Священное животное

Свою спальню Леон тоже взялся реставрировать лично — велел вынести мебель и расположился в пустом помещении по-королевски, со всем размахом: притащил красок, кисточек, изготовленную собственноручно грунтовку и принялся за воплощение своего давнего желания. Леон хотел изобразить на стене во весь рост тигра или льва, величественного, гордого, с развевающейся гривой, набросал рисунок углем и восхитился — получиться должно было обалденно. Только не он был первым человеком, который испортил рисунок цветом — лев у него в итоге вышел какой-то чахоточно-канареечного цвета, а последующие попытки исправить положение все только усугубили: стерлись первоначальные границы морды и льва еще и раздуло, как от пчелиных укусов. — Возжелал Леон однажды Жизнь вдохнуть в кусок стены. Думал — это сможет каждый, Коль движения верны И рука тверда, как плоть, Что в другой руке твердея, Сможет копья побороть. Труден путь творца, тернист — Вышел зверь из-под руки Страх уродлив, но игрист, — расхаживая за спиной и тихо звякая бубенцами на рукавах и башмаках, продекламировал Мурена. — Знаешь, радость моя, мне правда нравится. Эка, как его разнесло! Он, конечно, жуть какой страхолюдный, но глаз у него лукавый. Тот, что побольше. — Я переоценил свои художественные способности, — Леон бросил кисть в чашку. — Надо закрасить все. — Нет, нет, что ты! Давай отойдем немного — большое видится на расстоянии, ты сам мне говорил. Отступили к самому окну, где Леона откровенно перекосило: — Так еще хуже. Мурена, судя по волне умиления, что прошла по его лицу, собирался в очередной раз влить ему в уши поток аргументов в пользу рисунка, но замер и уставился перед собой пустыми остекленевшими глазами. Всегда, когда это происходило, он пугал Леона, который еще не забыл тех темных дней, когда шут едва не помер благодаря своей сестрице, что потом снова ушла в плаванье на торговом судне, обручившись с альбиносом. Сейчас он так же стоял, будто из него вынули душу, оставив лишь оболочку, и Леон, осторожно коснувшись его плеча, вскрикнул от неожиданности, когда шут моргнул. — Что, опять? — спросил Леон. — М? — Мурена поднял брови. — Ничего. Засмотрелся просто, залюбовался… деталями. Знаешь, что я подумал — давай переселимся в те покои в отстроенной Башне Лебедя. Там очень просторно, будет где побегать моей крысе. — А эти куда? — Леон взмахнул рукой в сторону льва. — Пустовать не будут, уж я точно знаю, — Мурена улыбнулся слишком загадочно даже для своей манеры. — Только оставь это животное. Оно единственное в своем роде, кощунственно избавляться от него. Нарекаю его священным. *** — Мясо сирен способно излечивать любые недуги. Главное только — знать, как его готовить и какие части тела брать. В костях, к примеру, скрыта сама жизнь, в печенках — бодрость духа, в языке — живость ума. А в глазах… Не помню, и не важно — мне просто нужны его глаза. Свежие, неоскверненные, способные видеть невидимое — мне нужны его глаза. Можно и без них, но… С глазами же лучше, правда ведь? Реми вскочил посреди ночи, еще слыша вкрадчивый шепот где-то в глубине извилин, весь в ледяной испарине, с гулко стучащим сердцем. Лоу Нуа спал рядом, как всегда по-животному, подтянув колени и спрятав лицо в волосах, явно ничего не слыша. Хотя, он бы и трубный глас не услышал, если б такое случилось. Шепот звучал только в голове Реми, хотя и внешний раздражитель присутствовал все равно — в коридоре что-то шоркалось. Пришлось встать и выглянуть. — Да боже! — вздохнул Реми, застав шатающегося от стены к стене мертвяка, который, видимо, забрел в замок случайно. — Идем, идем, тебе здесь не место. Мертвяк послушно ковылял с ним к выходу, пока Реми думал о том, что произошло — значит, это все правда. То, что Ярлига говорил Лоу Нуа, а он услышал — про глаза, и если можно было бы договориться с долговязым, то он сделал бы это прямо сейчас, но долговязый был из тех, кто делает зло просто ради удовольствия, с такими договариваться, что пшеницу сеять в море. Ярлига искренне радовался всей этой вони, заполонившей город и тому, что Омин не бывал трезвым. Омина как раз Реми и увидел в тронном зале, возвращаясь от дверей, тот сидел у каменного возвышения и бубнил под нос слова незнакомой баллады про утопленниц. Позади, как колонны, торчали почившие родственники, блестя позеленевшими от могильной сырости регалиями. Признаться честно, Реми бы тоже начал спиваться, если б за ним день и ночь таскались ожившие кости. — У меня создается впечатление, что скоро твое место займет Ярл, — произнес Реми, приближаясь. — Он только этого и добивается. — Пусть, — Омин махнул рукой, и Реми увидел, что перстни на опухших пальцах врезаются в кожу. — Ничего не хочу. Подохнуть хочу. Чтоб вы все со мной подохли! — Интересное предложение. Но я откажусь все же. Позволь нам уехать. Омин замотал головой с преувеличенным усердием: — Никто не уедет. Все со мной подохнете, тут все мне принадлежит. Я выставил стражу, никто не уйдет. Если нельзя, чтоб они исчезли, — Омин кивнул на безмолвных предков, — тогда страдать будут все, пока страдаю я. Ярлига попросил у меня взамен на избавление от них кое-что, что ему нужно, и я согласился. — Что это? — Младенец. От сирены — мясо сирен лечит любые недуги. Омин затрясся — то ли подавился, то ли засмеялся, а Реми попятился и через минуту уже был у себя в покоях, поднимая на ноги Лоу Нуа, который спросонья не понимал, что с ним происходит. — Уходим, — сказал Реми, вручая ему плащ и надевая свой. — Сейчас? — Сейчас! Или эта безглазая тварь сожрет тебя вместе с ребенком. Реми прислушался — по лестнице кто-то поднимался, гремя латами — Омин, конечно же, окликнул стражу и никто их никуда не выпустит. Раньше нужно было догадаться, раньше уходить, а теперь стало поздно. Однако, было кое-что, что могло помочь если не Реми, то Лоу Нуа. — Обещай, что не будешь возвращаться, — произнес он, коснувшись ошейника. — Я, как твой хозяин по договору, разрешаю пользоваться магией по своему усмотрению и приказываю немедленно покинуть это место и спасать свою жизнь. — Реми! — воскликнул Лоу Нуа, хватая его за руки. — Ты не имеешь права поступать так со мной! Я не вернусь в море! — Немедленно покинь город. Сейчас же, — твердо повторил Реми, и Лоу Нуа, перед тем, как перевоплотиться, глянул на него обиженно — если бы не приказ, он бы и не ушел. А Реми в первый, и, вероятно, в последний раз видел, как он становится огромной, блестящей серебряно-белой чешуей, длинной змеей с гребнями на спине и голове, заполняя комнату и ломая мебель, но при этом не трогая его, придвинувшегося к стене, а потом выскальзывая в окно. Когда внизу поднялся шум, а влетевшая стража скрутила Реми, прижимая его к полу, он огорчения не испытал — хорошо, что Лоу Нуа тогда отказался снять ошейник. Реми ожидаемо бросили в темницу и там он, сидя среди вбитых в стены цепей, пробыл до рассвета — несколько часов промелькнули как один. Единственное, о чем жалел, так о том, что не смог обнять на прощанье Лоу Нуа и о том, что не увидит своего ребенка, когда тот родится. Как символично — когда он умер, перед тем, как попасть сюда, сестра тоже должна была родить и он тоже жалел, что не увидит племянника. А что, если сейчас, когда его казнят, — уж в этом он не сомневался — он вернется обратно? В свою скучную, размеренную жизнь страховщика, у которого из мечт была только хорошая машина? Уж лучше тогда смерть. — Жрать будешь? — постучав по решетке миской, гаркнул стражник. — А есть ли смысл? — хмыкнул Реми. — Ну да. Все равно на плаху. Но потом уже не пожрешь своей парной баранинки, да, граф? Стражник загоготал. Реми пожал плечами: — И то верно. Когда объявили о том, что на центральной площади опять казнят кого-то, Вилли стоял у палатки продавца овощей и выбирал кочан капусты покрупнее — хотел попробовать засолить. Каждой женщине положено было идеально солить капусту и варить похлебку из бобов, а раз уж он решил остаться женщиной, — ну, почти вынужден был под давлением Торы, которая давила не только аргументами, но и еще кое-чем, — то приходилось учиться быть ею. Сама Тора бродила рядом, подкручивая усы и беседуя с мужьями женщин, которые тоже ожидали, пока те выберут овощи. Кролик Гусь тоже был тут, сидел в корзине Вилли, пожирая морковку. Шум поднялся во всех частях рынка одновременно, и Вилли услышал: — Башку отрубят графу! Графа казнят! Вилли бы и дальше копался в ящике, далекий от всех видов насилия, если б не Тора, которая потащила его на площадь. — Слыхал? Хольдина казнят! За что, интересно? — она крутила головой, протискиваясь вместе с ним поближе, и Вилли, увидев стоящего у ступенек помоста Раймонда в белой рубашке и нижних штанах, — сапоги и прочее, что можно было снять, сняли стражники, — заголосил: — Я не хочу, не хочу смотреть на это! — А ну тихо! — Тора крепко сжимала руку, вырваться было нельзя. — Отвернешься, когда топор возьмут. Послушаем, за что его. Он неплохой человек. Толпа ходила волнами предвкушения и любопытства, обсуждая, за что казнят самого графа, пока не явился король со свитой из пажей и дохлых родственников. Рядом маячил не скрывающий торжества Ярлига — вот уж кого, а его Вилли с первого взгляда невзлюбил. — Граф Раймонд Хольдин приговаривается к казни за государственную измену, — произнес Омин, и все умолкли. — Он нарушил договор перемирия, отпустив сирену, и благодаря ему эти твари снова будут пить нашу кровь и портить наши посевы, нападать на рыбаков и губить наш скот. Благодаря ему мы снова будем голодать и сидеть по домам с наступлением темноты, молясь, чтобы утро наступило. — Бля, — произнес кролик, перестав жевать. — Это плохо, согласна, — сказала Тора, а Вилли ничего сказать не мог от шока. Толпа засвистела, загудела, в графа полетели гнилые помидоры, приготовленные специально для таких случаев, и ему не дали отвернуться, пока Омин зачитывал все, что успел написать — явно не он сам. Когда король закончил, пожелав ему гореть в пекле, графа подняли на помост, где он опустился на колени и положил голову на плаху — спокойный, как будто не раз уже умирал. Даже не произнес ничего в свое оправдание, только перед тем, как занесли топор, странно дернулся, точно собираясь встать, и Вилли, который стоял ближе всех благодаря Торе, увидел в его глазах настоящий страх. Отрубленная голова скатилась по доскам к краю и шлепнулась прямо под ноги толпе. На этом моменте Вилли ощутил, что земля под ним плывет, а очнулся уже, когда Тора несла его на руках. — Спокойно, не рыпайся, — увидев, что он открыл глаза, проговорила она. — Поздравляю тебя, милый мой, теперь ты — точно баба. Обмороки ты осилил. — Куда мы идем? — простонал Вилли, нежась от такого внимания. — К балагану. Он уезжает, и мы вместе с ним. Жить в городе, где бродили мертвяки, еще можно, но где еще и сирены по ночам — увольте. Балаган отправляется в Гредагон — говорят, тамошний правитель благосклонен к прибывшим и дает клочок земли для строительства дома всем, кто попросит. Ты, вроде как, оттуда? Вилли готов был шлепнуться в обморок вторично, уже от радости — наконец-то он сможет вновь спокойненько заниматься своим делом в любимом ателье и не думать о всяких мертвяках и сиренах, портящих настроение. Однако настроение ему все равно испортили — хотя циркачи встретили их с радостью, среди тех, кто отбывал вместе с ними, Вилли увидел Лоу Нуа и… Ярлигу. — А этот хрен что тут делает? — возмутился Вилли. — Тут все испоганил, решил на новое место перебраться? Я тебя пырну ночью, так и знай, я не позволю мой Гредагон… — Тсс, — шикнул кролик, обретаясь под ногами, а Лоу Нуа улыбнулся, поглаживая живот под плащом: — Это не Ярл, а только его тело. Я же не зря его разбудил. — А кто тогда? — Вилли глянул в пустые провалы глазниц — внутри горели зеленые огоньки. — Реми, — прозвучал голос долговязого и костистая, узкая ладонь пожала руку Вилли. — Приятно познакомиться. Ты мог знать меня еще как Раймонда. Лоу Нуа отказывается возращаться в море, потому вам придется нас потерпеть. Вилли слышал прежде, что сирены способны менять души, но видел впервые. В любом случае, Леон со своим зубастым будет рад — он любил помогать всем без разбору. Особенно инвалидам, у которых нет глаз.