Слишком острый

Иногда казалось, что она так и не выросла. Между мгновением, когда она умещалась в ладошки, сконфуженно младенчески чихала, когда её брали за совсем ещё нежное ушко, как настоящую чашку, несомненно бережно придерживая; когда она ещё была мягковатой, без резких линий и угловатых завитков, до того дня, как Кнайф возненавидел её, почти восьмилетнюю, но так раздражавшую заносчивостью Корзиныча, впитанной после той зимы подчистую; рвением к тому, кто стал частью острого, кого тот делить не собирался; тем, что вырвала ту самую часть, наивно думая, что для Кнайфа это значило меньше, чем есть на самом деле, что он просто кретин. Между двумя моментами будто не прошло ничего, будто они были всегда, одновременно. Может, она права, может, он действительно идиот, раз довел всё до сражения, выставил себя полной тварью, и его есть, за что презирать. Неудивительно, что Чашечка так к нему относилась наедине. Странно, что так трудно было привыкнуть видеть её рядом с Курасаном. Они сидели за обеденным столом, хлебный закинул ногу на стол, за что получил бы оплеуху, будь Брялок рядом, Чашечка задумчиво смотрела в пол. Теперь пара не вызывала дискомфорт; Кнайф старался убедить себя, что не может злиться на неё из-за случившегося, но вдруг он просто рад, что ей также плохо? От мысли о последнем скрутило живот до помутнения. Нет, всё же острый не настолько паршив. — В общем, я из-за вчерашнего подумал, что круто бы разобраться во всех этих букашках получше! — Курасан увлечённо раскручивал темы, вдаваясь в глуповатые дебри. Он говорил и говорил, перескакивая с одной детали на другую, обрывая и запинаясь. В общем-то он с упоением описывал всё, что узнал в выклянченной, через Бутылыча, конечно, энциклопедии из «Школьной библиотеки», о том, каких переливчатых прелестных жучков вложил между страниц вчера и, как ему казалось, открыл новые виды (Кнайф был уверен, что пару-тройку иллюстраций Курасан как обычно пропустил или перепутал). Очевидно, он будет увлекаться этим с месяц, а потом в апатии станет искать что-нибудь интереснее. Хлебный вываливал всё невпопад, в шутку пинал Чашечку в плечо, а та вздрагивала и омрачалась. В первый раз острый не появлялся на поляне почти два дня, бесконечно только ноя наедине с собой; сдержанность фарфоровой удивляла. Кнайф действительно слаб. После очередной попытки как-нибудь дружески прикоснуться к ней, оказавшейся неудачной, Курасан удивлённо замолк и убрал ноги со стола. Смущение и беспокойство промелькнули в последнем оборванном слове, и воцарилась тишина. — Хей, ты чего? Невесёлая совсем, отодвигаешься постоянно… Я тебя как-то обидел? — он вопросительно свёл брови. — Или тебя кто-то обидел? Тогда Курасан завертелся, и Кнайфу пришлось вовсе припасть к земле, прячась за кустом возле места разведения костра под котел, затаив дыхание. — Нет, всё в порядке, — пробормотала Чашечка, устало вздыхая и щурясь. — Спала плохо, да и всё. Всю ночь она тихо вскрикивала, пинала Кнайфа в живот, успокаиваясь, когда ничего её не касалось, потом вновь пускаясь в горячечные вопли и сражаясь с воздухом. На утро острый перетащил её поближе к Банде, на руках она чуть не заплакала вновь, проснулась, и пришлось лежать вдвоём в непосредственной близости «врагов», пока её дыхание не стало глубже. Возня с ней уже начинала раздражать, но Кнайф всё больше понимал, что не допустит этого вновь. Но не мог заставить себя. Слабый, жалкий идиот. На завтраке Кнайф не появился, с пляжа тихо улизнул, уже потом подслушав ничего хорошего не предвещающие вопли на обратном пересчёте. Стыдно показываться перед Брялокой. С момента появления К, того, как он перестал притворяться наедине, острый просто не мог её слушаться. Или не хотел. Он способный, вполне будет справляться с обязанностями, если не лениться, если слушать мать, но заставить себя не выходит. Преступное желание просто лежать, ни о чём не думать, лишь смотреть в небо с постоянной усталостью, забирало все силы. Кнайф не мог появиться перед ней в этом. Стыдно, что из-за каких-то проблем он её так выводит. Ей не нужно о них знать. Лампчки как обычно нет. Её удалось случайно найти на болоте, в толще густых кустов и гнилом смраде. Она копошилась в земле, вытаскивала тонкие белесые корни и жала к груди, тёрла грязью щёки, шептала и била по животу, морщась от боли. Иногда она тряслась, роняя комья. Кнайф присел рядом, незаметно маяча на горизонте, осторожно вплетаясь в её чуткое окружение, разглядывал. Лампчка казалась пополневшей, но одновременно с тем пугающе худой. Костлявая, с непропорционально утолщенным телом, особенно при основании, мешающим ей нагинаться и черпать влажную землю. Её кровавый уже становился красно-лиловым, неимоверно горячим. Кнайф с тоской наблюдал невидимым для неё зрителем. Лампчка расковыряла слепленный ею холмик, хлопнула, вдавливая в землю, подняла грязную руку, оттопырив пальцы. Нижняя губа задумчиво приоткрыта. Стеклянная потянулась обгрызть ногти, но острый придержал её запястье, наконец привлёк внимание. — Не суй грязные пальцы в рот, мама ругаться будет. Она повернулась, перестала копаться в земле, удивлённо уставилась на него. Секунда молчания, и она расплылась в через чур широкой улыбке. — Кнайфи! — он не стал поправлять. — Ты пришёл играть со мной?! Кнайф вздохнул и покосился на её «игры». И раньше мелкая любила пачкаться, лепить пасочки из грязи, но более ответственно? Если вообще можно применить такое слово. Лампчка пригнулась к нему, выжидая ответ, взгляд исподлобья вызвал мурашки. Тогда Кнайф снова почувствовал этот запах, но теперь осознал его природу. Она действительно пахла К, но не так. Острому достаточно пару дней спокойствия (что случалось редко), чтобы всё выветрилось, но этот шёл из стеклянной, клубился внутри неё. Даже не в колбе, в сокрытом под ней организме, невидимом, просачивающимся алым по стеклу. Кнайф сглотнул, сжав её руку дрожащими пальцами сильнее. — Л-лампчка. Резко вцепился ей в плечи, весом не давая дёргаться и накреняться. — Скажи, что с тобой, пожалуйста. — начал он тихо, но настойчиво. — Краткий причинял тебе боль? Что с тобой! Острый почти сорвался на крик, вовремя сдержался, сломавшись. Глаза слезились, он мысленно молил об ответе. О чём-то, что поможет чувствовать Лампчку рядом с его запахом. Та сникла, растянутые губы стали безжизненны. Ни слова, только пустой взгляд. Кнайф всхлипнул, крепко стянув её в объятиях. — Почему ты всегда убегаешь… Пожалуйста… Я… — он шмыгнул. — Я не дам тебя в обиду, пока могу что-то сделать. Постараюсь, пожалуйста, только скажи мне. Тишина. Маленькие горячие ладошки лежали на его спине, слегка впивались коготками, чуть короче, чем у Кнайфа. В её возрасте у него были почти такие же. Ручки сползли на грудь, замерли ненадолго и оттолкнули. Острый поддался. Лампчка выглядела потерянно. Улыбка таяла, искривляя концы короткой дуги вниз. Она ничего не скажет. Тонкие конечности выгнулись, поднимая тело. Её красноватая тень метнулась по листве мимо, задев локтем, глухие шажочки исчезли за спиной. А Кнайф сидел. Сидел, борясь с желанием умереть в ту же секунду. Исчезнуть, перестать существовать, лишь бы не думать о Лампчке. Он слишком поздно заметил, за что она и ненавидела его, раз покидала. Болото на мгновение показалось лесом, когда острый брел, потупившись в землю, ковырял носками грязь, спотыкаясь и неуклюже балансируя руками. Вспомнилась Чашечка, то, как вчера её отняли у него. Будет ли К пытаться свести всё к незначительному или это бесполезно из-за Кнайфа? Дорога едва угадывалась, чудились проблески луны, то, как холодил корешок книжки, блестел её глянец в серебряных лучах. Острый остановился. Точно, книга! Он торопливо оглянулся в поисках того места, где выронил её. Пробрало от ощущения, что сейчас откуда-то выбежит напуганная младшенькая. Кнайф припал к земле, обшаривал кусты, пытаясь вспомнить, где с ней прятался. Даже если не почитать, книгу нужно вернуть Замазычу, желательно в целости и сохранности, иначе беда. И так Кнайф перебирал места в полуприсяде, пугаясь лишнего скрипа. Хотя логика и подсказывала, что книга была на видном месте, он всё равно заглядывал даже в корни. Она лежала на вытоптанной тропинке недалеко от места, где тот искал. Глянец потускнел, даже не потому, что в ночи блики заметнее. Царапины покрыли обложку, отражаясь мелкой сеткой матовых паутинок. Земля налипла на шитый переплёт, Кнайф смахивал её пальцами, только больше втирая в нитки. Стало немного грустно. Зато цела. Живот урчал, острый сидел, скрутившись под кустом, думал, как бы словить какую-нибудь белку или полёвку. На голодный желудок вертелась только мысль о том, что побег был зря, от маминой каши Кнайф бы не отказался сейчас. На окраине болота заросли становились совсем редкими, книга лежала в тайнике. Привиделось нечто мелкое в траве, он затаился, выслеживая тусклый холмик спины, тянул носом, пытаясь унюхать. Короткие перевалки, оно пугливо поднимало голову, продолжало возиться, то ли умываясь, то ли собирая плоды под худыми деревьями. Кнайф предвкушающе обнажил клыки, опустился на передние лапы. Живот в готовности опускался к земле. Движения жертвы вычерчивали силуэт, ничего, кроме них и запаха. Острый подался вперёд, осторожными шажками стелясь по земле в шелесте листвы и травы. — Хей! — оклик заставил подпрыгнуть, ощетинившись, писк оповестил о побеге обеда. Померещилось прикосновение. Позвавший Ё сцепил замок за спиной, и не похоже, что планировал трогать. Он хихикнул. — Доброго утречка, Кнайф. — Скоро обед, — буркнул тот в ответ, раздражённый, что ему не дали поесть. Живот вторил. Понятие обеда было таким же поздним, как и завтрака. — Знаю, потому и пришёл. — Ты спугнул мне еду, — вкрадчиво. — Ой. — Сиреневый сконфуженно моргнул. — Но-о ты ведь не откажешься от фазана? Вчера-то съесть его не вышло. Он хитро сощурился. Кнайф недоумённо нахмурился, вскинул брови. Ё ждал его? — Но это же подарок, — с сомнением бормотал острый. Сиреневый лишь шагнул и присел с ним на один уровень. — Подарки куда лучше, когда есть, с кем их разделить. И я хочу разделить его с тобой, — он смягчился и стал тише. Кнайф застыл. Он смутился до румянца и выдавил улыбку. Давящее чувство неверия. Ё действительно странный, но пока что это приятно. Фазан уже был очищен и четвертован, вместе Кнайф и Ёшка насадили части на небрежно вытесанные прутья. От аромата жарившегося на всполохах мяса желудок скрутило туже. Ё переворачивал пруты, поднимая колючую кожицу с золотистой коркой, то окуная в потрескивающие языки пламени. Шампуры — как их назвал Ёшка, — он прибивал сверху камнем. Костёр расположили на вытоптанном пятачке вблизи палатки. Кнайф скрытно глотал набегавшую слюну, прячась за ладонью, крепче обнимал колени и старался не ёрзать от предвкушения. Чтобы желудок не взвыл, приходилось незаметно пинать себя. Ёшку это смешило. — А почему ты завтрак пропустил? — он приблизился и поднёс ладонь к клинку в поле зрения Кнайфа. — Я э… Чувствовал себя не очень. Не встретив сопротивления, пальцы бережно легли на острие, слегка поглаживая. Жест быстро закончился, достаточно, чтобы не провелась параллель с К. Он тоже в начале прощупывал границы дозволенного, чтобы в дальнейшем их с хрустом раздробить в щепки. — Мне было страшно там появляться… — еле слышно сознался Кнайф, опустив взгляд. Ёшка, секундно отвлёкшийся на шампуры, встрепенулся. — А? Из-за чего? — он посерьёзнел. — Кнайф, вчера что-то произошло, пока меня не было? Ответа не последовало, острый съёжился и насупился от солёности в носу. Сиреневый сжал кулаки ещё более мрачный, пытался не сверкать злобой перед Кнайфом. Очевидно, ярость для Кнайфа, Ё злился на него, ненавидел за молчание. Тот коротко вдохнул, и его снова погладили по голове. Ели они в тишине. По большей части ел Кнайф, Ёшка тепло наблюдал, как детёныш с голодным чавканьем срывал мясо с ножки. Полёвки для насыщения ему бы не хватило. — Я так-то хотел напомнить, что завтра испытание, недавно закончил последние детали нового места для исключения. Команды сейчас совещаются, но, раз тебя нет… Советую лечь пораньше, хех. Кнайф остановился, почувствовав ком горле. Он не мог лечь рано. Это было единственной возможностью что-то решить. Пробило дрожью. — К решил провести его с утра? — Нет, его проведу я. Кра… Ка уехал ещё вчера ночью. Острый ошарашенно, почти испуганно округлил глаза, отплюнув тонкую косточку и закашлявшись. — И сколько его не будет? — от облегчения и парадоксальной тревоги малозаметно затряслись руки. — Ну, завтра ближе к вечеру вернётся. Как раз придётся поговорить. Живот заболел, Кнайф опустил мясо, сгорбился, откинувшись назад. Сочувственный взгляд Ё заставил сжаться сильнее. Тот достал странную мокрую салфетку и тщательно вытер руки, затем подсел. — И ещё… Я не желаю тебе зла, всё будет хорошо. Прости заранее. Острый непонимающе поднял голову, ответом ему послужила грустная ухмылка. — Лучше пойди, поговори с кем-то из друзей сейчас. С Пикчером, например… А мне нужно будет пообщаться с некоторыми, Брялокой особенно. И Чашечкой… Ты не знаешь, где может прятаться Лампчка? Кнайф не мог помочь, от этого стало тошно. Конечно, он не был для Ё единственным, вряд ли даже… — Сначала мы, конечно же, посидим столько, сколько захочешь. Дела подождут. Ты ещё голоден? Пикчер выжимал мешочек, лиловая мутная вода волнами плескала в миску, ударяя по металлическим стенкам облупившейся посудины, струилась по скользящим от завязки к сбитому наполнителю рукам. Шерсть висла слипшимися иголками. Кнайф подсел со спины, наблюдая, как Пикчер вновь наливал ещё розоватый сок в мешочек и пропускал через фильтр. Муть скользила по толще напитка. Деревянный коротко обернулся и продолжил процесс. «Йигройш твой готовлю» — весело хмыкнул он под нос. Ощущалось странно — безнаказанно сидеть под холмом с запрещённым и выжимать Йигройш. Кажется чем-то незаконным, хотя оба знают, что Брялок хлопочет с конфискатом за высокими кустами и, если бы нельзя было, Пикчи давно бы получил своё наказание. Но ему разрешили помочь. А вот Кнайфу лучше не издавать лишних звуков и, чуть что, от мамы прятаться. Напиток наливался пурпуром, но ещё не сверкал. Нужный порошок добавят потом. В миску чудом не упало ни единой шерстинки. Пикчер облизнул сладкий палец и вновь стал выжимать. Кнайф тоскливо положил затылок ему под плечо, уворачиваясь от снующего локтя. Не удивительно, что именно сейчас пополняли запасы: в последнее время Бутылыч ходил еле полным, а насчёт проведения испытаний ещё давно выставили правила: не обращаться друг к другу по старшинству, не называть Брялоку мамой и смешно коверкать её имя на Брялку. Главное — не менять внешний вид. Йигройш Бутылыча в этот пункт тоже входил; больше никаких компотов. — Ё сказал мне, что завтра испытания, — шепнул Кнайф. Пикчер переливал жидкость в высокую банку, капли оставляли дорожки на горле, торопливо стекая. Мешок он подал острому, начавшему машинально разминать пюре с твёрдыми комками шкурки, как у яблока, смятые бубинки и скорлупки шишек. Пока старший отвернулся, Кнайф выудил из мешочка жменьку мякотных шкурок и запустил в рот. Брага приятно обожгла горло, он зажмурился. — Угу, — Пикчер отвечал, не поворачиваясь. — Они будут до рассвета, очень рано. Я тут подумал… Кнайф кивнул, взял ещё немного, поглядывая на стоящую поодаль корзинку, полную забродившей смеси, сцеженной из напитка. — У нас будет мало времени, чтобы… Поговорить, — деревянный замялся. Расслабление прошло в тот же миг. Острый поёжился, прекрасно понимая, о чём речь. Но… Он не готов. И вряд ли будет готов изъясниться хоть как-то завтра без того, чтобы задохнуться от слёз при первом же звуке. Как минимум в своей голове. Вспороть глотку, продрать толщу дерева, истекая кровью, в агонии вырвать волокна казалось легче, чем сделать это. Кнайф горячо вздохнул. Пикчер понимающе замолкнул, взялся выворачивать кисло пахнущее, пропитанное резким привкусом спирта содержимое мешочка в освободившуюся миску. Запах щекотал нос, вызывая приятный трепет. Наверное, Стёрка была права насчёт того, что Кнайфа споили. Пристрастие не омрачалось даже отвратительным воспоминанием, мерзким, но утешающим своей нечёткостью. — Это было больно? — робко спросил Пикчер, на мгновение оглянувшись. Живот скрутило, Кнайф сжался. — Больно, очень, — он осип. — Мне и сейчас больно. Гудение в ногах вышло на передний план, к нему острый успевал привыкнуть. Пикчер вздрогнул и отстранился, сконфуженно осматривая того на предмет чего-то, что мог задеть, принеся больше муки. Капли просыпались мимо миски. Кнайф успел удержаться на руках. — Ты не сможешь представить, чего он хотел, — серьёзно продолжил нож. — В смысле вообще. Я… Я не смогу сказать правильно и не хочу сейчас. Ты не сможешь навредить мне так. Пикчер сжал губы. Испуганные огоньки глаз поглощали, не отражая ни единого блика. — Боже… — он застыл, еле сдерживая ужас. — Чёрт, я ведь понимал, но так легко отдавал тебя ему, потому что… Потому что просто боялся! — он зарылся в ладони, тяжело глотая воздух. От реакции кольнуло ощущение, что Кнайф беззащитный котёнок, что его можно взять одной рукой, унести и сделать всё, что душе угодно, несмотря на жалкие попытки спастись. Ведь ответить он не в состоянии. Что-то подсказывало, что так и было. Унизительно. Кнайф и подумать не мог, что, толком ничего не сказав, будет чувствовать себя так. Что узкая щель, луч, откинувший лишь нечеткую тень, окажется причиной. Острый стал настолько плох?.. — Как я мог… — Пикчер замычал, прижал его, чуть не вцепившись. Объятия отвратительны, хотелось царапаться и злобно рычать, чтобы деревянный оставил в покое, но Кнайф стерпел. И Чашечка, Лампчка, им тоже пришлось пережить это. Они настолько же жалкие? Под влиянием Пикчера захотелось плакать, но совсем о другом. Острый сощурился. Он жалок, они нет. Его можно пропустить через мясорубку, ничего не изменится, а они не заслужили такого. Они не должны страдать из-за его ошибок. — Я попытаюсь что-нибудь придумать, — шепнул Пикчи. — Нет, не нужно. — Но Кнайф! — Я сказал нет! — рявкнул Кнайф. Сердце колотилось от удушающего жара. — Я сам всё решу. Пикчер нахмурился в привычной манере «старшего». — Кнайф. — Нет. — Ты сейчас говорил, насколько ужасные вещи он делал и убеждаешь меня, что справишься сам? — Я ничего толком не сказал. — Ты сказал достаточно! — Пикчер, — Кнайф болезненно сощурился, — Я не просил помощи, я просто хотел, чтобы ты меня выслушал. — Т-тебя это устраивает? — Это… — Он съёжился, вцепился в колени, подбирая слова. — Лучший вариант. Вспомнилось, что будет, если кто-то узнает. Как могли отреагировать, если эта грязь всплывёт. Кнайф верил К, помнил его в гневе, что случилось с Чах. Острый достаточно наследил. — Я не должен был тебе ничего говорить. — Он начал подниматься. Чем раньше нож уйдёт, тем меньше ошибок успеет совершить. Лучше вообще не попадаться никому на глаза больше. Никогда. Пикчер потянулся, намереваясь остановить его, воскликнул, но Кнайф ускользнул от хватки, стремительным шагом удаляясь. Послышался шелест, и он замер. — Пикчер, потрудись объяснить, почему я слышу… — Брялок нетерпеливо высунулась из-за кустов наверху и осеклась на полуслове. — Кна-айф! От злобного клокота пронеслись мурашки, ступор испарился, и острый бросился на утёк, мысленно проклиная степи, какими являлись Долина ветров и поляна. Брялок могла бы погнаться за ним, а ему даже негде укрыться, но у матери было слишком много дел, чтобы отвлекаться. Вечером его, конечно, наказали. Отбой был ранний, Брялок настаивала на том, чтобы все выспались, бандиты в том числе, но заговорщические взгляды оных подсказывали, что слушаться её никто из вражеской команды не собирался, хотя поначалу они чинно легли, даже Пшика. Ночь выдалась на удивление жаркой, так что пледы никто не взял. В Бутылыча сразу подлили ещё совсем свежий Йигройш, чтобы утром не думать. Перед Пикчером снова стыдно, Кнайф не мог на него смотреть, лежать рядом. Стыдно перед Лампчкой, Чашечкой, перед мамой, перед всеми. С последней хочется поговорить, услышать от неё хоть слово для себя. Он никогда не просил у Брялоки советов, но сейчас это казалось жизненно необходимым. Кнайф лёг напротив места, где скромно свернулся Бутылыч, и иногда жалась к нему мохнатая, когда пару минут выжидала в полусне перед очередным обходом. Острый смотрел на неё сквозь полузажмуренные веки, сновавшую туда-сюда, сидевшую, будто спит, и думал, что ей скажет. Он говорил ей много, долго, повторялся и вычёркивал глупые фразы, давясь смущением, как если бы она их действительно слышала. Извинялся за сегодня, за всё, что делал когда-либо, за то, что не показывал, как она важна ему, только вредил, выводил из себя и заставлял нервничать. Говорил обо всём, чего не рассказывал никогда, кажется, даже о Кратком, произносил его имя для неё, признавался, где бывали его руки, просил прощения за все те разы, когда подводил её из-за страха. Кнайф поджимал ноги, впиваясь в голени, горбился, покрываясь лёгкой дрожью. Несмело перечислял всё то, за что держал на неё обиду. Заглядывал ей в глаза, в бездонные и тёмные, какими их запомнил. Выступили слёзы, он уже не смотрел, лишь пытался сдержать эмоции, пригнуть клинок к земле, чтобы скрыть. Казалось, что ему холодно, что было недалеко от правды. Щёки только жгло. Становилось больнее от осознания, что Брялок никогда не услышит его речь. «Прости, мам. Прости, что я такой никчёмный» Где-то через час Брялок остановилась у своего лежбища, уставилась в траву, на пульсирующие в свете позднего заката отблески Бутылыча, обернулась на одиноко лежавшего Кнайфа в паре метров, скомканного и уткнувшегося в землю. Он выглядел безжизненным высохшим телом, горбом земли в траве. Мохнатая бесшумно подошла к нему неторопливыми пружинистыми шагами, остановилась над клинком угрожающей дымной тенью. Мгновение, другое, она стояла, смотря в металлический затылок. Уши навострились, в тишине неволей следуя за пением сверчков. Острый не шевелился, крепко, хотя и не спокойно, заснув. В близи можно было разглядеть редкие подёргивания. Брялок опустилась, приподняв коленом, а после носом его клинок, нежно скользнула лбом по щеке, перевернув Кнайфа на бок. Тот поморщился, попробовал закрыть лицо руками и что-то невнятно промычал. Мохнатая вздохнула, ткнулась носом, вытирая дорожки слёз. Что-то высохло мутными бороздами и не впитывалось, но будить малого она не собиралась. Он перевернулся на другой бок, мямля снова, но уже не пытаясь закрыться. Брялок устало улыбнулась с чувством выполненного долга. *** Толстый конверт глухо хрустнул, высвобождая файл. Фотографии на дне сгрудились, застряв в проходе. Узкие вырезки, сделанные исподтишка в «случайные» мгновения, распечатывать которые приходилось из-за несовместимости магии и электронных носителей. Многое уже было вклеено в пузырящиеся списки. Ё провёл по гребешку страниц, разворошил, выуживая пару сшитых страниц с аккуратными вклейками блокнотных листков и фотографий между иным текстом. Руководству подойдёт и электронный документ под чёрно-белый ксерокс, остальное сиреневый со спокойной душой оставлял себе, больше, чем отправлял. Много что не попадало под метку важного даже среди оформленного. В основном всё, кроме общих характеристик и важных событий. До испытаний оставались считанные часы, а уснуть не выходило, подходящие копейки минут ускользали, и оставалось ждать следующий поворот короткой стрелки, а в момент ожидания бесконечно просматривать одни и те же несколько страниц. Несколько страниц, принадлежавших Пикчеру и его несложной натуре. Совесть не давала спокойно смотреть на фото, стеснённую улыбку, пробегаться по строчкам без того, чтобы жмуриться и считать до пяти. Ёшка никогда не убивал, он и не думал, что ему придётся делать подобное своими руками. Жаль, с мальчишкой Ё был мало знаком, жаль будет терять такого хорошего си… Обджекта. Пикчер не искал помощи и компании, казалось, привыкнув к странной безвольности, и разговоры с ним перетекали в долгое молчание от иссякших слов, от того он был одним из тех, у кого накопилось мало страниц. Ёшка прижал листы к груди, уставившись в свод палатки. Больше не было времени извиняться. *** Разбудил истошный крик. Голова затрещала, раскололась, пронизанная тошнотой и неожиданной ясностью. Кнайф зажмурился и заткнул уши, не в силах посмотреть на источник шума из-за пелены. А он орал и орал, непонятно кто, пока не оборвался забитым всхлипом. Тогда острый увидел заплаканного дылду Бутылыча перед собой. Тот выглядел странно, но понять, что в нём отличалось, спросонья не выходило. — Чего разорались?! Когда звон в ушах пропал, Кнайф попытался заговорить, но слишком поздно. События происходили резко, но оставляя ни секунды, чтобы прийти в себя. Их окружили по обе стороны команды, раздражённые и явно не настроенные на объяснения, а в голову так ничего не пришло. Брялок выжидающе уставилась на него, с каждой секундой становясь злее, уголки губ угрожающе косились, оголяя бритвенный клык. Кнайф сглотнул. Десяток взглядов сновал по нему, по всхлипывающему рядом Бутылычу. Нужно срочно что-то сказать, пока на острого не набросились за то, что он оказался не там, где следует. — Это не я, честно! — выпалил он, закрывшись руками в ожидании боли. Страшно. Его никто не станет слушать. И он оказался прав. Брялок еле удержалась, чтобы не отхлыстать его, точнее, её удержал Бутылыч, но даже так она участвовала, командуя. Сначала заклеили рот, чьи грубые пальцы сделали это, Кнайф не видел в слепых попытках отбиться от братьев и сестёр, что-то кричал, ругался, готовый взвыть, пока его касались и опутывали. Чувство несправедливости, предательства душило. Его никогда не слушали и не понимали. Замазыч крепко держал руки, заламывал за ещё стоявшую балку для волейбола. Как бы Кнайф не брыкался, его сил не хватало, пока Брялок приматывала его изолентой в зубах. Та чуть ли не рвалась о клыки, но мохнатая действовала так стремительно, что клейкие верёвки врезались в кожу, оторвавшись от катушки лишь в конце. Острый мычал, продолжал барахтаться с тихим хныканьем. До этого он думал, что сегодняшний день не мог стать хуже, чем должен был после возвращения К. Пикчер лишь смотрел над толпой с увядающей надеждой. Он бы не пошёл против матери. На Чашечку Кнайф смотреть не стал. Кнайф сдался. Оставалось надеяться, что ребята разберутся с этим звёздным идиотом, и развяжут его. Было бы хорошо, если бы они ещё и извинились, но… Это вряд ли. Он закусил губу, насколько это позволяла изолента, стараясь не сильно плакать. Грудь больно щемило. В одиночестве было время подумать, окончательно проснуться. Стопы затекали в подвешенном положении. Только тогда дошло, что не так было с Бутылычем. Йигройш внутри него изменил цвет, теперь став серебристым что ли, Кнайф не разглядел. Ну офигеть теперь, если из-за этого он и орал, то… Даже острый в детстве не такой крикливый был. Он снова ожесточённо пнул балку, попытавшись немного ослабить путы, но безрезультатно. Вырвался сдавленный рык. Никто не собирался его освободить, минуты тянулись, замедляясь в разы. Небо не собиралось светлеть, оставаясь всё таким же густым, отливающим ночным пурпуром. Было время позлиться, передумать сотни мыслей и разочароваться в себе и в других. Кнайф уже не надеялся, что за ним вот-вот придут, смирился с режущими лентами. Во вновь воцарившейся тишине Кнайф услышал шаги, за ними что-то тяжёлое приземлилось на землю. Он вздрогнул, в невозможности увидеть, что это было, и кто. — Хорошо висится? — гадкий смешок. Кнайф замер, в ужасе распознав не суливший ничего хорошего голос Курасана. Вслед за этим вопрос, что он держал с собой, стал пугать ещё больше. Хлебный вальяжно обошёл столб, насмешливо изучая острого. Тот сжался от напряжения и некоторого смущения. Момент был явно неподходящий для второго, но даже сейчас, даже сейчас! Положение стало ещё унизительнее. — Это у Брялок такие новые наказания за побег? Повезло, что в мои времена такого ещё не было. — Курасан посмеялся, проигнорировав неловкость. Но Кнайф чувствовал. — А знаешь, я могу помочь тебе немного взбодриться! Скучно висеть. Сердце ушло в пятки. Что Курасан сделает?! Хоть бы это была какая-то шутка, что-то, чтобы запугать, хоть бы это было не больно. Курасан ведь всегда просто пугал, неудачно, как с прудом, но не более. Кнайф затаился, пытаясь протащиться ногами и сделать хоть что-то с лентой. Он похолодел, увидев, как Курасан, пошатываясь от едва ли подъёмного для себя веса, нёс огромную канистру. Снова попытка вырваться хоть немного, отчаянное мычание, глухой крик. Проверять на себе, розыгрыш это или нет, желания не было. Острый бросил полный ужаса взгляд на хлебного, в ответ получив лишь тихий смешок. Курасан спокойно обливал подножие столба, расплёскивая дурную вонь с радужными брызгами по отрывкам клейкой ленты. Капли попали на ноги, Кнайф судорожно поджался, зажмурившись. Канистру бросили в сторону. — Ой, что-то холодно ночью, надо бы костерок разжечь. Вновь испуганный взгляд, Кнайф закричал, пытаясь выпутаться без всякой надежды. Становилось тяжело дышать, на глазах выступили слезы. — Как хорошо, что Стёрка одолжила мне одну из своих спичек! — слышалось ликование, нетерпение перед чем-то до жути захватывающим. Всё внимание приковало ко вспыхнувшем о коробок огоньке, крохотном. К лицу прилил жар. Кнайф снова глухо закричал, чудом не сорвав голос ещё в прошлый раз. Кашель подступил к горлу. Всяким лучше, чем смотреть на рассекающую воздух искорку, так опасно пляшущую перед носом. Не хочется верить в реальность происходящего. — Упс! Ой, чуть не выронил, — детский смешок, Курасан прикрыл рот рукой, довольно щурясь. — Что-о, тебе холодно, бедненький? — с издёвкой кривлял он, еле сдерживаясь, чтобы не заржать снова. Огонёк мелькал, пускай уже и далеко. — Может, мне поднести спичку поближе?! Голос понизился до рычания, Кнайф сощурился от жара пламени. Смирение. Всё можно переждать. Курасан ведь не станет его сжигать? Острый сглотнул и закрыл глаза. Это длилось вечность, крохотные языки пламени разрастались, отдалённо хлестая щёки. Грудь мелко вздымалась. Так неприятно, несправедливо. Иногда он ловил себя на том, что отделял своего бывшего друга и нынешнего врага, словно они были разными обджектами. Курасан из прошлого так бы не поступил. Ложь самому себе. Ударил непривычный холод, пламя исчезло. Кнайф нерешительно посмотрел на затухшую спичку и выдохнул с облегчением. Курасан со скучающим видом отбросил её и вздохнул. Он надеялся продлить момент. Захотелось сильно пнуть его безучастное лицо. Ветер подняло появление Ёшки. Жизнерадостный, как всегда, он материализовался перед двумя, что-то говоря, даже не рассмотрев происходящего. — А-а, вот ты где, Кнайфик! — он резко изменился в лице, наконец вникнув в представшую картину. — Ой, а что это вы тут делаете?.. Под шерстью проступил лёгкий румянец. Кнайф рявкнул сквозь заклеенный рот что-то вроде «Развяжи», но получилось лишь невнятное мычание, что разозлило. Страх исчез, сменившись гневом. Он бы разломал этот столб и свернул кому-то шею, но путы не позволяли даже толком сдвинуться. — Да так… — Курасан замялся — Мы тут с моим лучшим другом Кнайфом играем в пиньяту. Острый раздражённо поднял бровь. Хлебный нёс какой-то бред, от чего закипала кровь. — Он просто очень обожает связывания, а… Лампчка не очень. — Он снова сдерживался, чтобы не захихикать. — Вот я и помогаю ему! Разъярённый рев. Кнайф уже чуть ли не хныкал от беспомощности и зуда в кулаках. Отвратительно. Ужасно, ужасно, ужасно! Курасан никогда не умел шутить, хотя почему-то и был абсолютно уверен в своём мастерстве. Острый бы сказал ему пару ласковых, и не только ласковых, и не только сказал, будь сейчас в состоянии. Выпроводил бы Ёшку, чтобы тот не мешал «разговору». Даже трепетное чувство в груди никогда не мешало рукоприкладствовать, до ссоры тоже. Только бы остаться наедине без лент, спичек и как следует вмазать за такие шутки. — О-о, как мило с твоей стороны. Я полагаю… Сиреневый его словам не особо поверил, но сделал вид, что всё в порядке. Как обычно в таких случаях, скривился в своем подобии радушия и понимания, раздумывая. — Эм… Ты не против, я одолжу его для исключения, хорошо? Кнайфа качнуло, Ё с лёгкостью поднял столб, унося. Почти там же, в нескольких метрах, спрятавшись, он положил его на землю, начав щупать вязь, послышался звук чего-то режущего. — Всё будет в порядке, потерпи немного, — шёпот, ладонь мимолётно скользнула по макушке, оплетая наконечник. Острый фыркнул, поднял колени к животу. Курасан ушёл или где-то рядом? Скотч рассекло, и Ёшка начал осторожно отделять мелкого, стараясь не содрать всю шерсть с плеч. Тот не сопротивлялся, не двигался, поддавшись течению. Прикосновения неприятны, но это мелочи, пропитанные хоть каким-то теплом за сегодня. В конце концов Кнайф не в первый раз у Ё на руках, пускай в прошлый благополучно спал. Он просто сдался. Чем меньше перечишь большим и сильным, тем меньше боли. А сиреневому можно немного довериться. Даже если бы он заставил сделать то же, что заставлял К, он бы не был так жесток. От этой мысли дёрнуло, но Кнайф не открыл глаз. В руках хотя бы не холодно. Его несут на исключение? Тогда перед концом лучше сказать всё. Пускай им станет хотя бы немного стыдно. Губы болезненно скривились под отошедшей повязкой. Его отпустили на пуфик, хватило пары секунд, чтобы опомниться, Кнайф фурией метнулся, срывая остатки скотча. — Вы все твари, я же говорил, что это не я! От напряжения заболела голова и выступили слёзы. Больно, очень. Он упал, ткнувшись носом в пуфики, наконец разрыдался. Получились только всхлипы, острый задыхался, не в силах дышать. Вокруг никого не было, но ему уже было плевать, слишком много всего, чтобы думать о таком. Он бы с радостью отключился сейчас. Никто бы не скучал. Ничего бы не изменилось. — И последний сохра… — Исключишь ещё меня до кучи?! Звёздная ты морда… Терпеть тебя не могу! Всхлипы оглушили, слышны только они, гадкая мягкотелость, от которой он сотрясался. Ёшка ничего и не говорил. Ох, как бы Кнайф был рад прекратить всё прямо сейчас! Не слушать до конца свой приговор. Не думать о том, как бы было хорошо вновь тихо поговорить с Ёшкой, чувствуя его тёплые поглаживания. Такие чистые и ненавязчивые. Рыдания только усилились. Больно, больно… Камни давили в труху, мелкую кашицу, пульсирующую напряжением. Сиреневый не простит его за эти слова. Какое-то время слышались только всхлипы, глухие стоны. Соседний пуфик насквозь промок, оставляя разводы на лезвии. — М, ну, в общем… Пикчер исключён, — молнией прорезался мягкий голос. Молчание, Кнайф поднялся. Земля ушла из-под ног и снова появилась, не определившись. От недоумения шаги утопали в ней. — Чё… — Это не правда. Кнайф вновь захрипел, выдыхая и пытаясь проморгаться. — Каким образом?.. Это несправедливо, возмущение пробилось сквозь высыхающую пелену, он утёрся, с непониманием уставившись на сиреневого. Тот беспокойно поморщился, отвернувшись. Казалось, стыдился смотреть детям в глаза. Кнайф оглянулся на, всё время присутствовавшего где-то позади, Пикчера, уцепившись за последнюю соломинку. — Прости, Пикчер, но по правилам сейчас я должен превратить тебя в предмет… — Ё выставил палочку, всё также избегая взгляда. —… Как бы я не хотел этого делать. Снова тишина. Пикчи шагнул вперёд, Кнайф пошатнулся, вцепившись когтями в плечо, смотрел ему вслед. Нахлынуло отвращение от мимолётной радости за себя, тут же стало хуже от осознания, что ждало впереди. — Ладно… Я готов, — Пикчер робко остановился, решаясь. Он беспокойно обернулся, несмелый, стянутый сомнением и страхом. Кнайф не мог отпустить его, впитывал краски до последней детали, намереваясь запечатлеть его оттиск. Также хорошо, как запоминал те ужасные эмоции. Его охватила паника, когда силуэт стал расплываться уже в реальности от жжения не моргающих век. Они так и не поговорили. Казалось, они больше не поговорят никогда. Их молчание последнее, что будет между ними. Закружилась голова. — Пикчер… Я буду скучать. — Кнайф не мог оставить тишину, но так вышло только хуже, слова фальшивка. Деревянный зажмурился и отвернулся. Всё потемнело в ожидании вспышки. Дети притихли в страхе, пока Пикчера не охватило сияние водоворота, деформирующего, лишающую его формы, шерсти, знакомого запаха; конечности собирались сгустками, слипались с телом; пока жизнь не начала утекать. Было что-то ужасающее, как если бы он умирал у всех на глазах, но никто ничего не делал. Никто ничего не знал. Ёшка подхватил обычную рамку, маленькую, точь в точь, как Пикчер. Даже шляпка уменьшилась. Кнайф остался один, так и не высказавшись. Лампчка ничего не меняла. Она отсутствовала, было лишь её поражённое порчей тело, помутневший рассудок. От её появления становилось только хуже, раздражающий поток бессмысленной речи. Лечь бы снова спать, к чёрту всё это. «Квест-приз» ни капли не впечатлил. Кнайф не мог представить, что это будет и не получалось даже вникнуть в объяснения из-за нарастающей тревоги. Что бы там ни было, призов от К он не хотел. Хватило прострела в клинке. Острый безучастно смотрел мимо, потирая нос. Странно осознавать, что он не сможет после поговорить с Пикчером, пока что это не вызывало в душе ничего. Как небылица. Не укладывалось в картину мира — настолько инородным было. К уходу Клеви привыклось быстрее, они с Кнайфом и не были особо близки. Нужно время, хочется поспать. Кнайф тоскливо нахмурился, совсем потеряв нить происходящего, пока сиреневый не вздохнул, робко занеся руку, но так и не притронувшись. — Кнайф. Прости ещё раз, — он замолк, превозмогая, чтобы продолжить. — Я извинялся перед тобой вчера заранее, и… Сегодня произойдёт много неприятного, чего я бы не хотел делать с тобой. Ёшка всё же коснулся клинка, но тут же отпрянул, когда Кнайф поёжился, уходя из-под руки. Принимать прикосновения и стыдно, и неприятно. — Надеюсь, ты провёл с Пикчером достаточно времени… — всё ещё напряжение, острый не поднимал головы. Ё взволнованно продолжал. — Если хочешь, остаток дня я буду рядом. Чтобы К… — Пойдём уже. Он сказал, что Кнайфу не обязательно будет выполнять задание, что Ё всё же смухлюет, а до этого он говорил так, «Для записи». Плевать, поскорее бы остаться одному, без этих надоедливых попыток успокоить. Острый не заслужил, он снова оскорбил ассистента. И от этого страшнее. Курасан бывает жестоким. Его развлечения иногда казались дикими, почти садистскими, но в этом он мало отличался от Кнайфа. Только нюансами. В конце концов, с таким воспитателем, как Брялока, захочется вымещать на ком-то злобу, не так важно, что занимались таким только двое. Тело ноет от столкновения с неожиданно твёрдой поверхностью, обжегшей брызгами. Чудом не ударило о дно, иначе пришлось бы вновь спасать от утопления. Именно этим сиреневый уже хотел заняться, но не понадобилось. И снова издевательство. Кнайф тупо смотрел в одну точку, наблюдая за кругами на воде от движений. Обида травила сильнее, чем когда он чуть не утонул. Пинок заставил прочувствовать всю злобу за ту шутку со спичкой, хотя жечь хлебный, наверное, и не собирался, за уничижительную мимику, слова. Всё ещё не получалось забыть тот огромный кусок жизни, в десяток раз длиннее последнего года. Кнайф не собирался останавливать плач, уравновешивать дыхание или успокаиваться. Никто не услышит. Слёзы растворятся в воде, а Кнайф уже весь мокрый, промозглый, стены скользкие, в тине и зелени. О нём не вспомнят. Возможно, это действительно его место, в одинокой сырой дыре, среди вымокшего гниющего хлама. Такого же сломанного и не важного, как он. Сделал ли это из него К или острый всегда таким был, заслуживающим лишь ютиться под куполообразным неровным потолком, цепляя клинком камни кладки, взбираться на коробки, чтобы не промокнуть насквозь, и от нечего делать перебирающим мусор в поисках какого-то приза? Какого-то, да непонятно, какого. И вряд ли он тут был. Либо всё это и было призом, учитывая абсурдность иногда достававшихся наград. О нём не вспомнили. Снова. Никому не нужный, Кнайф слушал весёлые голоса победивших Маевцев, сумевших выгрызть свою долю даже без двух участников, один из которых принёс бы только неудобства, от чего снова пробило на слёзы. Его колотил озноб, холод сменялся горячкой, в горле ближе к носу что-то застряло, раздирая слизистую при глотках. Кнайфу чертовски нужен сон, неокрепший организм не выдерживал сегодняшний день, отвергал все события, сигнализируя о помощи. Плач превратились в нескончаемое глотание соплей. Сердце бешено колотилось, вырываясь из груди. Уже восходило солнце, пурпур розовел, приобретал грязный синий оттенок, но теплее не становилось. Попытки выкарабкаться оканчивались жёстким падением, хорошо, если Кнайф не натыкался спиной на твёрдый хлам. Пальцы соскальзывали, дрожали от холода, ногти рвались о выступы. Оставалось только сесть и ждать. Он скрючился у стены на коробке и закрыл глаза в ожидании. По ощущениям прошла вечность, на деле часа два, что тоже не мало. Тело потяжелело от воды и слабости, сон легко окутывал сквозь нестерпимый мороз. Шаги сверху показались сначала плеском. Кто-то склонился, тогда Кнайф неохотно встрепенулся. — Прости за долгое ожидание! — затараторил Ё, что-то разматывая. — Были некоторые дела. Сможешь удержаться на канате? Острый вяло поднял голову на спускавшего верёвку, кивнул, разворачиваясь и шатко поднимаясь на коробке. Та накренилась и рухнула в воду, открывая скрывавшуюся под тонким слоем воды другую, когда он крепко повис на канате. Пару толчков, Ё без труда вытянул его, завернув в огромное полотенце, раза в два больше привычного. Кнайф зарылся в ворс, поддаваясь на любое движение. Не неприятно и не хорошо. По инерции. Ёшка сочувственно сжал губы, обнимая через накидку, сказал что-то утешительное и увёл оттуда. Острый всё также чихал и шмыгал носом, ничего не говоря. В палатке сиреневый дал ему пёструю упаковку странных салфеток, каких-то тряпичных, мокрых и в пене, с едким неестественным запахом свежести, чтобы высморкаться. За раз ушла почти половина, зато перестала болеть голова. Кнайф завернулся в полотенце с головой и подрагивал, прерывисто дыша. — Почему ты просто не накажешь меня сам, — сиплое бормотание. — Ты о чём? — Ё поправил полотенце, в проёме складок показался фрагмент недоумённого лица. — Я неблагодарный и опять говорил гадости, — еле слышно ответил мелкий с замиранием сердца. Снова вздох. — Честно говоря, на твоём месте у меня бы тоже случилась истерика. Я должен был сначала помочь тебе успокоиться, но шоу… — Накажи меня, пожалуйста. — Кнайф с дрожью вцепился в края укрывала. — И скажи К, что уже наказал, что ему не нужно… — Не буду я тебя наказывать! — почти что испуганно воскликнул Ё. — Пожалуйста! — взмолился острый. — Он… Он больно наказывает. И неприятно. — Ему не за что наказывать тебя. Сиреневый коснулся щеки через полотенце, но убрал от резкого вскрика. Секунды, минуты, прежде, чем дыхание с кашлем успокоились. — Прости меня за те слова. Это всё неправда, я просто… Так получилось. Прости, пожалуйста, — Кнайф склонился, стараясь выглядеть как можно жалобнее. Ёшка хихикнул, осторожно ткнув его костяшкой в щёку. — Ничего, я не обижаюсь. Будешь чай? — неуверенный вопрос. — Он, конечно, не такой вкусный, как у вас, но тоже ничего. Кнайф кивнул, глотая сопли, после снова хватаясь за салфетки. Потряхивало от температуры. — Как вообще так вышло, что исключили Пикчера. В шуме шкварчащего кипятка бурчание становилось почти неразборчивым. Слышались щелчки, звяканье чашек, шелест, шумный и непривычный процесс. Кнайф заинтересованно высунулся из-за завесы, вытаращившись на блестящий чайник. Определенно чайник, но необычной вытянутой формы и с ручкой не над крышкой, а сбоку. Не было видно огня, зато от низа тянулся хвост куда-то в недра чемодана. Походило на магию. Ё спросил, какой чай Кнайф будет, и, не получив вразумительного ответа, кинул ему «фруктовый», себе какой-то другой. — И когда вы его вернёте? — с надеждой протянул мелкий. Ёшка замялся. — Когда будет объявлён победитель испытаний. — А когда они кончатся? Ответ был таким же содержательным, как и предыдущий. — Поскорее бы. Сколько сидел там, так и не смог нормально представить, чтобы Пикчера рядом не было. — Кнайф положил голову на колено. — Ну ничего, скоро и меня исключат, похоже… Хоть спокойнее ожидать буду. Сиреневый поёжился, но не ответил, бросив мимолётный взгляд. Эмоцию не удалось прочесть точно, что-то скорбящее и сочувствующее. Сон накатывал с новой силой и противостоять ему было почти невозможно. Кашель сменился зевками, не без помощи чая с парацетамолом. Ё прав, у Брялоки лучше, но этот тоже ничего, хотя и напоминал блеклую выжимку, разбавленную водой из пруда. От праха в пакетике ожидалось меньшее, так что вкусно. В животе скапливалось тепло, разливаясь по телу покалыванием. Сиреневый разрешил поспать у себя, теперь перспектива не казалась такой пугающей, как впервые; чуждые ароматы даже успокаивали. Кнайф растянулся под стенкой, упираясь в чемодан, в лицо ткнулся мягкий наполнитель подстилки. Ёшка оставался рядом, что стесняло, но не причиняло особого дискомфорта, можно представить его лишь немного необычным обджектом и раза в полтора меньше, как становилось спокойнее. Редкое сёрбанье убаюкивало, расщепляясь отголосками, бесконечным треском подступающей горячки. Влажное полотенце дёрнулось, под сконфуженное мычание Кнайфа сменившись нагретым ворсистым пледом. Сознание мирно затухало. Пробуждение стало мучительным. Во рту слиплась вязкая кислая субстанция, обжигая болезненным холодом с покалыванием в горле. Попытки дышать через нос становились зловонным хлюпаньем в черепной коробке, разжигая боль. Кнайф застонал, перекатился на спину, с кряхтением выгибаясь. Зевок утонул в боли и запахе хвори. Кисти рук врезались в мягкий бок, задев колено, острый вздрогнул, мгновенно перевернулся, огромными покрасневшими глазами уставившись на Ё. От резкого движения голова закружилась. — С пробуждением, — сиреневый улыбнулся. — Я тут обговорил с Брялок твою простуду. Он пошарил где-то за спиной и достал торбу, выгружая затёртые склянки с грязным пушком бывших этикеток, давно заполненные настойками и травами. Закупоренными, они всё равно прорезали обоняние пряностью. Кнайф озадаченно сел. — Как давмо мы… — Уже кончился завтрак, я недавно освободился. Ё изучал рукописную инструкцию с корявым почерком Брялоки. Сумбурный текст, отпечатавшийся крупными штрихами и почти порвавшими бумагу вычерками, вводил его в озадаченный мандраж. — Так, — бумажка полетела в сторону, пришпоренная парой бутыльков, Ёшка выудил нужную настойку и коробо́к из-под зубного порошка с чем-то сыпучим внутри. — Этого ложку перед едой, это насыпать в порцию… Будешь консерву? Ой, то есть тушёнку куриную, но ты видел, что такое консерва, просто название не знаешь. Постепенно начало доходить, что он собирался лечить Кнайфа. Мелкий нахмурился и втянул голову в плечи. — Я — шмыг, — мормальмо семя чубствую. — прогундосил он, собираясь ткнуть текущий нос в плед, как ему всунули те же странные салфетки, не позволяя запачкать вещи. — Ме лечи мемя. Без соплей запах гниющей хвори стал сильнее, перебивая все возможные ароматы, горькой заслонкой не пропускал свежий воздух. Кнайф шатко отступил к выходу из палатки, когда Ё с ложкой и настойкой наклонился с нему. Острый нахмурился, всем видом говоря «Делай что хочешь, но эту отраву мне в глотку ты не засунешь». Ёшка терпеливо вздохнул. — Кнайфи. — на поправку он не отреагировал. — Сейчас твоя слизистая очень воспалена, поэтому в пазухах формируется так много слизи. И если мы ничего с этим не сделаем, воспаление опустится ниже, в горло. И тогда ты не сможешь дышать из-за постоянного ужасного запаха, а выходить станет уже гной. Кнайф съёжился, принюхиваясь. Ё говорил пугающе ровно, вызывая опасливое доверие. — Но это ещё ничего. Болезнь может опуститься в лёгкие, и тогда уже будет просто тяжело дышать. Знаешь, что такое астма? Это когда симб, ну или обджект, может начать задыхаться в любой момент, и без нужного оборудования даже умереть. — Наблюдая, как глаза мелкого снова расширяются, он продолжил, не поведя и бровью. — Взрослому симбу требуется около пятнадцати минут, чтобы задохнуться. Хочешь узнать, сколько потребуется маленькому обджекту? Ёшка выжидающе хмыкнул, склонив голову на бок. Кнайф поморщился, обречённо, с долей ужаса метнувшись на полную тёмной жижи столовую ложку, потом на сиреневого, медленно наклонился к лекарству, не отводя взгляд, и проглотил, тут же зажмурившись от отвращения. Прошибло мурашками, свежесть ударила в голову, растекаясь по внутренностям свинцовым кровом. От горечи и остроты Кнайф сдавленно взвыл, отчаянно морщась. Ну нет, лучше было задохнуться. Он высунул язык и, пытаясь хоть как-то освежиться, задышал по собачьи, глаза заслезились. Ёшка наблюдал за ним с виноватой улыбкой. — Не удивлюсь, если нужно было разбавить водой, но я не разобрал текст, — он задумчиво покосился на инструкцию. Кнайф зыркнул на него с укоризненным прищуром, благополучно незамеченным, и продолжил кривиться и сглатывать, лишь бы очиститься от вкуса. Ничего хуже маминых лекарств он в жизни не пробовал. Консервы Кнайф действительно видел однажды — те самые жестяные коробочки-кругляши. Ёшка проигнорировал застёжку, достав штуку с шестернёй и лезвием, напоминающую ножницы. Ею он вскрыл крышку, высвобождая яркий запах мяса. Исходящее дуновение отпечаталось на языке. Брялока бы посчитала такую порцию слишком вкусной для обычного завтрака, но Ё сказал, что это за то, что острый пересилил себя и всё же выпил настойку. Даже не смотря на горьковатые вкрапления лечебного порошка, равномерно замешанные в еду, сиреневый мгновенно оказался прощён за возможное упущение в инструкции. Кнайф не отличался аккуратностью в еде, почти не жевал и проглатывал большими кусками. Как бы он ни старался есть «красиво», после первой же крошки, полетевшей на колени, Ё отправил его за порог (хотя бы голову высунуть) и постелил бумажное полотенце, чтобы не испортить лужайку перед входом. Потом экзекуции продолжились, пришлось прокапать нос какой-то жгучей смесью, парализовавшей болью. Благо, в горле настойка становилась сладковатой. На стоны и страдальческие замирания сиреневый лишь виновато хихикал и гладил по голове, от чего распирало недовольство. — Ты закончил? Я больше не выдержу! — возмутился Кнайф, массируя заклинивающий жжением изнутри лоб. Горка использованных салфеток неумолимо росла, как бы Ё не прессовал пакет. Организм казался чист и неестественно сух, боль и слабость притупились, но хворь всё ещё извивалась где-то внутри, ожидала своего часа. — Сейчас да, но за день ты не выздоровеешь. Кстати, на новом месте для исключения есть берёзовый сок и салфетки. Кнайф обессиленно упал плашмя, немного полежал, ковыряя носком подстилку, затем пополз к стене. Пока желания уходить не было, тесное место, закрытое со всех сторон, наполняло защищённостью, как и в прошлый раз. Внезапно он напрягся. За время процедур из головы вылетело нечто важное, омрачавшее до этого. — Ёшка, — резко Кнайф сделался тихим и тревожным, — а К уже приехал? — Давно, ещё до завтрака, — Ё сник. — Это… Знаешь, у меня есть кое-что для тебя. Он достал из рюкзака позади чемодана прозрачный пакет, наполненный чем-то блестящим и цветным. — Я заметил, что ты любишь копаться в незнакомых вещах… Не уверен, понравится ли тебе, довольно глупый подарок. Считай, смешной приз за испытания, хах. Целлофанка со всячиной в звонком металлическом перестуке содержимого осела у Кнайфа на коленях. Что-то с острыми краями под весом слабо врезалось в кожу. Кнайф тупо уставился на пакет, не особо вникая, что это. Узелок раскрылся с оставленной когтем прорехой. — И что это? — острый нахмурился. — В общем, я отыскал свою старую коллекцию, когда ещё был дома, и решил перебрать. — Ёшка застенчиво почесал затылок. — Я бы не смог их выбросить, вот. Немного с собой взял для воспоминаний. Скользнула искра интереса. Это не обычный красивый хлам, а вещи Ёшки. И тот их так просто отдавал. Кнайф не мог распознать эмоции, но ему стало трудно дышать. Заломило пальцы, он разглядывал блестяшки неизвестного назначения, стараясь не показывать лёгкое волнение, взял круглую пластинку с вогнутыми рюшем краями. Ёшка неловко присел. — Это крышка от бутылки. Я редко когда в магазинах находил стеклянные от этой фирмы, в какой-то момент подумал, что их больше не делают, — он посмеялся. Острый ощупал красную крышечку с белыми надписями. Она или что-то похожее и царапнуло кожу вначале. Вещи объединял небольшой размер и примесь металла, либо его подобие, придающее серебристый блеск. Большая часть — крышечки. Зелёные, жёлтые, аккуратно завёрнутые в почти целые бумажки с узором бахромы и цифрами. Ё со смущением признался, что мания их собирать у него появилась из-за одной игры и панического страха, вызванного впечатлительностью. Глянцевые витиеватые камни, заклёпки, пружины. «Магнит-открывашка» — со смехом назвал Ёшка выкрашенный под море слепок со влитым ключом. Магнитов было немного, разных деталей, пару брелоков. Ё подсказывал названия незнакомых вещей, водил указательным пальцем и объяснял. Внимание привлёк шуруп. Он кривился змеёй, под потрескавшейся ржавчиной потеряв рельеф. В отличие от прочего, его блеск пропал. Кнайф замер, покрутил шуруп и, недолго думая, без интереса протянул его Ё. Он качнулся и недоумённо уставился на раздавшийся кулачок, протянув сконфуженное «Э…». Острый хотел хмуро повернуться, мол, «забери», но резко вздохнул, напрягая ладонь. Шуруп сверкал. Мелкие соринки кристаллами осели на пятнах, перекликаясь с трещинами, как нечто магическое. Кнайф мгновенно забрал вещицу, сжав в руках, зачарованно смотрел на искорки. Сиреневый снова непонимающе моргнул и склонил голову. Перехватило дыхание от ударившей мысли, что острый собирался отдать подарок назад. Он вспыхнул от стыда и отвернулся, держа вещицу у груди. Секунды тишины, с тихим смешком по клинку двигалась успокаивающая рука. — Ё… — Кнайф замялся. — А что я должен был найти в той канаве? — М? А… Ну, на самом деле, ты мог забрать что угодно. Но я бы всё равно не смог вытащить тебя раньше. Острый с досадой вздохнул. А можно ведь было взять любой хлам и сразу сесть в сухое место дожидаться. Он чихнул, шмыгнул и утёрся запястьем. Нужно идти. Куда — пока не важно. Вечер не скоро. Кнайф зашевелился, скидывая с себя плед, от чего мгновенно прошиб холодок. Пришлось ещё раз пересмотреть свои планы, но решение окончательное. — Стой! — взгляд за спину наткнулся на взволнованного Ё. — Ты ещё не здоров. Можешь посидеть ещё, пока не почувствуешь себя лучше. — Мне лучше, — Кнайф пожал плечами. — Я хочу пройтись — Н… Ну… Как скажешь, хорошо, — Ёшка нервно сглотнул. — Ха-ха, да, я з-зря сказал про астму, тебе она не грозит. Скорее всего… Но, — он со страхом изучал мелкого, закусив губу. — Пожалуйста, если станет хуже, то приди ко мне. Можешь даже переночевать. Пожалуйста. Его слегка затрясло. Острый нерешительно кивнул. Куда теплее, чем ночью; солнце нехотя гасло после самых палящих часов дня, не теряя яркости. Тем не менее, погода не расслабляла. Мысли о предстоящем вечере не давали коже впитать тепло, лучам разгорячать больную голову. Кнайф знал, что нужно было уйти от Ё, но что делать дальше — нет. Поговорить не с кем, да и нет желания. Все они были там… Смотрели, выполняли. А затем и не вспомнили, отправившись досыпать. Гадко, Кнайф поёжился. Привычные кучки, разбросанные на пути, едва ли обратили на Кнайфа внимание, разве что Стёрка окликнула, спросив, что за индивидуальное испытание в канаве у него было и справился ли он. Тот лишь отмахнулся, пробормотал что-то невнятное, оборвав тему как можно скорее. На неё он тоже держал обиду, но говорить об этом не стал бы. Кнайф шёл бесцельно, прорезал поляну косой от палатки Ё, не меняя курса. От тепла приходилось глотать сопли и потирать рдеющие щёки, но лучи, греющие с каждым вдохом, возвращали силы. На периферии показалось красное, своей резкостью заставив вздрогнуть и чуть не вскрикнуть. Далёкая точка тут же приковала взгляд. Он сидел за столом, не один. Крошечный белоснежный силуэт скрывался за ним и досками, тускнеющий в алых отражениях на фарфоре. Чашечка сидела, спрятавшись в коленях, с тоской погладывала то на него, то на носки, кивая и поддерживая разговор неслышным издалека открытием рта. Обманчивое спокойствие и добродушие К, с какими он смотрел на фарфоровую, что-то ей вкрадчиво говорил, вырывая короткие ответы, ненавязчиво касался, почти как Ёшка, но как-то иначе и, кажется, ниже, на что Чах уже не реагировала. Бессилие. Кнайф может только смотреть, что бесполезно и мучительно. Если он вмешается, что будет? Кому из них двоих будет больно? Или больнее? Острый сглотнул. Фарфоровая почти заметила его, но он вовремя перестроился, рысцой оказавшись за их спинами в отдалении. Если нельзя ничего сделать, лучше не попадаться на глаза. Вряд ли Чашечка верила, что он может ей помочь. Ту, для кого Кнайф был образом всесильного брата, он потерял, поздно осознав. И теперь вынужден смотреть на ту, которой не может помочь. Тело обмякло меж веток куста, незаметно для сидящих. Кулаки сжались. Острый сделает что-то. Уйти вышло, только когда Чах перехватила Банда, К не возражал — его профилактическая беседа кончилась. И вновь бесцельная дорога, теперь идущая кругами, лишь бы не наткнуться на красное пятно сейчас. Алое… Лампчка так и не проснулась со всеми? Нет, тогда бы сразу подняли тревогу, Брялок не прощает нарушение режима. Но почему тогда стеклянная лежала, измученно растянувшись под палящим солнцем на спальном месте, разогретая до красна? Нет, это её цвет. Кнайф настороженно вытянулся, в панике вскинув руки, и бросился к ней. Фразы терялись в панике, как в бреду всё казалось бессмысленным, кроме шевеления под колбой, искажённого, сокращающегося биением сердца. Оно расползлось из живота, захватило прозрачность собой, своим цветом. Лампчка потяжелела раза в два, постанывала при толчках, жмурясь, пока Кнайф тащил её на руках, надрываясь, лишь бы не выронить, приговаривал что-то для успокоения, больше своего, чем её. Стеклянная мало что слышала. Брялок была сама не своя, шептала, что ещё утром с малой было всё хорошо, разве что была слишком гиперактивна даже для самой себя. Ёшка оказался в не меньшем замешательстве, попробовал даже разбить Лампчку и воскресить, что не принесло результатов. Вновь она в палатке с компрессами и лекарствами. Кнайф рядом, сиреневый не упустил возможности закапать его разъедающими настойками, но острый не издал ни звука. Тазик для тряпок стоял за дверью, Ё выворачивал их почти до сухого состояния, оставляя только холодок. — Что с ней? — устало спросил Кнайф, но не получил ответа. Худший день. Удивительно, как часто это звание передавалось из рук в руки нового пробуждения. Кнайф разрывался между всеми — Лампчкой, Чашечкой, другими —, но ничего нельзя сделать. Кроме одного, что тревожило с наступлением вечера всё сильнее. Травмирующие образы вытеснялись мыслями о сёстрах. Кнайф утёр слезу, закусил щёку и вдохнул. Нужно идти, действовать, а не только планировать и готовиться. Пикчера уже потерял, не хватало чего похуже. Острого отпустили спать со всеми. Он осторожно выполз и сложил плед. Не принадлежа ни к одной из сонных групп, хаотично раскиданных вокруг, это давалось легче. Брялока спала, уткнувшись с прижатыми ушками в бок Бутылыча. Вновь охватил стыд. Не за побег, Кнайф часто сбегал посреди ночи на час-второй, когда не мог уснуть, а за себя. Ноги врастали в землю, шорохи выбивали из колеи, щетинил, заставляя вглядываться в серых призраков темноты. Нерешительные шаги тянулись мягким шелестом, режущим ухо в тишине привычных сверчков и далёких ночных птиц. Сонный ветер прореживал шерсть, затухая на минуты, чтобы снова царапнуть. Хосты ложились позже. Кнайф ещё давно когда-то вглядывался перед сном в противоположную от долины ветра сторону, ловя далёкие приглушённые огоньки зажжённых палаток. Не хватало только попасться Ё после отбоя. Но у него не горел свет, видимо, для Лампчки. Острый проскользнул за ними, сбавил шаг. Красная палатка совсем близко, слабо освещена с проглядывающейся тенью. Но как поступить? Просто прийти и ждать чего-то? Нет. Сегодня не удастся отмолчаться, исследуя звёздное небо и безнадежно выдумывая новые созвездия, лишь бы отвлечься. Придется говорить, делать… что-то?! Только что. По спине пробежали мурашки, лёг невидимый груз, горячий, рвотный. Хворь пользовалась упадком. Кнайф присел у входа, нервно царапая колени. Сердце разрывало грудную клетку, пробираясь к горлу, головная боль вернулась шумом в ушах. Привлекать внимание не пришлось, его заметили раньше. За завесой показалось удивлённое лицо, слегка усталое. Виднелся пёстрый ковер, налезающий на стены, беспорядочные стопки, создающие иллюзию убранности. Внимание фокусировалось на чём угодно, кроме фигуры. Свет фонарика в стена́х становился теплее, виделся чревом монстра, полным объедков прошлых жертв. Складки напоминают ошмётки, под буграми одеяла в углу прячется чьё-то тело. Как и в бесформенной сумке, подобной чемодану. Здесь не было идеального порядка, выверенных под линеечку поверхностей и углов, кажущихся острыми даже из ткани. Живое. Но от того пугало больше мёртвой Ёшкиной чистоты. Дрожь усилилась. Сконцентрироваться на фигуре получилось только после непродолжительного «М-м?». К выпрямился, приотворив завесу выше, открывая тот самый закреплённый на своде светильник, чем-то напоминающий наполнение Лампчки. Кнайф испуганно поднял взгляд на красного, стянул губы, оставшись без движения. — Что? Неужто пришёл просто посмотреть на меня? Острый опустил глаза и вдохнул. Плакать рано. Он открыл рот, издав нерешительный звук. — Я… Хотел пог… говорить. Шумный выдох, К ничего не отвечал, давая возможность продолжить, чего острый не делал, погружаясь в панику. Зрачки бегали по траве, от когтей оставались полосы, его колотило. Мысли о пасти палатки, останках, нагромождениях сводили с ума. — Залезай. Кнайф вздрогнул, сделавшись отчаянным. Всё будет хорошо, он просто отключится позже. Внутренности терпко пахли, хотелось закрыть нос, чтобы не впитывать строящуюся вонь К, его запах на вещах, место пропитано им. Куда хуже, чем носить выветривающиеся следы, чем поневоле находиться рядом с источником. Куда отвратнее обволакиваться этим, сидеть на его вещах, окружаться со всех сторон. Завеса входа закрылась, отрезая от свежести и свободы, не давая вони раствориться хоть немного. К ничего не делал, ждал с интересом, с некоторым удивлением вскинув брови. Но он был не К. Обезличить его до единственной буквы выходило вдалеке, когда было ещё что-то, кроме него, в чём можно было утопить образ. Здесь слишком много вещей, бесчисленное количество напоминаний, отметин. Он не К. Он Краткий. Бросило в дрожь от осознания, уверенность померкла, сбив с толку. Кнайф и забыл, что в этом месте не сработает защитный механизм. Оно реально, оно прямо здесь и сейчас. Кнайф собрался с мыслями, решив, что больше нельзя отмалчиваться. — Я хотел попросить тебя об одном, — сложно держать тон выше шёпота, сочилась болезненная хриплость. — Тебе не понравился приз? — с усмешкой перебил ход мыслей Краткий. — Обещаю, в дальнейшем они будут лучше. Кнайф осёкся, ненавистно помрачнел, тут же прогоняя с лица, лишь бы не испортить чего-нибудь из-за своей идиотии. Краткий Краткий Краткий КРАТКИЙ издевался во всём, ему не хватало непонятных извращений. — Нет… Прошу. Не трогай больше моих сестёр, — после паузы добавил. — Пожалуйста. Повисло молчание. Кнайф опустил клинок, готовясь ко всему самому худшему. Перед глазами плыло. — Они не заслужили этого, — он съёжился, прижимая руки к телу, пытаясь скрыть полосу живота и бёдер. — Чашечке всего девять, а Л-лампчке… Ей восемь. Краткий не отвечал, напряжение росло. Острый чувствовал его взгляд на затылке, а, может, не на затылке, он не знал где, запах дезориентировал, создавал оглушающие помехи, от которых хотелось биться в конвульсиях, разрывая лицо в кровоточащую труху. — Просто… Я не могу смотреть на то, как они страдают из-за меня! — тело дымилось от жара, удавалось дышать только через рот. — Я больше не буду убегать, не трогай их… Делай, что хочешь, только не с ними. Со всеми ними. Он ненадолго зажмурился, убирая сухость. Слёз мало, они жгли, едва ли освежая. Нахлынула тошнота. — Мне казалось, ты не сильно их любишь после того, что они с тобой делали, — мелькнуло замешательство. Кнайф пробормотал еле разборчивое «пожалуйста», опираясь на руки, чтобы не упасть. Те с трудом не проваливались в колени. Мучительно жарко, он был готов умереть, хотя ещё ничего не началось. Ожидание становилось пыткой. По плечу скользнула ладонь, нерешительно замедлилась, затем смяла надплечье, невыносимо долго перебирая шерсть, потянула на себя. Острый свалился, вовремя выставив руки, что не понадобилось. Его взяли под бок, перетягивая, он зажмурился. — Открой глаза. — Кнайф не послушал, поначалу спокойный тон стал настойчивее. — Открой. Пришлось послушаться. Свет лампы ударил в глаза, до этого бывший тусклым, ослепил. Острый с трудом сфокусировался на лице, невидяще впиваясь в козлиные зрачки. Его взяли подбородок, и мир исчез. Расплылся, перестав быть действительностью. Нужно просто переждать. Сотни углей впиваются в кожу, забивают лёгкие, желудок, прожигая стенки, истлевая рукоять, плавятся, заливая раскаленным свинцом и мгновенно застывая испепеляющей маской, забивающей дыхательные пути, разрываясь иглами в лёгких. Звуки многократно отражаются, долетая изломанными волнами, искажая вспышки света. Тело бесконечно крошечное и огромное, каждая его часть по отдельности пульсирует, меняется в размерах, застревая друг в друге и дикой болью в животе. Иглы всюду. Конечности не принадлежали себе, двигаемые кем-то другим. Даже не Кратким, хотя им тоже где-то на задворках другого мира. Здесь Кнайф тонул в огне, сдирая обугленную кожу, бесшумно кричал выжженными связками. Затылок прошибло от резкого удара об пол, на шее сжимались руки, сдавливая и без того онемевшее горло, вырывая мольбу и сбитый плач. Мокрые следы на теле ощущались налипшей грязью, тяжёлые, норовившие проломить грудь. «Прекрати, я всё сделаю, только прекрати, это больно!» Бросает в кипящую воду, Кнайф растворяется солью, больше не чувствуя границ, как и себя. Тошнота расширяется, поднимаясь из живота к горлу. Невозможно близко. Рукоять изгибалась над выходом палатки, мучительно выталкивая содержимое желудка, висевшее склизкой струйкой слюны на губах. Сгустки каши и тушёнки стёрлись, став единой тёмной массой, если там вообще ещё оставалась тушёнка. Жижа плеснулась за порог, душа горло судорогами. В глазах меркло, вновь накрывая тошнотой и ломотой. Сдавленный стон, острого заставили прополоскать рот стаканом воды, что снова чуть не вызывало приступ рвоты. Наружность слилась с красной пастью палатки, стирая защитную грань, мир стал сплошным кошмаром на грани ускользающего сознания. Руки сгибались, Кнайф чуть не упал в собственную рвоту, его схватили за шкирку. Тело не слушалось и ползло тряпкой. Страшно, что произошедшее разозлит Краткого, Кнайф пытался мямлить, но его не слушали, вновь обрушив горячий вес, что оборвало слова хриплым вскриком. Острый в горячечном бреду. Ему почти не нанесли увечий, но двигаться так больно, что он мог только развалиться на подстилке, постанывая и хныча. Пронзительный скул затихал и начинался вновь, будто крики помогали отвлечься от паршивого самочувствия. Когда это состояние только началось, Краткий стал издеваться снова под вторивший наконец измученный голос. Внутренности горели, варились, обливали потом, вырывая душераздирающие звуки. Кнайф мотал головой, от чего появлялся писк в ушах. Краткий больше не трогал, оставил лежать в углу, корчиться в агонии, чем-то шуршал. Подхватил, на что не было сил реагировать, и вынес. Вкус свежего воздуха без примеси мерзкого и влажного ударил в нос, тут же поглощённый отвратительным запахом Краткого и себя. От него не было спасения, казалось, до конца дней в носу будет стоять вонь той ночи. Холодная бескрайняя вода освежила только на мгновение. Головокружение и озноб не позволили двигаться, глаза не хватало сил открыть, и не хотелось. Краткий снова не там, где нужно, смывая следы и задерживаясь слишком надолго. Мыться в одиночку неприятно, а так в разы хуже. Это мало чем отличалось от сделанного минутами ранее. Запах смывался, с ним исчезало и имя в памяти. К более не окружал, не напоминал о своей материальности. Но был здесь, опустил Кнайфа на щебень, тоже скрывая самые видные следы. Становилось легче, но поглотившая хворь не думала давать передышку. Кнайф всхлипывал, перебиваясь мычанием. Его пришлось заново ополаскивать от налипшего щебня. Красный выжал его лапы, как котенку, затер шерсть полотенцем до наэлектризованного пушка. Острый как никогда жалок, слаб, ощущался совсем крохотным и немощным. Мычание стало тише. В руках укачивало, шаги бешено встрясывали тупыми уколами в голове. К зажал рот, приказал молчать, пока не исчезнет, положил под куст, у которого заметил плед. Кнайф нерешительно кивнул, закусив губу и задержав дыхание. Под одеялом холодно, бил озноб, постепенно становясь снова жаром. Сердце грозилось застрять в горле. Тогда молчать не удалось, раздались новые всхлипы, стоны, казавшиеся совсем тихими за пеленой. Но К исчез. Лампчка всё такая же красная и пахла изнутри; Кнайф снаружи, задыхаясь от тепла. В носу застыла гниль. Ёшка протяжно зевал, разбуженный посреди ночи, чтобы позаботиться об ещё одном ребёнке. Кнайф не особо сопротивлялся вливающимся терпким настойкам, разве что мычал и мотал головой, но Ёшке хватало влить ложку и надавить на горло, чтобы тот сглотнул. — Я же говорил тебе приходить, если почувствуешь недомогание, — с непривычно высокой тревогой говорил он. Руки заметно тряслись, поднося кружку с лимонным парацетамолом из его аптечки. Кнайф пил, поддерживаемый Ё, пока тот щупал и осматривал. Неприятные касания оставались зудом. Силы постепенно восстанавливались, недостаточные, но хватило, чтобы отпихнуть. — Хватит трогать, — буркнул Кнайф, сморщившись от стрельнувшего в голове голоса. Сиреневый вздохнул и отстранился. — Н-ну… Ты ведь понимаешь, я волнуюсь. Тем более тебе же хуже, что не обратился. — Он потёр бок под щекой. — Я не мог! — ожесточённо рявкнул Кнайф. Он согнулся, обнявшись, всхлипнул. Нахлынули омерзение и жалость, горячей влагой катясь по щекам. Натужный глоток воздуха продолжился скулом, Кнайф зарыдал, подвывая, зарывшись в колени. Он весь в грязи, даже после воды. Дрянь впиталась, бросила червивые корни, множась, отравляя. Как же мерзко быть в этом теле, почему его нельзя снять?! Острый зацарапал плечи когтями. Он снова кричал на Ёшку, снова плакал. Кнайф обхватил голову и зарычал от ненависти. Он не учился на ошибках. Ёшка замешкался, опустил чашку на ровную поверхность пола и попытался выхватить его руки, за чем последовал вскрик. — Не трогай меня! Кнайф дико вырывался, пару раз угодив Ёшке по лицу, скулил и не переставал плакать. Запястья крепко сжали одной рукой. — Тише! — шепнул сиреневый, попытавшись ослабить хватку, но когда когти снова потянулись кромсать, возобновил. — Лампчку разбудишь. Острый осёкся и сжался, отползая ногами, больше от грубого прикосновения, чем от слов. От тряски плыло зрение. — Не трогай, пожалуйста… — Если не будешь царапаться, — Ё осунулся. Кнайф опустил клинок, обмякнув. Понадобилось время, чтобы успокоиться, осознать, что больше не держат, а поглаживают тыльную сторону ладони, лежащую на массивных руках, и одёрнуться. Тогда послышалось взволнованное мычание и ворочание со стороны. Лампчка мотнулась, тяжело дыша через рот, собиралась уже проснуться. Ё выпрямил край одеяла, наполовину укутал её и погладил по голове, проверяя температуру. Стеклянная мыкнула и перевернулась на бок, то ли всхлипнув, то ли пытаясь вдохнуть. Кнайф обнялся, припал к коленям. Ему не хватало прикосновений, хороших прикосновений, чего-то, что помогло бы. Острый поглядел на сиреневого, думая о его объятиях, о том, как он всегда взаимодействовал с остальными, как бережно трогал Курасана за плечи. Почему Кнайф так не мог? Почему ему становилось страшно. Ё поправил сползшее с плеч одеяло, делавшее острого похожим на призрака. С прикрытой спиной лучше. — Кнайф, — вопрошающе шепнул Ёшка, наклоняясь. — Допей чай, пожалуйста. Кнайф мотнул клинком, вжимаясь в плечи. Сиреневый был настойчив и встревожен. — Допей. Острый буркнул, раздраженно съёжившись. Ё неожиданно дотронулся, заставив этим поднять голову и увидеть его побелевшие губы и огромные глаза. — Пожалуйста, я… — голос дрогнул, опустившись. Ёшка пристыженно увёл взгляд. — Я загадал… Он замолк, не договорив, если вообще собирался, с мольбой посмотрел на Кнайфа, настолько встревоженный, что стало страшно. Пальцы сжались на кружке, обдаваемые нагретой керамикой. Ё смущённо отвернулся, будто поведал что-то компрометирующее и крайне глупое. Он странный сегодня. Может, Кнайф впервые так долго был с ним наедине и потому заметил? Острый уткнулся в чашку, поднёс ко рту и с усилием усушил остатки за два глотка, громко давясь и сёрбая. Ё в миг смягчился. Лампчка чудом не проснулась, ей было слишком плохо, чтобы приходить в сознание от возни. Кнайф подполз, лег рядом, смотря в лицо. С полуприотрытых смятых губ стекала капля слюны, брови напряжённо сведены. Его пальцы осторожно скользнули по шее к затылку, сплетаясь. Не будет ли Лампчка против? Хотелось верить, что нет. Прикосновение губ ко лбу, острый обвился вокруг её головы, поджав ноги. Раньше он думал, что отголоски её запаха ему лишь мерещатся, он всегда чувствовал свой искажённый, потому тот часто пробивался в окружении, но после Чашечки стало очевидно. К даже не отрицал. Как Кнайф так поздно додумался? Он задрожал. Раскалённое до красна тело расплылось в объятиях, плавилось, заполняя теплом руки. Как бы отвратителен не был тонкий назойливый шлейф, острый не отпустит. Тот день был решающим, если от сопротивления плохо другим, Кнайф не собирался делать что-то. Лишь бы оставалось мнимое ощущение безопасности, чтобы можно было взглянуть на ребят вдали, даже если они близко, и успокоиться. Находиться в их компании стыдно, смотреть в глаза, нечаянно дотрагиваться, привлекать внимание. Сразу вспоминались все грехи и, казалось, ребята могли прочитать их. На расстоянии проще забиться в узкую щель и наблюдать, скомкаться до онемения, не чувствовать себя существующим, продолжением колких веток и выступов. Костёр лился мягким облаком света в позднем закате, охватывая круг собравшихся осколком уходящей с неба рыжей полосы. Монохромные красные лица в блеске огня очерчивались грубыми линиями, языки перескакивали, колыхались, выхватывая движения. Ещё минуту назад их разносил резвый ветер хоровода, кто-то подбрасывал ветки на лету, кто-то не ветки, желая избавиться от осточертелого имущества, огонь плевался, в ответ получая весёлые вопли. Яркие призраки сверкали, проносясь перед пламенем, хватаясь за руки и ссорясь, что кто-то, кто взяться не мог, наступал другим на ноги. Теперь они сидели, всё также подбрасывая мусор к успокоившимся вспышкам. Стёрка игралась «огненными зайчиками» с помощью выбитого куска зеркала из своей новой коробочки необычных красок. Пшика играла на гитаре с порванной струной, которую Кнайф раньше не замечал. Долетали редкие высокие ноты, разобрать из них мелодию никак не удавалось. Брялок засыпала на плече Бутылыча, не особо обращая внимание на разговоры, Замазыч же, пользуясь ситуацией, закурил самокрутку от тлеющей деревяшки и притих. Подначивавший его Курасан прыснул в кулак. Вскоре от неуюта Бутылыч незаметно исчез, прихватив мохнатую, и в круге от майских остались только молчаливые Сока с Чардж, а самокрутка пошла кругом, снова осев у белого, ведь никто другой эту дрянь не переносил, Кнайф в прошлом тоже. Шныряли предметы, перебрасывались коробочки и связки чего-то, что-то нечаянно роняли в пекло, беспокойно галдели и пытались выцепить палкой, пока то не превратилось в угольки. Сока раздавала освежёванные лапки, связанные косточки, застенчиво ёжась под одобрительные возгласы. В кругу искрило умиротворение, прогревая что-то внутри, и тесный закуток не ощущался таким сырым. Царапало, что острого среди них быть не могло. Он замирал, впитывая каждое слово, вдоволь любовался Курасаном, а после вытряхивал всю жалость к себе из головы, уходя. Тогда детям разрешили не спать подольше, а уснувшая Брялока здорово удвоила свободное время.