тупо не хватило. За его спиной стояла взмыленная Оксана с обледенелыми сосульками волос, торчащими из-под желтой шапки с помпоном.       — Э-эм, ну что ж присаживайтесь, Ирина раздайте бланки опоздавшим, пожалуйста, — слегка охренев от внешнего вида учеников, молвила наконец старушка. Лазарев, стоявший рядом с ней уронил лицо в ладошки, не то смеясь, не то плача. Ирина послушно встала и раздала, оставшиеся на учительском столе, бланки, глотающей на задней парте кислород, парочке. Кузнецова одарила странным взглядом Шастуна и ненавидящим Оксану, эффектно развернулась, махнув светлой копной волос, и гордо прошествовала к своему месту.       — Вас где черти носили? — зло прошипел Позов с соседней парты, — я чуть не сдох, пока Лазарева успокаивал и уверял в том, что у вас прилежность и пунктуальность по венам, вместо крови херачат.       — Дим, ты лучший, — громким шепотом ответила Суркова, игнорируя, впрочем, вопрос о их утреннем местоположении, и показала другу кулачок.       — Ты наша гордость, Поз, — поддакнул подруге, отдышавшийся наконец Тоша.       — Шаст, в жопу иди.       — Молодые люди, прошу без разговоров, — прикрикнула на ребят всё та же старушка.       — Всё, всё, простите, извините, мы заткнулись, — уверил ее Антон и, для большей достоверности, закрыл себе рот ладошкой.       Оксана вперила взгляд в бланк, глянула на соседа по парте и удрученно положила голову на сложенные руки. Шастун, приподняв брови, разглядывал по новой усложненные в этом году задания и тихо матерился. Да, ЕГЭ они не напишут. Ну хотя не она одна, всё лучше, чем тупость в одиночестве. Кладменов, вебкам и дворников ещё никто не отменял, ведь так…?       В классе тихо. Никто даже не шептался, что было более чем странно для их коллектива. Антон и Оксана где то пол часа назад утратили надежду сдуть хоть что-то у Димы или Ляйсан. Утяшева тупо их не слышала со свое первой парты, а все переговоры с Димой на корню обрубала всё та же тетечка-смотритель. Ребята не сдавались: Суркова попыталась погуглить ответы, так как телефоны у них забрать забыли. И она даже нашла свой и Антоновский вариант, да только вот, всё та же старушка очки носила не просто так, она ястребом налетела на Суркову, отобрала телефон и огласив, что «Девушка, это последнее моё китайское предупреждение!», сурово удалилась на своё надзирательское место. Тогда в ход пошел телефон Шаста: парень на чужих ошибках учился, а потому вышел в туалет, оставив подруге умные часы. На них он и скинет ее вариант, а свой… ну может тупо запомнит, или на руке напишет, или всё на те же часы.       В коридоре тихо, по ушам бьет непривычное, после утренней суеты и маленького тихого класса, эхо. Парень идет, вообщем то, не спеша — времени у них еще дохирища. Пока шел до туалета, Антон решил посмотреть наконец все свои пропущенные сообщения в вк и телеге. Вдруг что важное, все ж таки? Шаст лениво пролистал все «вы где», «ты заболел?», «вы вообще будете?», «бля, может он реально умер, пацаны» и тут взгляд наткнулся на диалог с Арсом. Последнее сообщение отправлено в 4 утра… Антоном! Шастун, похолодевшими вдруг, пальцами тыкает в строку диалога. Блять. Сообщение было не просто пьяным, не просто смешным, тупым или стыдным. Оно не было простым большим и несуразным бредом. Это был стих. Явно стих. Парень в пол минуты достиг мужского туалета и, прикрывая рот ладошкой от жгучего стыда, пробежал глазами по строкам сообщения. Потом ещё раз, и ещё. Ему всё ещё не верилось в реальность происходящего.       — «Арсений Попов, а пойди-ка ты нахуй       В любви я тебе никогда не признаюсь.       Не манит меня перспектива, простите,       В пиздец каких синих глазах утопиться.       Меня ты тревожишь, и знаешь, как бесит,       Когда признаются бухими в подъезде,       Волнуют, заводят, влюбляют быть может!       Потом ниче не было, конечно, блять — похуй!       Нам похуй на чувства, ведь нам нужна драма,       Игнорить — хуйня, я тебе скажу прямо.       И если не нравлюсь тебе я не капли,       Тогда пиздуй в ад со своими глазами,       С чарующим басом, с красивым сюжетом,       Что я рисовал у себя в голове, блять!       Пошел-ка ты нахуй, тебя не люблю я,       Но только тебя никогда не забуду.       И будь моя воля, я б стер себе память,       Но вижу тебя и опять задыхаюсь.       Начни, я прошу, вести себя взросло,       Коль чувствуешь что-то — не ссы и не бойся!       А коль равнодушен — катись-ка ты к черту.       Динамщик ебаный, с меня уж довольно!», — срывающимся от паники и стыда шепотом прочитал уже в четвертый раз парень и прислонился к стеночке. Господи… Господи! Как это вообще высралось из его бухого мозга?! Это одновременно, и оскорбление, и признание в любви. Его за это можно обосрать последними словами, уволить, отшить и разбить сердце одновременно! И всё это будет вполне заслужено.       Антон съехал по стене туалетной кабинки на пол. На сообщении значилось две галочки — прочитано блять… С другой стороны — Шаст даже вновь придал своей спине ровное положение — он же не сопливая телка какая, правильно? Значит справится! К черту пробник — у него тут драма сердечного характера! Парень несмело отправил в диалог «АХАХАХ», потом, ещё немного подумав, написал: «Ты, если что, не подумай ниче такого, мы с Оксаной играли бухие в правду или действие, ну и она вот загадала. Это действие у меня такое было: матерный стишок отправить начальнику:)». Шумно выдохнул и ебнул телефоном себя об лоб. Че за чушь. Кто в это способен поверить? Верно. Никто!       На удивление, не прошло и минуты, а Попов уже что-то печатал. Спустя пару секунд на экране высветилось новое сообщение «Я так и подумал.», а спустя еще мгновение за ним последовало еще одно «интересный слог, Шастун, очень интересный».       — Ага, ясно, понял — мне пизда. Зафиксировали, угу, — чуть истеричным голосом констатировал прочитанное Тоша. Юноша просидел в тишине около минуты, а затем пальцы сами набрали номер мужчины.       — Привет, с похмельем тебя.       — Здрасьте, Арсений Сергеевич…       — Уже снова на «вы»? — а интонация то какая, Господи! Во-первых голос хриплый, во-вторых он вот-вот заржет, блять! Видно же, что еле сдерживается.       — Можно на ты.       — Ну давай на ты.       — Как вам стих?       — Поменьше бы мата, а так очень интересно. Только посыл мне не особо понятен. Не разъясните, Шастун?       — А там скрытая ирония. Типо, вы как клише строго начальника, которого все не любят, но на самом деле любят. В том и шутка.       — У тебя такой нестандартный юмор…       — Ага, — молчание продлилось всего секунду, этого времени, очевидно, не хватило для включения в процесс деятельности речевого аппарата мозга, — а вы какой смысл увидели? Мне же нужно знать, как мои работы воспринимают другие люди, — на том конце трубки молчание, слышно только дыхание. Такое же сильное и не впопад, как и у самого Антона.       — Знаешь, я не особо разглядел потаенный смысл…       — Ну а что же разглядели, — мозги покинули чат вместе с чувством самосохранения.       — А-ам… на секунду мне подумалось, что вы… ты, Антон, выражаешь в этом стихотворении свои… реальные мысли обо мне. Без юмора.       — Забавно, — и Шастун вполне натурально хихикнул, хотя сердце ебашило по ребрам, как бешеное, грозясь разломать грудную клетку к чертям и улететь к абоненту на том конце, — хотя вполне предсказуемо. Нет, Арс, это ошибочно. К счастью или к сожалению… — чуть помедлив, добавил Антон и отключился. После сразу же открыл браузер, начав, наконец, гуглить свой пробник, пытаясь заглушить стук сердца в ушах. Хотя ему уже в любом случае жопа от старушки-надзирателя. Сколько его не было уже?

***

      Арсений проснулся в четыре часа утра от вибрации телефона под щекой. Он допоздна разговаривал с Сережей. Изначально они стали общаться, почти как прежде, после сцены, увиденной Арсом в кафе. Ну, как общаться — Сережа просто очень терпеливо слушал нытье Попова по поводу того какой он: а) «долбаеб», б) «наивный», в) «кретин», г) «педофил», д) «ебаный Гумберт Гумберт!!!». Арсений полностью угомонился только недели через три, и то, ему просто стало неудобно вечно терзать друга разговорами об этом. Тема Шаста иссякла, а общение осталось. В эту ночь они первый раз за полторы недели вновь говорили о парне. Арс сказал, что вроде остыл и теперь хочет, чтоб пацан был счастлив с любимым человеком. В этот момент Сережа радостно запищал и, судя по звукам, пустился в веселый пляс по своей квартире, напевая что-то из разряда «слава богу наконец-то, я дождался - вот же радость, в тебе есть мозги, о счастье». Потом мужчина подлетел к распахнутой форточке и выкрикнул в лицо холодному ноябрьскому ветру: «Чтоб Шаст ебался и улыбался с тем, с кем надобно!». Арсений расхохотался, но поддержал тихим улюлюканьем. Остаток ночи друзья болтали о разном, и болтали бы дальше, если бы Арсений тупо не заснул. Сережа еще с минуту говорил что-то об одном безумно умном и интересном школьнике, что ходит к нему на лекции по биологии, но поняв, что слушатель на том конце потерян, досадливо цокнул и отключился. Попов же продолжил спать, прижимаясь щекой к теплому экрану телефона.       Так вот, к настоящему: Арс невидящим взором обвел пронзительно-яркий экран. Сразу под временем значилось 1 непрочитанное уведомление от «Антона Ш». Попов заинтересовано замер и открыл. Он неверующим взором прочел, написанные, явно не трезвым подростком, строки. Мужчине вдруг стало дико жечь где-то в районе сердца, горло пересохло, а кислорода резко стало не хватать. Арсений перечитывал стих вновь и вновь. Это было сродни ударам плетьми под дых. Только вот, они вместе с болью приносили облегчение, то была сладкая соль на, почти зажившую, рану. Словно пластырь с силой отодрали и стали сыпать эту соль ебаную, нежно дуя при этом, туда где «болит». Мужчина перевернулся на спину и, как школьница, заулыбался, разглядывая невесть что в, уже, кажется, наизусть выученном сообщении. Губы еле слышно прошептали, не ясно к кому обращенное, «Спасибо».