до и после

Лицо мамы исказилось гримасой злости и гнева. Казалось что у неё появились огромные рога и ноздри расширились, откуда бы пошёл пар. В последний раз Антон видел её такой тогда... В тот день. В её глазах плясали черти, прыгая над огнём. Шея была напряжена и она вовсе покраснела, как демон в подземелье Аида. Теперь это уже не мама. Это Карина. - Кто тебе позволил этим заниматься? Ты что из этих?Мало тебе тогда было, да?- вопила мать, брызжа слюнями на лицо беспомощного Тоши. Тот боялся даже взглянуть на неё, виновато опустив голову, готовясь к жестокому обращению матери,- Отвечай! -Мама...прости меня, я больше...- захлёбываясь в слезах, пытался оправдываться мальчик, сильная пощёчина его остановила. Щека Тоши загорелась огнём, как свежий ожог, он трясущимися ладонями ухватился за место побоя, была задета и губа, откуда тонкой струйкой потекла кровь. Мать толкнула сына, тот ударился головою о лестницу. - Ты жалкий, вставай, сейчас получишь отцовского ремня!- приказывала мать, испепеляя взглядом сына. - Мне тошно от тебя. Антон еле встал, несколько раз обратно падая, он повернул голову назад и увидел Олю, она испуганно смотрела на него и на мать, он измученно ей улыбнулся и взглядом намекнул уйти. Её глаза наполнились слезами, но она послушалась, понимая что иначе будет хуже. Ноги Антона ватные, но он плетётся за Кариной. Она достала отцовский ремень, хлопнув по ладони несколько раз, проверяя пригодность. Это снова повторяется... Прошлые шрамы тяжело заживали... Антон встал перед ней спиной, сняв платье. Удар. Антон сдержал крик. Ещё один. Он попал по тому же месту. Третий. Боль становится сильнее, но он терпит. Четвёртый.. Пятый... Шестой. Он уже не считает удары , но чувствует что спать придётся на боку, но как тут спать?Спина превратилось в кровавое месиво. Откуда столько силы и злости в маленькой женщине? Мать словно осознав свою жестокость, остановилась, развернула сына и посмотрела ему в глаза. Светлые брови стояли домиком, губы жалко подрагивали, а слёзы текли ручьём. Он не понимал. Почему так жестоко?... За что?... Её лицо снова скорчилось в напускном гневе, она велела сыну уйти с её глаз долой и не попадаться. Он упал в бессилии у порога своей комнаты. Дополз до кровати и сел рядом на холодный пол. Надо обработать спину, но жизненная энергия на нуле. А завтра в школу... В комнату бесшумно прошмыгнула Оля. Она в ужасе смотрела на Тошу, тоже плакала, скорее всего зажимала уши и глаза в страхе во время экзекуции над братом. - Тоша... Это всё из-за меня, да?... - тихо шептала Оля, боясь маминого пришествия, виновато опустила голову. - Нет, Оля, это не из-за тебя, всё пройдёт, - пытался улыбнуться старший, но получилась какая-то измученная и болезненная гримаса, - не могла бы ты принести аптечку, пожалуйста? - Оля тихо побежала, как мышка за нею. В ожидании Антон буравил взглядом свой рисунок - автопортрет. Хотелось сорвать его и сжечь. Прибежала Оля с аптечкой и протянула брату. - Спасибо, Оля,- она лишь кивнула и сожалеюще хлопала ресницами. - Оставишь меня одного, увидимся завтра, хорошо? - она промолчала и ушла. Просить сестрёнку обрабатывать кровавую спину - это вверх издевательства над детской психикой, поэтому разбираться с этим дерьмом Антон будет сам. Слава богу, в аптечке были вата и перекись. Он обильно облил ватный шарик перекисью и прислонил его к спине, щипит - больно! Надо терпеть, ни звука! С горем пополам он полил на спину перекись, она очень сильно щипила раны, Антон чуть не умер, пока обрабатывал. Оставался бинт. На его спину ушли почти все упаковки бинта, лежащие в аптечке. Теперь можно спать? Попытаться уснуть скорее... Боль. Повсюду боль. Что в душе, что на теле. Одна боль. Он живой? Антон не уверен. Может он умер? Но он чувствует боль... Значит живой. Легче умереть сейчас? Или пожить ещё? Мысль о лезвиях уже не казалось дурной. Ведь он сам когда-то осуждал самоубийц. А сейчас уже мысли совсем другие. «Самоубийцы, разве? Разве человек мог бы сам себя убить, живя счастливо? Его довели, растоптали и раскромсали, беспощадно и жестоко. Его убивали постепенно другие люди.»