Хорошо, что ты не помнишь

Обычный день, как сотни других; осень перешла в зиму и тяжелые тучи, висевшие, казалось, над головой, резко поднялись высоко в небо. А ощущение зажатости между ними и землей никуда не делось. Забавно, но у меня на душе было то же самое. Хотя, после того разговора я не осмеливался подумать о таком громком слове, как "душа". Я вообще предпочитал не думать. Так или иначе, всё, что я ощущал - стойкое чувство безысходности, болезненное осознание того, что лучше уже не будет. Никогда, как ни старайся. Поэтому я не пытался достучаться до истины, поэтому не искал новых встреч с той девушкой, поэтому всё так же ходил на работу и по вечерам смотрел с женой телевизор. Ничего не изменить. Да и менять-то нечего. Я словно вернулся в тот пьяный подростковый период, когда чувства разрывают тебя изнутри. Подростков рвёт и радость, и горечь, а я не помню и минуты радости. Кстати, не помню что было в мои подростковые годы. Я вижу себя начиная с тридцатилетнего возраста. До этого находятся вещи, о которых я ничего не знаю и стараюсь не задумываться: поразительно легко принял тот факт, что моя нынешняя жизнь не больше, чем постановка. Даже не так. Этот факт маячит где-то на границе моего сознания, а я целиком и полностью принимаю это. Снова автобусная остановка и тяжелое утро, поддерживаемое головной болью. На остановке не слишком людно: женщина с сыном раннего школьного возраста, влюблённая парочка и пенсионерка. Я смотрел только в сторону, откуда должен прийти автобус, когда почувствовал, что кто-то дергает меня за рукав. Это был мальчик, которого я увидел, пока рассматривал людей на остановке. Обернувшись, я увидел, что его мать отвлеклась на покупку чего-то в киоске. - Ты болишь? - светлыми огромными глазёнками ребенок смотрел куда-то за моё плечо, явно не производя впечатление здорового человека. - Можно так сказать. Я не стал удивляться, не отослал его к матери, не сделал ничего, что должен сделать нормальный человек. - Я болю, - протянул мальчик и шмыгнул носом, при этом по-детски кривя губы. Потом он словно слегка вздрогнул, растерявшись, что чего-то не сказал, и добавил: - Тоже. - От чего болишь, малой? - нельзя не улыбнуться, говоря с ребёнком. Пусть улыбка будет горькой и пустой, но она обязательно должна быть. Мальчонок ещё сильнее выпучил глаза и бледной ручкой поманил к себе. Я наклонился, а он обвил мою шею и прошептал: - Мне очень темно. Отпустив мою шею, он стал выжидающе смотреть на меня. Что-то в глубине меня понимало, чего он ждёт. А я не понимал. - И тяжело? Он активно закивал. Я хотел сказать что-то ещё, что-то значимое, но женщина с красными волосами и в безвкусном пальто вдруг поняла, что выпустила сына из поля зрения и подошла ко мне. Её стыдливый взгляд и извиняющаяся улыбка могла вызвать только отвращение. - Он не сильно докучал вам? - эту улыбку хотелось стереть. Я не страдал от повышенной агрессии, но мне хотелось ударить её. - У него... м... проблемы с построением речи. Эта улыбка поднимала во мне волну непонятной злобы. Женщина извиняется за своего ребёнка. Женщина стыдится своего ребёнка. - Это у вас проблемы с её пониманием, - процедил я и протянул мальчонке руку. Не знаю, зачем. Жест уважения, солидарности, "взрослости"? Чушь. Когда он сжал мою ладонь, меня словно током пробило. На мгновение перехватило дыхание и всю остановку озарила ослепляющая вспышка, что-то больно резануло по груди и глухим толчком отразилось в голове, а когда всё прошло и я смог нормально смотреть, мальчишка улыбался. Он улыбнулся мне, глядя в глаза, и уже гораздо меньше напоминая больного ребёнка. "Спасибо", - проговорил он беззвучно и обнял меня. Женщина смутилась ещё сильнее и принялась отцеплять сына, рассыпаясь извинениями. Они ушли и мальчишка, держа мать за руку, казалось, освещал своей радостью всю улицу. Что-то в нем однозначно изменилось. Только что?