Слишком острый

— Всё в порядке, никто не умер.  Яо держал Ёшку за руки и поглаживал по плечу, не позволяя разорвать зрительный контакт. Сиреневый давно успокоился, хотя тревожный блеск не уходил, а мокрые дорожки на щеках не высохли. Сидели они так долго, Ё сбивчиво бормотал, срывался на нервные вскрики, чуть не вскакивая, тревожно утихал, а тёмный держал за руки, встряхивал, заставляя отпуститься и слушать.  — Ужасно, я не могу, э-это... Кнайф наблюдал за этим с непониманием. Дверь на кухню двое в спешке не закрыли, оставив щель, и их бессмысленные утешения осталось слышно, но в глаза бросалась лишь тонкая полоска всей картины. Курасан, быстро поняв, что никакого компромата или чего-то важного не услышит, потерял интерес к происходящему, а Брялок и не видела ничего. Тихонько заснула на диване, никто её трогать не стал. Даже внезапная истерика вернувшегося Ё не разбудила её. Кнайф, кажется, впервые видел маму спящей посреди дня, раньше такое словить удавалось иногда в ночи, если острый сбегал.  — Прошла только половина дня, это не значит, что он потерян. Яори снова потянул было подскочившего на себя. Ёшка кивнул и сдавленно угукнул, глубоко вдохнул, полностью умолкнув. — Тем более, сейчас ты закрыл дверь. — Закрыл... — На все замки и проверил. — На все замки и... — Ёшка запнулся, его глаза с ужасом расширились, ладони сжались. — Я не... Погоди! Он почти что крикнул и бросился к двери, Кнайф еле успел скрыться за петлями, сметённый с пути. Послышались скрипы и ритмичный стук. Острый никогда не понимал, зачем сиреневый стучал, но, видимо, того это успокаивало. Наверное, как и еле уловимое чередование цветов на книжных полках или постоянное мытьё рук. Шорохи кончились, Ё пусто уставился на дверь, ручка дёрнулась от сползшей ладони. — Всё...  Он глубоко вздохнул, заходя на кухню, и вытер слёзы. Кнайф сунулся обратно, выглядывая на них из-за двери. Теперь наконец обзор был полный. — Вот и хорошо. Яори поднялся и обнял его, похлопывая по спине. Ё что-то мыкнул, попробовал оттолкнуться, но руки безвольно повисли, и тёмный углубил объятия. — Чш-ш. — Мне не настолько плохо, что жалеть так, — Ё улыбнулся. — Всё равно не помешает. Яори зажмурился, и двое умолкли, слегка покачиваясь. Ёшка обнял за плечи в ответ, склонившись и уткнувшись лбом Яори в подбородок — выше доставали только помпоны. Тишина, до этого тревожно шуршавшая квартира замерла, сонно впитала цвета, потускнев под толстым облаком спокойствия, закрывшим свет. Что-то мучительно волочило по сердцу от этой картины, тоненькими пальчиками ковыряло едва зажившие раны ностальгии, как и десятки раз до этого, пробуждая зависть и тоску. Кнайф вжался в плечи и скрылся за дверью, поёжившись. Нужно как-нибудь улизнуть, чтобы не заметили, что он подсматривал.  Ё повезло иметь такого друга, повезло не потерять. Хотя нет, он просто умнее и уравновешеннее острого, никакого везения. Ничего, в чём они были бы похожи, что можно было бы усомниться в справедливости. Блёклая стена. По идее, она имела какой-то холодный оттенок, но казалась светло-серой, вышедший из облаков луч света лишь окрасил её часть в бело-желтый, сделав другую темнее. Кнайф двинулся от границы света, поджимая колени в полуприсяде. Он перебрался из одной ветви коридора в другую, под дверь детской комнаты, так и не решившись войти, пока в ней был Курасан. Хотя, может, он снова забрался к Ёшке, но тогда его смелости можно только посочувствовать.  Кухонная дверь сдвинулась, на что Кнайф не обратил внимания, пока мягкий широкий шаг не подкрался к нему, замерев и после решительно спустившись на колено в манере Ёшки. Острый с удивлением повернул к тому клинок с немым вопросом. Сиреневый выглядел не очень: покрасневшие жилистые уголки глаз, растрёпанные волосы со взъерошенной спутанной чёлкой, опухшие и осунувшиеся щёки — утро вне дома потрепало ему нервы ещё до устроенной истерики из-за "неправильно" закрытой им же в спешке двери. Пользуясь забывчивостью, Яори взял вину на себя, что сделало не намного лучше. Тем не менее, губы Ёшки дрогнули, устало расплылись, наполненные теплом. — Кнайф... Это, я хотел тебя поздравить с днём рождения, но сразу не получилось. Прости уж за такое с утра. Руки за спиной явно что-то прятали, и Ё уже собирался показать, но острый нахмурился. — День рождения? — он свёл губы, натужно думая. — А, ну... Да, Брялок говорила, что я родился в сегодняшнюю дату. А что, это что-то значит? Лицо Ёшки удивлённо вытянулось, он замер, от неожиданности издав что-то неразборчивое, как кряхтение нехотя вспыхивающего мотора. — А-а-а... А вы что ли не празднуете свои дни рождения? В вашей семье не было так принято? — Ну... Нет.. — Кольнула прохладная волна испуга, словно Кнайф упустил что-то жизненно важное. Он растерянно забегал взглядом, прикусил щёку в попытке собраться. — Иногда дни прибытия вспоминали, типа: "Ты здесь появился столько-то лет назад, круто", и там ну, порадоваться просто, если вообще вспомнят... — О-о. Даже печально как-то. — Ёшка почесал щёку указательным пальцем. — У нас дни рождения празднуют. Они, своего рода, и есть "прибытия" в семью. Ну, знаешь, нет никаких переправок, морей. Смешок, Кнайф неуверенно присоеденился. Немного помявшись, Ё протянул похрустывающий яркий свёрток: бумага в геометрических узорах, цветные линии и слегка мятая текстура, видимо, задуманная такой. Подарок упал в руки острому, оказавшись на ощупь матовым вопреки ожиданиям шершавости, пальцы надавили, нащупав что-то плоское и твёрдое снизу, накрытое ещё одним пакетом. Бессмысленное молчание, Кнайф сглотнул, тупо уставившись в искривлённый узор, словно не понимал, что, очевидно, нужно с подарком сделать. — Я и Курасан, кстати, прибыли в конце ноября. День прибытия у нас один, а день рождения у него завтра — забавно получилось, — острый хмыкнул, пытаясь разбавить неловкость заторможенных действий, пока переворачивал свёрток, водя по дорожке скотча.  — Первого сентября, да, — Ёшка тоже немного оживился. — Подростки вашего возраста обычно не особо любят этот праздник. — Его день рождения? — Кнайф смятенно поднял голову. — Или день рождения в принципе, э-э... — Дату! — Ёшка усмехнулся. — Ой-ой... Да, глупо выразился. Первое сентября не любят — учёба начинается после летних каникул. Сиреневый говорил много странных и незнакомых вещей с самого появления. Слушать его иногда даже смущало, появлялось щемящее чувство, что Кнайф ограниченный и недалёкий, раз не знает, таких вроде бы простых для чужеземца вещей. Вроде и книжки читал, а что-то да пропустил. Но теперь острый сам чужеземец и ничего не знает о том, где находится, а Ё знает вдвое или даже втрое больше. Шкрёб-шкрёб — коготок зацепился за клеенный край, с треском оставляя засечку на пакете выше линии скотча. Стоило углубить нажим, и коготь прорвал упаковку, как зазубренное лезвие. Звук режущейся бумаги приносил некое удовольствие, Кнайф бы продолжил кромсать, если бы не мысленная обязанность поскорее открыть подарок. Книга, сверху неё пакет с прозрачным окошком, в которое виднелась часть наполнения — мини-круассаны. Разнёсся запах слегка промасленной упаковки, острый сглотнул, оживлённо разглядывая любимое угощение. Наверное, от него требовалась реакция уже сейчас, он попытался изобразить радость — ему же действительно понравилось, — сказать спасибо, но было всё ещё неловко. А как у симбов это принято? Кнайф перешёл к книге, обёрнутой гладкими салфетками для сохранности. Что-то в ней показалось знакомым. Будто Кнайф уже видел её когда-то. Бежевый край, как в далёком воспоминании, стёршем все очертания изображения подчистую. Эдги. Ладони сжались, суставы пробрало морозью. По нумерации и схожему названию ясно, что это — вторая часть его истории, без всякой Элли. От книги повеяло зловещим, той маленькой детской травмой из-за истории, заставившей впервые боятся самого себя, своих чувств, мыслей, тела, своей сути. Он проглотил ком, пытаясь вдохнуть, пальцы затрясло.  — Ваша... "Мама" очень любит цензуру, правда иногда слишком и поверхностно. — Ёшка сосредоточенно нахмурился, отведя взгляд, приблизился, и тон перешёл в шёпот. — Я не поддерживаю её в этом, но постарайся не попадаться ей на глаза с этой книжкой. Если что, я поищу у себя суперобложек.  Заметив настороженность, он неловко усмехнулся. — Нет-нет, в этот раз не крал... Случайно нашёл в книжном. Не ожидал, что она ещё продаётся. Кнайф сдавленно кивнул, с уколом в груди опустил внимание на подарок. Кое-что всплыло, вспомнилось про тот день, когда Курасан вздумал выкрасть её для острого, так как заметил, что книга его заинтересовала. Но на разборе ящиков Кнайф ощутил не только любопытство. Страх. Сравнить его можно было с крупицей того, что доводилось испытывать при виде К, но даже так встреча со "старым знакомым" не из приятных. — Кнайф, — пробудил посерьёзневший голос. — Я думаю, тебе стоит её почитать. Возможно, в чём-то Брялок была права, но вспомни, чего ты хотел. Даже если что-то в ней шокирует, ты всегда можешь поговорить со мной. Только сейчас острый ощутил своё скованное мрачностью лицо, напряжённые брови и занывшие челюсти. Он равно кивнул. — Просто... Эта книга много значит.  Вернее... Скрипнула ручка, обеспокоенный Яори просунул голову, толкая кухонную дверь рукой с щебечущим телефоном.  — Ёшка, тут...  — Это важный звонок? — Сиреневый с раздражением поднял взгляд к потолку, не оборачиваясь. Кнайф прикусил язык, уже яснее уставившись в книгу. В этот раз не было никаких угрожающих теней, тарелок и пирожных, только нарисованная эксизом гора погнутых и битых столовых приборов с тем самым сточенным ножом, каким по описанию был Эдги.  — Вроде как с твоей работы. Как его там... Марсель?  Ё встрепенулся, настороженно собравшись по струнке. Он закусил губу, в спешке переметнулся к Кнайфу, наклонившись. — Давай поговорим позже, пожалуйста... Если начнёшь читать, то желательно скажи мне. Я могу купить тебе ещё книги, только попроси. Хорошо?  Острый пробормотал что-то в согласие и вздохнул, к клинку робко приблизилась ладонь, и Кнайф смиренно зажмурился, разрешая прикоснуться. И всё же бережливое касание принесло толику тепла и спокойствия. Ёшка засуетился, выхватил телефон у Яори, на ходу ответил в трубку, скрываясь на кухне за плотно хлопнувшей дверью. Кнайф остался наедине со старым знакомым, запечатлённым безжизненным телом в братской могиле посуды. В гостиной всё ещё спит мама, подслушивать разговор интереса не появилось. Идти к Курасану?.. Должно быть. Острый приоткрыл комнату и никого не обнаружил, фыркнув от догадки. Он метнул книгу под матрас, поглубже, пакет схрустнул в щель между обрезками стройматериалов, и Кнайф тяжёлым шагом метнулся к комнате Ёшки. — Курасан, волк тебя за ногу! — громкое шипение, от которого хлебный чуть не заорал, испуганно забарахтавшись и сжавшись. Сиплый вскрик чудом застрял в горле. — Ты хоть что-то о страхе знаешь? Ёшка с секунды на секунду вернётся, хоть за звуками следи.  — Т-ты... Куда орёшь так?.. — Он выпучил глаза, с трудом вбирая воздух. Тело все ещё сводило короткой судорогой.  Кнайф недоумённо отпустил дверь, тупо уставившись на перепуганного, пытающегося спуститься с кровати на трясущиеся подкашивающиеся ноги. Странно, острому казалось, что он не повышал тон. Да, вошёл резко, но не настолько же. Курасан часто погружался в монотонные дела, забывая о внешнем мире, но его никогда не пугали звуки до такой степени... — Ладно, я ухожу. Только не пяль на меня так. Хлебный съёжился, подскакивая со стопы на носок, как по иголкам, пихнул Кнайфа с прохода и скрылся. Острый не заметил, как тот успел спрятать следы пребывания. В горле повис узел, ползущий к глотке, за ним поднялась гнетущая волна, едко распространяясь гадким чувством вины. Эта невыносимая ломота на удивление показалась больнее, чем обычно. Может, её наконец-то не перебивало что-то хуже, что всегда фоновым шумом преследовало на поляне. Курасан хлопнул дверью, не дав Кнайфу зайти.  — Эй, ты в доме не один вообще-то! Он попытался открыть, но ручка проворачивалась с трудом. Стоило приложить чуть больше силы, как дверь сдвинулась, и в щели показался Курасан, упорно сдерживающий натиск, вцепившись в дверь и в стену, насупившийся от напряжения, граничащего со злостью. Тонкие руки попеременно вздрагивали, жутко проступали венами и впадинами в локтях. Кнайф налёг на дверь. Казалось, если начать всерьёз бороться, то у Курасана слетит какой-нибудь сустав, но терпения не хватило, острый рванул дверь нараспашку, заставив мелкого слететь вслед за ней, вошёл, сжимая кулаки и бормоча.  — Тьфу, ну и пошёл ты. Сначала из единственной пустой комнаты выгоняешь, а теперь хвостиком бегаешь, никакой свободы. — Курасан приподнялся, потирая ушибленный бок. Далеко его не откинуло, но по полу проволокло. — Я тебя вообще-то от проблем спасаю! А то повёлся у Ёшки копошиться... Сам же говоришь, что ему лучше лишний раз не перечить. Кнайф сел на лежанку, спиной к двери, чтобы не пересекаться с нахальным взглядом. Курасан точно недовольно сверлил его, словно если бы острый не оповестил о проблеме, её бы не существовало. Острый еле сдерживался, чтобы не высказать оставшееся возмущение, ведь затевать ещё один спор значило лишь получить ещё больше кривляний и глупых возражений — Курасан непробиваемый. Кнайф вздохнул, откинулся на матрас и перевернулся, занурив руку под него. Всковырнуть лежанку, будучи на ней, сложновато, но вставать он уже не собирался, выудил книгу и вернулся в прежнее положение. Оттеснённый контур иллюстрации на обложке засвечивался лучами из открытого окна, Кнайф тупо разглядывал гору битой посуды, не решаясь зайти дальше обложки. Он повертел книгу в руках, сзади ничего, только чистый экрю, словно непрозрачная отблексивающая жидкость, немного потёртый в уголках переплёт. У таких нежных книг обычно есть суперобложка. Кнайф и представить не мог, какая бы она была у этой, но в воображении она точно была иссиня-черная, наверное, как подпалённый ворон, суматошно разгоняющий искры по листве. И под ней это нежное.  Курасан прежде не подавал признаков присутствия, от обиды не повернувшись в сторону Кнайфа ни разу, пока тот мог видеть, но матрас прогнулся, хрустнул пружиной, и между острым и книгой бесцеремонно влез хлебный рог.  — М? Че смотришь, где взял? Ха-ха, всё-таки что-то у Ёшки спёр? — Пальцы легли на обложку, повернув на себя. Курасан хмыкнул. — Не заметит, думаешь? — Я не крал, — буркнул Кнайф, потянув книгу к груди.  — Знакомая какая-то... Погоди, а это случаем не фиговина, за которую мне по шапке вдарили? Откуда она у тебя? Кнайф молчал, прижав книгу подальше от настырных ручонок. Курасан всё больше злил, не давая решиться на открытие подарка, и не собирался прекращать, начав тыкать острого в плечо, сначала понемногу, потом настойчиво и слегка болезненно. Недовольное "Э-э-эй!" доконало Кнайфа, тот пихнул хлебного.  — Да что ты пристал ко мне?! Это подарок. От Ёшки, — рявкнул он, отвернувшись. — Чё? И в честь чего это. — На день рождения. — День рождения?! — Курасан ахнул, отсев. — В смысле день рождения?! Он же у тебя разве не завтра?!  — Это твой завтра, — со страдальческим вздохом продолжил Кнайф. — Мы в пещере провели не два дня, а три.  — А... — хлебный задумчиво смолк. — Блин, завтра уже осень, получается... Так а погоди, а нафиг-то подарок? Это же даже не день прибытия. Это, получается, он и мне что-то завтра подарит, или ты у него такой один любимчик? — он хохотнул. — Курасан! — рявкнул Кнайф, передёрнувшись. Слова о любимчиках вызывали нервную дрожь.  Насмешливое — "Ну че ты, гордый какой...", довело окончательно. — Да чего заладил! — резкий щелбан по носу, хлебный сморщился, хватаясь за ушибленное место. — Тебя он вообще с ложечки кормит, идиот!  — Что, откуда... С чего ты вообще это взял, кретин?! — Глаза Курасана сначала округлились, после наполнились негодованием, он сжал зубы. — Что за хрень ты несёшь?! — Думаешь, я не слышал, как он с тобой за каждую ложечку сюсюкался? Тебе повезло, если только я. — Кнайф усмехнулся, сверкнув нахальством. Вдруг он жалобно скривил губы и свёл брови. — "Курасанчик, ну поешь, ну пожалуйста, не блюй потом в кустах". Наигранный слезливый тон заставил щёки Курасана вспыхнуть, он злобно заклокотал. "Ах ты..." — рывок, он вцепился в острого, обхватив ногами, и стал колотить, крепко ухватиться помешала футболка от Ёшки. Ответный огонь второй дал с опозданием; не ожидавший бурной реакции, он едва успел ухватить напавшие кулаки и стал заламывать руки, на что получил сильный укус в локоть, коротко взревев, и стал отпихиваться, лишь бы стряхнуть хлебного, теперь сдерживаемого одной рукой. Но хватка челюстей только усиливалась, пока Кнайф не стал колотить его по голове, для чего пришлось отпустить руки, и Курасан снова бросился в бой, от чего они, сцепившись, рухнули сначала на матрас, а потом покатились по полу, чертыхаясь и попеременно фыркая от ударов. Дверь с непомерно громким щелчком и скрипом отворилась, заставив их расцепиться и умчать в стороны, как шуганные коты. Показался сильно озабоченный и посерьёзневший Ё. Он смерил взглядом ребят, от чего те выпрямились, стараясь выглядеть как можно беспристрастнее. Сиреневый выдохнул. — Ребята, мы с Яори отлучимся на время. Скорее всего меня не будет до вечера или даже ночи, так что не ждите моего возвращения перед сном. Еда в холодильнике, Кнайф, разогрей, если кто-то попросит, пожалуйста, тебе легче всего дотянуться до микроволновки.  Дети стояли, Кнайф внимательно смотрел на говорящего, в то время, как Курасан уже на середине второго предложения отвлёкся и мелком поглядывал Ёшке в ноги. На вопрос о ясности сказанного оба уверенно кивнули, и дверь захлопнулась. Секунды молчания.  — А мне уже двенадцать, а тебе одиннадцать, — гадко заулыбался Кнайф, покосившись на противоположный угол. — Пошёл ты, каждый год одно и тоже... — проворчал Курасан, закатывая глаза. — Детский сад. Курасан подошёл к двери и выглянул, после закрыл.  — Книгу прячь, Брялок проснулась.

***

Ткань чавкала мыльной водой, крепко зажатая и растираемая лоскутом о лоскут. Стёрка натужно вздыхала, локтем чесала намокший и чешущийся лоб, пока пятно от её стараний неохотно стёсывалось, уходя в воду вишнёвой пеной. В сезон ранних плодов уследить за чистотой банных полотенец становилось невозможно, особенно, когда по скалам плелись ветви, усеянные багряными бубами. Грязные пальцы детворы неизбежно отпечатывались на ткани, а сок не стирался с кожи, от чего сама орава выглядела, будто поковырялась в свежей туше. Стёрка закинула капающее полотенце на плечо, тяжело пошатнулась к подъёму от берега, шумно вдыхая. Подъёмы давались ей с лёгкостью, лазать по деревьям и то сложнее, но, когда на плече полотенце, которое нельзя запачкать землёй, движения ограничены.   Полотенце пало на лавку за обеденным столом, куда обычно вешали стирку, если её не было много. Стёрка протёрла мокрую шерсть первой попавшейся тряпкой из подстоловых ящиков и навостренно дёрнулась, когда за спиной невнятно промямлили "Стёра...". Обернулась на переминающуюся Чашечку, отложив тряпку.  — Что, дорогая? — Серая устало поджала губы. — Кожу... Содрала. Фарфоровая приподняла выпрямленную ногу. На колене сошёл покров, оголяя бесформенное пятно алой мякоти с налипшей шерстью. Дети редко жаловались на царапины, если те не доходили до подобного. Стёрка вздохнула, почесав сырой от недавних плесканий лоб, шепнула "Ну, сейчас посмотрим, что можно сделать", оборачиваясь к коробкам. Лежавшие в углу медикаменты как обычно раскатились по всему дну, даже будучи зажатыми хламом, и Стёрке пришлось вылавливать вату, клейкий бинт, антисептики среди полотенец и коробок. Чашечка смиренно вскарабкалась на лавку, позволяя серой спуститься на колени перед ней и откупорить первый бутылек. Она вздрогнула от лёгкого прикосновения к здоровой коже — старшая хотела поправить ногу для удобства, но Чах лишь сильнее зажалась, почти цепляя рану. На ней тяжело что-то обрабатывать. — Знаешь, у Кнайфа была мазь для царапин, — подала голос она, словно долго обдумывала — говорить или нет. Стёрка подняла бровь, показывая внимание. Она уже смыла налипшую шёрстку, накладывая слой марли перед бинтом. — Он помог мне... Молчание. Забинтованная нога с трудом сгиналась, но давление снизило неприятные ощущения. Стёрка легонько звякнула младшую по коемке, заглянула в её пустое лицо. Опущенные краешки губ, усталые. Испытывать что-то хорошее при взгляде на них сложно, только тоску. — Как думаешь, мама и они вернутся? Серая приподняла уставшие веки, положив взгляд на фарфоровую. Та сделалась встревоженной, хрупкой, как натянутая струна. Осторожные объятия никак не успокоили её, Стёрка прижалась щекой, стараясь не заслонять и тесно с Чашечкой не сближаться, видеть её глаза было тошно. Оставалось зажмуриться, чтобы наверняка. — Когда-нибудь вернётся на свои места. — Тяжело без неё. Без братьев одиноко. Стёрка качнулась в знак согласия и открыла глаза, послеживая за фигурами в долине ветра за спиной Чах. "Когда-нибудь, когда-нибудь..." — шептала, наблюдая за детьми, развлекающимися гонением какого-то мелкого животного. Их было немного, только трое: Замазыч, Сока и Чарджери. И Пшика, она не ребёнок, она не их семья. Бутылыч и Нансенсу сидели поодаль. Их так мало, столько знакомых лиц пропало. И даже сейчас чувствовалась какая-то слежка. Стёрка сжала фарфоровую крепче, от чего та дискомфортно поёжилась, но отпираться не стала. Будто странные чужаки всё ещё здесь. Будто их огромные глазные яблоки всё ещё направлены на всех, безумно вращаясь, чтобы выхватить каждого, одарить холодком. Будто где-то в тени скал ещё мерещатся козие зрачки. Они тут, напоминают, что это продолжается, что поляна кончается, что скоро... Хлюпанье босых ног по быстро размывающейся почве перебивалось оглушающей стеной ливня, заполняющей обзор и слух. Стёрка впереди, бежала, распрямив над головой кожаный навес, под ним едва поспевала Чашечка с плескающимися на дне чаши каплями. По её словам, такое щекотно, младшая щекотку ненавидела, но сейчас терпела, крепко сжав губы и зажмурившись, с возмущённым сопением нагоняя Стёрку. Нансенсу плюхнулась в неё, пытаясь загрести нитями воду. Позади Бутылыч на пару с Замазычем прикрывали остальных таким же шкурным полотном. Самым сухим спуском к пещере была часть склона с зазубринами обвалившихся со скалы камней, но, соскользнув, там можно и убиться. Пришлось опускать навесы и мокнуть, пока процессия не доползла до пещеры, нырнув и укрыв проход в два слоя шкур, придавив камнями в давно выдолбленном для закрепления углублении. Свет проникал через внушительные щели в искусственной насыпи камней, которые на зиму заделывались хворостом и глиной. Дети плюхнулись на толстую подстилку сена, сгрудились, греясь и вытирая друг друга, свист залетающего ветра больше не продирал до дрожи. На правах недавно провозглашённой старшей, Стёрка принялась сметать разбросанное сено воедино, заготовленную тряпку всучив Бутылычу, чтобы тот убрал мокрые следы и помог остальным растереть грязные ноги. Кто-то умудрился запачкаться выше икры, от чего налипшую землю пришлось выдраивать из-под колена, но она всё равно скрепляла шерсть комочками. Из угла заверещали напуганные грызуны, от чего Сока испуганно замычала, птицы в расщелинах взметнулись, покидая укрытия, но в следующее мгновение забились обратно, под гнёздами расползались широкие белые подтёки. Полгода запустения каждый раз приводили укрытие к подобному состоянию, и счищали всё только к зиме. Щелчок, тусклая вспышка и поднятая пыль привлекли внимание ребят, обратившееся на Краткого, элегантно складывающего зонт, брызги которого тут же посыпались во все стороны. Стёрка поёжилась. — Премного извиняюсь, — хмыкнул он, заглаживая свои макушки. Дети безынициативно отвернулись, занятые "вылизыванием", Чашечка затулилась поглубже в толпу. Неудовлетворённый полученным вниманием, Краткий скользнул к Стёрке, мягко положив руку ей на поясницу, чем заставил серую отвлечься и подняться с корточек, смущённо сжав метёлку. Рука сползла и переместилась на талию, притягивая Стёрку в полуобъятия. — Не замёрзла ещё, милая? — шёпот окатил волной тёплого дыхания, заставив сощуриться. Ей было не до тисканий, но Краткий никогда не соглашался на компромиссы, будучи безумно раздражённым, если что-то не удавалось. Потому Стёрка предпочитала не испытывать его снисходительность, довольствуясь тем, что есть. — Нет, бывали дожди и холоднее, — она неловко хихикнула. — Слушай, можно я закончу... — Ну зачем, ты и так молодец, к тому же вы тут ненадолго. — Краткий потрепал её по голове, продолжив поглаживать затылок. Он попытался прислонить её теснее, но в ногу упёрлась рукоять метёлки. — Убери, оно мешает. Красный не стал ждать выполнение просьбы, выхватив ту, и небрежно откинул к стене, после чего наконец притянул серую, жадно вдыхая ставший от дождя и ему уловимым запах тела. — Но я должна привести это место в порядок... — Стёрка тихо ахнула, с дрожью уперевшись ему в плечо. — Иначе тут все превратится в болото. Краткий пробормотал что-то недовольно-обиженное, приложив губы к её щеке, одувая душным и будоражащим теплом. Стёрка дёрнулась, уловив инородное движение в сгрудившейся своре на хворосте. Испуганные блестящие пуговки с фарфоровой кожи замерли на ней, мимо неё, на красной фигуре. — Прекрати, мне стыдно, тут дети! — зашипела Стёрка как можно тише, безуспешно отталкивая его плечи. — Чашечка тебя боится. — Ах, Чашечка... — Краткий раздражённо помрачнел, опомнившись. Он покосился в сторону ребят, нехотя отодвигаясь. — Конечно, конечно... За завесой послышалось торопливое хлюпанье сразу после хлопка телепортации. — Задержался, прошу прощения! — выпалил Ёшка, влетев с брызгами в пещеру. — Нужно было укрыть территорию вокруг палатки. Его чуб опал, прикрывая веко, шерсть комьями обвисла, а сам Ё подрагивал, но больше от отвращения, чем холода. Краткий отпрянул от девчонки, только заслышав шаги, злобно проводил отряхивающегося ассистента взглядом. Деревянные сандали не спасли того от грязи, на растерянного педанта было жалко взглянуть, измазанного и мокрого. Ёшка загладил чуб и облегчённо выдохнул, Краткий сощурился. Внимание сиреневого скользнуло по Стёрке, замершей в придыхании под нависшей массивной рукой. Красный мгновенно развернулся с едва скрываемой тенью раздражения помеж мимических морщин. Свист продуваемых полов завесы с градом дождя пропали, остался озадаченный взгляд, становившийся всё напряжённее, чем дольше Ёшка и Краткий следили друг за другом, не мигая. Ё сощурился и махнул рукой, подзывая на разговор, красная фигура тяжело двинулась к нему, и Стёрка осталась одна. Она сконфуженно огляделась, подтянула метлу и ссутулилась, наскоро заметая тонкие соломинки, растрепавшиеся по полу. С ними летела пыль и мелкие камешки, на метлу и стопы липла занесённая грязь, руки потрясывало, от чего мусора ловилось ещё больше, серая сглотнула, пытаясь сосредоточиться на процессе, но взгляд предательски мелькал по двум фигурам, после с трудом опускаясь к ногам. Фигуры, метла, серьёзные лица, подкошенные от холода ноги. Ничего не получалось расслышать — хосты общались в пол голоса в другой части пещеры, сердце тревожно отбивалось во всём теле, дети шептались, не проявляя никакого интереса. Стёрка вздохнула, безысходно склонив голову. Хотелось сесть, хорошо погреться, но каждый раз она цеплялась за Чашечку, прикованную к ней, и становилось не по себе. Стёрка отставила метлу и замерла в углу, взгляд фарфоровой, казалось, сверлил её, хотя она могла и отвернуться. Мимолётное прикосновение к плечу, серая вздрогнула, чувствуя тяжёлую руку, запах... — Стёрочка, послушай, это важно. — Голос Ёшки заставил её обернуться. — Послезавтра я и Краткий должны уйти отсюда. Это из-за пропажи ваших братьев и... Матери. Мы пока не можем находиться тут. Стёрка тупо уставилась на него, никак не ответив. Ё только сильнее напрягся, закусив губу и оглядевшись. — Я надеюсь, вы справитесь без Брялоки, — он постарался выдавить мягкую улыбку. — Всё-таки, вы — дружная семья. Я вижу, что ты переживаешь, но ты справишься, я верю в тебя и не безосновательно. Тебе уже это удаётся. Он нежно толкнул её костяшками в плечо, сев на одно колено. Стёрка поёжилась с неловким хихиканьем, сделав шаг назад. — Я справлюсь, честно. Брялок может на меня положиться. Ё радостно кивнул, приободрившись. Серая непроизвольно улыбнулась шире, смотря на него прямо. Забота дарила приятное тепло, и она обязана была выполнить обещание, чтобы получить её ещё раз. Красный. Он никуда не уходил, мрачная фигура у стены, пренебрежительно оглядывала спину Ёшки, стараясь выловить скрываемую за ней девчонку. Следил, когда тот отошёл, а Стёрка сдвинулась с места, пружинистым шагом переходя с метлой в другую часть пещеры без особой цели. — Завтра наш последний день, милая, — бормотание сверху, серая вздрогнула, не ожидая голоса. — Будь хорошей девочкой. Краткий прошёл мимо, невзначай проведя пальцами по её спине. Завтра последний день.

***

Шелест страниц, Кнайф перечитывал строки предисловия в очередной раз. По размеру оно было с тоненькую главу, но не настолько, чтобы на час застрять в пространных рассуждениях критиков, автора, описания его жизни чуть ли не с пелёнок — всё, лишь бы не приступать к истории. Острого пугала возможность увидеть ещё раз имя главного героя на печати. Курасан развалился на другой стороне матраса, крутя в пальцах покорёженную шпильку. Он что-то о ней вычитал, а после нашёл у Ё в туалетном столике сумку с ними. И вот, хлебный весь тот час сгинал кусочек проволоки, закручивал, пытался сломать — в общем, издевался над ни в чём не повинной безделушкой. Его бормотание отвлекало от чтения, чему Кнайф был даже благодарен, свернушись на боку вокруг книги. В животе заурчало, острый поморщился, окончательно отложив ту — чтение откровенно не задалось. Он пропустил обед, не желая находиться в одном помещении с Брялок, налетевшей на Курасана с угрозами выпороть, если тот не поест. До того, будет ли есть Кнайф, ей такого дела не было. Сладкий подарок как нельзя кстати приметился за тонким свёртком проволочной сети с покорёженным краем — Курасан пытался отпилить немного кухонным ножом, но лишь сколол лезвие. — Куда полез? Хлебный настороженно вздрогнул от скрежета, наблюдая, как Кнайф раздвинул стройматериалы и достал промасленный пакет. Курасан поморщился. — Фу, что это за... Ты издеваешься, откуда ты это взял?! Его лицо вытянулось от злобы и еле скрываемого ужаса, когда из наскоро примятой обёртки показался конец закруглённый булки. Хлебного передёрнуло при хрусте укуса и взгляд наполнился ещё большим раздражением. — Смотришь так, будто я твою руку обгладываю, — промычал Кнайф с набитым ртом. — Ты это специально?! — А на кой чёрт? — он нахмурился. — Мне его Ёшка подарил. Курасан замолк, наблюдая, как Кнайф довольно лыбился, делал размеренные укусы, смакуя каждый тающий на языке слой мягкого теста и растягивая удовольствие. Хлебный фыркнул и шлёпнулся на кровать. Он повернулся и обнял себя спиной к Кнайфу, поджав ноги. — Надеюсь, мне Ёшка дарить еду не будет, — сбивчивое бормотание. — Если вообще подарком озаботится. Кнайф выгнул бровь, вновь набивая рот мягким тестом. Для него казалось очевидным, что, если острому вручили подарок, то Курасану подавно. Ёшку тот не изучал, не задевал и, наверное, заслужил больше, чем Кнайф. Пронзительное пиликанье из приоткрытой двери. Кнайф встрепенулся, высунувшись из-за свалки мусора и уставился на широкую щель в проёме, где виднелся свет прихожей. Хлопнула дверь кухни, суета, под звон послышались чертыхания Брялоки, тихое "Да как оно работает?!" И пару пинков в стол, после чего телефон наконец замолк. — Ёшка, я ответила! Ёшка? А, Яори... Шевеление на кровати, Курасан тоже сел, вслушиваясь. — Где вы ещё раз? Нет, таких слов не знаю. А-а... Курасан вскочил, стремительно примкнув к двери, Кнайф не сразу, но последовал его примеру, выглядывая из-за плеча. Он согнулся, боясь, что Брялок заметит высокую тень, но та была увлечена телефоном, пытаясь зажимать трубку коленом. "А с Ёшкой что?" — после этого вопроса Брялок посерьёзнела, навострила уши, взгляд нервно забегал по полу одновременно с еле звучащим "Как, в смысле...", она спрыгнула с дивана, балансируя на одной ноге, выронила телефон, ощетинившись. — Как громче включить?! Говори, говори, что случилось, почему она там? Кнайф прижался к стене, затаив дыхание. Она? Кто она? Подозрение болезненно скреблось по виску, проникая под кожу спазмом. Вариантов особо не было, и тон Брялоки ему не нравился. Брялок уже гавкала испуганную брань в трубку, пытаясь вновь спокойно сидеть. Её оборвали на очередном "Что они с ней делают?!", не давая сказать ни слова, взбудораженные вдохи обрывались, и слова собеседника заставляли опадать её уши всё ниже. Взгляд делался беспомощным, напуганным, каким дети никогда его не видели. Острый поёжился и сжался, переводясь на Курасана, чтобы успокоиться, но тот выглядел не менее встревоженным. Послышался сиплый вдох, Брялок болезненно скривила губы, сощурившись. В уголках век показался влажный блеск; пальцы Кнайфа похолодели, впиваясь в раму. — Я... Я... Мгх-х, хватит, я не могу слышать этого, понимая, что не смогу ей помочь! — мама заорала в телефон, выставив колено перед собой. — Пойди к ним и потребуй, чтобы они помогли ей! Сейчас же! Прошу тебя! От крика двое припали к полу, испуганно прятавшись в комнате. Телефон с грохотом бросили на пол, Брялок ударила по дивану, яростно заскулив. Тяжёлое дыхание слышалось даже сюда. Кнайф с дрожью сглотнул, он не мог сидеть и предполагать — каждая мысль была хуже предыдущей. Оставалось дождаться, когда мама хотя бы умолкнет. Скул затих, чертыхания и биение по дивану; Кнайф решился выбраться из укрытия, на цыпочках прокравшись в коридор. Он держался за стену, подбираясь мелкими шажками, пока не увидел поджатые ноги, теряющиеся в шерсти, ещё пару шагов, и показалось туловище. Брялок лежала лицом с спинке, не двигаясь. — Мам? Голос звучал тихо, было страшно, что та сейчас вскочит и разъярённая начнёт орать, прогонять Кнайфа, чтобы не путался под ногами. Дверь за спиной колыхнулась, Курасан осторожно прошлёпал в другую часть коридора к вечно закрытой двери. Брялок разогнула колени. — Что тебе... Яори сказал? Она заворочалась, переворачиваясь на другой бок, мертвенно спокойные глаза впились в Кнайфа, дрогнули, наполняясь слепой никому не адрессованной яростью. — Умирает она. Брялок медленно села, губа дёрнулась, оголяя клык в нервной полуулыбке. Кнайф похолодел, чувствуя, как пол проседает, хватает его за ноги, тянет, а на месте держит только ледяная стена. — К... то? — Лампчка, — Брялок с рыком выдохнула. — Суки... Будь они не ладны. Клинок потянуло ко дну, как в воде, голова начала тяжелеть от давления густого воздуха. — Умирает, сука! А я должна здесь сидеть, и они даже не знают, что с ней, что её изнутри режет, что мою... Девочку!.. Голос надорвался, Брялок вскочила, задыхалась, переходя то на визг, то на утробный клокот. Дальше Кнайф не мог разобрать ничего членораздельного, погружаясь куда-то в вязкую глухую слякоть, мохнатая и не пыталась говорить связно. "Увезли... Украли!". Рука сползла, онемела. "И говорит, — всё в порядке будет!..". Острый прислонился к стене с затухающим дыханием, сползающим холодом по языку, чувствуя, как обои поглощают последние тепло. Перед глазами мечется взлохмоченная мама. — Эй... Э-эй! Тебе надо прилечь. Настойчиво дёрнули за подол майки, заставляя вынырнуть и расслышать нарастающий шёпот и отпустить голову навстречу встревоженному и печальному лицу Курасана. Тот свёл брови, оплетая пальцами обмякшую руку, потянул Кнайфа от стены, заставляя встать на подгинающиеся ноги. Голова безвольно поворачивалась за телом, острый уловил приоткрытую дверь в комнату Ёшки перед тем, как ступить за порог своей. Хлебный что-то бормотал, надёжно держа ведомого за локоть, подтолкнул к матрасу, заставив растечься на нём. Кнайф смотрел в серое ничего потресканного потолка, в голове отдавалось эхом снова и снова "Лампчка умирает". Лампчка умирает! Лампчка умирает... Умирает. Лампчка. Он перевернулся на бок, свернувшись эмбрионом. Глаза были открыты, но он всё равно ничего не видел. Лампчка умрёт. Ничего более не задерживалось в голове дольше секунды. Крошечного мгновения, после которого вновь громыхал колокол, разгоняя своё мрачное предзнаменование. Колокол, громче материнской ругани, шума от подозрительных копошений Курасана. Лампчка умрёт. Скрипа входной двери, когда вернулись двое симболаров. Умрёт. громче брани Брялоки, обращённой уже к ним. Умерла... Гремел и гремел. Его биение распространилось по телу горячим гудением и тошнотой, когда Кнайф приподнялся на руках, качнул головой от боли. Едва получилось встать на гудящие колени, разогнуться и осторожно перебраться с рук на ноги. Курасан где-то под стенкой, Брялок в прихожей смахивала на одинокую подушку; острый прошёл мимо обоих, бесцельно направившись в кухню. Блёклое узкое помещение, единственное залито светом из окна без штор, преграждаемого наружной лестницей. Гладкая тонкая скатерть в ладони, когда Кнайф опустился и убрал её, залезая под стол. Холодные половицы шуркнули под когтями, шершавые обои впились в спину. Он поджал ноги, прячась в тени узорной завесы, утыкаясь стыком лезвия в столешницу. Протяжная тишь, только забившись в тёмный дальний угол, острый почувствовал себя спокойнее, смог сосредоточиться на проблеме. А что, собственно, с Лампчкой? Кнайф помнил только тот жуткий запах, кровь и измождение на грани сумасшествия. Передёрнуло от воспоминания её холодных плечей, когда острый в последний раз пытался с ней поговорить. Щелчок, по полу шлёпнула пара тапочек, затем вторая на ногах темнее. Кнайф припал к стене, зажав рот руками, копошение раздалось скрипом по древесине стола, сиреневые ноги остановились. — Извини, я о дверь зацепился, — хриплый от стеснения тон. Яори вырвался вперёд, наверное, нервничая от соседства с Брялокой. Ё не ответил, закрыл дверь, отрезав внешние шумы, от чего Кнайф сосредоточился на звуках шагов, окруживших стол. Ноги. Кнайф съёжился, пытаясь избежать нависших тёмных коленей. Яори скромно сидел, поджав носки, стопы Ё метались у стола всё раздражённее. — Это то, что они обнаружили? Она действительно... — Да! Я не могу поверить. Эта сука, ублюдок, заставивший её так страдать- — Уверен? То есть, я тоже не верю, что если предположение верно, это мог сделать кто-то из участников, но как у него могло получиться? — Даже не смей сомневаться! Удар по столу, ножки заскрежетали, впечатывая тот в грудь Яори и опасно надвигаясь на Кнайфа. Тот задохнулся с хрипом, вдавившись в стену и пол, когда гостевые тапочки скользнули прямо над его ногами. Волна необъяснимого ужаса пронзила оцепенением и мелкой тряской. При обнаружении его раздавят, Ё разозлится, он не хочет, чтобы острый был здесь. — Блять, я убью его собственными руками. — Нет, Ёш... Он будет гореть в аду, — голос Яори поник до упрямого бормотания. Тёмный поправил стол. — Жизнь накажет. — Он будет гореть на костре, который разожгу я! Ё дышал разъярённым быком, наваливался на стол, задирая пальцами скатерть. Мебель хлипко скрипела, толкаемая двумя парами рук друг на друга. Каждый редкий лязг пробивал судорогами, заставляя почувствовать, как внутренности крутит узлами до тошноты. Что происходит... О чём они говорят, что случилось?.. — Ёшка! Не стоит так... — Я лично выдру ему всю шерсть! Скальп сниму! Он, ч-чертов... — Кнайф кожей чувствовал, как грубеет бархатистый голос, трескаясь под напором хтонической злости. — Думаешь, если бы была эта жизненная кара, то случилось бы такое?! Я не собираюсь оставлять его безнаказанным. Всех, кто в этом замешан. Голос пронизывал дискомфортом, как заноза под ногтем, глубокая, расслоившая тонкую планстину. Широко открытые глаза едва смачивались машинальными слезами, Кнайф не дышал, зажал рот, от стука в висках не способный расслышать ничего более, хотя по интонации Ёшка лишь продолжал безудержно оскорблять кого-то. Того, чьё имя Кнайф слышать не хотел. Что с Лампочкой?.. Что он с ней сделал? Почему она умирает? Наваждение сшибло ледяным потоком, когда носок ударился о его бедро, отскочив от ножки стола. Голоса умолки; от неожиданности острого парализовало, дрожь стихла, оставив окаменевшее тело наедине с грохотом в ушах. Заметили. Кнайфа нашли, Ёшка знает. Неуверенное копошение сверху, клеёнка дёрнулась, открывая обзор, чтобы увидеть склонившуюся фигуру. Увидеть, как с лица Ёшки сползает дьявольсксая гримасса, пропадает горячий оскал и налитые кровью глаза без прежнего звёздного блеска. Сиреневый взволнованно ахает прежним нежным голосом, протянув руку. — Кнайфи! Т-ты как сюда попал? Кнайф вскрикнул, судорожно заскользил ногами, шарахнувшись от ладони, как хищной лапы. Яори вздрогнул, соскочив со стула. Острый отвернулся, тяжело задышав. — Я-я неч-чаянно! Убери! — Сильно напугал тебя? — Ёшка присел на корточки, нервно поправляя чуб. Кнайф сжал зубы, пристально уставившись на сиреневого без слов. Тишина, к одному печальному взгляду прибавился и второй, Яо робко присел рядом всё такой же скованный. — Э-э, ты... Не должен был этого слышать, прости за меня. Знал бы, что ты здесь, ни за что бы так не орал. — Ё почесал затылок. — Не бойся, ты не виноват. Губы слиплись, как в засохшей смоле, Кнайф силился разомкнуть челюсти, но мог лишь коротко мычать. — М... Гх... Что с Лампочкой?! Острый дёрнулся, переваливаясь на колени. Ё осёкся. — Вы её обсуждали, я знаю! Что с ней? Она умирает? Почему вы не говорите?! Яори прикрыл рот рукой, огромными тёмными глазами вперившись в Кнайфа. Ёшка ошарашенно ойкнул, машинально потянул руки к мелкому, но тот отпрянул, сипло всхлипывая. — Умирает? — встревоженно переспросил Ёшка, хмурясь от услышанного. — С чего ты взял, что она умирает? — Брялок сказала, что ты ей, что она у-у... П-по телефону сказал, что она умирает! — Чёрт, я же просил её не пугать их... Ё покачал головой. Кнайф не слышал его досады от затопивших слез, душащих мучительными спазмами, распирающими изнутри пульсирующим биением. Лампчка, Лампчка, Лампчка! Она умирает, а ему не сказали. Ничего, ничего не сказали, а она умирает, умрёт. Умерла. Они... Твари... Не говорят... — Кнайфи! Вдох-выдох, Брялок не так поняла! Ёшка в замешательстве раскинул руки над Кнайфом, не решаясь коснуться всё обильнее пробиваемого дрожью, бормочащего через всхлипы, судорожно растирающего лицо. — Почему, почему... Почему вы ничего не говорите... Почему ей плохо, почему, чёрт возьми, я не с ней... — Кнайф... Послушай, послушай, что я говорю. Подними глаза... — Почему ты всё время врёшь! Рвущийся крик, Кнайф сжал кулаки, шумно наполняя лёгкие и со свистом сдавливая грудную клетку, скрипнул зубами, надрывисто зарычав. — Ты постоянно говоришь, что всё хорошо, но ничего не хорошо, вообще ничего! Они страдают, им делают больно, а я заперт здесь! Если бы всё было хорошо, ты бы не забрал нас, чёртов лжец! Звездоглазый ублюдок! Слёзы брызнули, заполонив горло от резкого вдоха, конвульсивный кашель превратил хныканье в хриплый вой. Язык едва ворочался, попеременно выплёвывая нелестные слова неизвестно кому, пока Кнайф пытался содрать слезливую пелену. Он не с ней, он здесь. Скулит перед ними, как жалкий сиротский волчонок, заживо разрываемый совой. — Кнайф. Послышался спокойный голос, словно произнёс кто-то лишний, отстранённый от всех мирских событий. — Я понимаю твою ненависть к... Нам. Слова, осмысленные, но пустые, стремящиеся затянуть в свою глубину, окутать теплотой и высушить. Кнайф поднял замыленный глаз на Яори, презрительно наморщившись. — Да пошёл ты! Все вы лицемеры! Все симбы, все вы сначала такие "я тебя понимаю, давай дружить!", а потом... — Кнайф протяжно шмыгнул, давясь соплями и слезами. — Ублюдки! Ничего вы не понимаете! — Я не говорю, что понимаю тебя. Острый неразборчиво хрипнул "А?", подняв яростное лицо, дрогнувшее в замешательстве. — Я разделяю твою ненависть к нам за произошедшее с тобой и твоей семьёй. — Яори тяжело вздохнул, склонив голову. Кнайфа пробрало липкой болью, когда глаза прояснились, и удалось заглянуть в его... Такие же болезненные и измученные, с каплей горечи и отвращения в морщинках у переносицы. — Но... Подожди немного. Мы и сами не знаем всего и можем ошибиться в своих суждениях. — В суждениях о чём?! Почему я не должен знать, это же касается меня! — тон стал менее надрывистым, но твёрдым. Яори задумчиво умолк, также пристально смотря на Кнайфа из-под тяжёлых век. Он серьёзно зажмурился. — Лампчка в нестабильном состоянии, в реанимации. Реанимация это как место для тяжело больных, за которыми нужно постоянно следить. И... Я думаю, что у неё опухоль. Ёшка не верит в это. Дрожь утихла, оставив за собой лёгкое потрясывание. Кнайф ошалело уставился на Яори. — Она выживет?... — Не знаю. Может, и нет, а, может, и да. Во всяком случае, её не бросили. Что удивительно. Кнайф вновь шмыгнул носом, уже почти успокоившись. Он не знал, почему слова о том, что Лампчка может умереть, успокоили его. Но Яори сказал всё, что знал. Наверное. Хотелось верить, что да. С боку послышался неотчётливый полувсхлип-полувздох. Кнайф нерешительно повернул голову к осевшей и сгорбленной спине Ё, сидевшего чуть позади. Он не мог разглядеть его лица, но ощущал скрёбшуюся по стенкам желудка тоску. Острый не решился заговорить. — Ты как? — Яори обратился к острому. — Терпимо. — горло болезненно хрипело от срыва. — Иди к семье. Тот нерешительно кивнул, шатко подвевшись на ноги. — Ёш, я... — Да, Кнайф, и-иди к Курасану и Брялоке. Острый поджал губы, внутренности обожгла кровь, каменея и твердея, упорно таща обратно на пол. Идти. Колени на грани тряски от душевного груза вынуждены были преклониться перед приказом. Яори открыл дверь, подтолкнул Кнайфа, не прикасаясь, и тот вывалился из кухни. Никого. На первый взгляд. Он шёл машинально. — Ну как, поревел у Ёшки на плечике? — Заткнись.

***

Ёшка сидел у стола, смотря в одну точку. Невольно ещё всплывал образ до смерти напуганного, скомкавшегося малыша. Слёзы едва ли высохли. Глубокий вдох. — Зачем ты ему сказал, — отчаянный стон. — А ты не видишь? Они тебе не доверяют из-за того, что ты постоянно пытаешься их уберечь. Яори надавил на дверь, заставляя ту плотно засесть в раме. — Ему и так тяжело! Тем более с Лампочкой всё не настолько плохо, а они только накрутят себя, и... — Ему нужна была правда! — Яори повысил голос. Слышать его так отчётливо было непривычно даже ему самому, от чего тёмный вновь отвернулся, сжавшись. — ... К тому же это помогло. Разве нет? — А если он решит, что она умрёт со дня на день? А если попытается сбежать?! — Так он хотя бы знает, что с ней. Думаешь, они бы не попытались сбежать от неизвестности? Ё умолк, хотел ответить ещё что-то, но его прервал звон. Телефон на столе завибрировал, вскичивший Ёшка тут же подхватил его на краю, судорожно приложив к уху. "Алло?", "Да", "Что?" — с каждой короткой фразой и звуком, кои вырывались из горла в аккомпанемент тараторившему в трубке, брови сиреневого опускались, а зрачки становились уже, беспорядочно бегая по комнате. Яори нерешительно обернулся, с опаской наблюдая за метаморфозой. Рука с телефоном с дрожью опустилась. — Яори. — Ёшка испуганно сглотнул, побелев. — Прячь детей.