Хром и ржавчина

Позволив себе поспать подольше, Эл с чистой совестью отключил вообще все будильники и перевёл телефон в беззвучный режим. На сегодня планов никаких не было, что радовало его неимоверно. Чаще всего после шумных прогулок с Вандой требовался денёк отдыха в тишине и одиночестве, чтобы привести в порядок мысли и настроиться на свою волну. После чая с вареньем из сосновых шишек, очередного творения Ванды, захотелось пройтись. К тому же погода так и манила надеть удобные разношенные кеды и отправиться знакомым маршрутом в рощу, где в будни людей почти не бывает, и сколько душе угодно можно бродить по аллеям, обрамлённым берёзами, тоненькими ясенями и редкими клёнами. К тому же, в ящике стола, в самом дальнем угу, заждалась удобного случая тетрадка со стихами — простая синяя корочка, чуть загнутый вверх уголок и следы гелевой ручки на обороте обложки. Неприметная с виду, а внутри — целый мир, в который Эл не пускал никого, даже лучшую подругу. Само собой, Ванда читала его стихи и рассказы, но лишь избранные, которые он выкладывал в блог, а совсем личное, нестройное, ломкое, уязвимое предпочитал оставлять на бумаге. И даже сам не перечитывал, писал словно в дневник — на одном дыхании, не отвлекаясь, пока не начнёт ломить запястье и не перестанут звучать рифмы в голове. Важно было выговориться, отдать бумаге то, что носил в себе, и в голове становилось восхитительно пусто, а на душе мирно, словно кто-то тёплой ладонью погладил по щеке и забрал все тревоги. Уже в прихожей, скрючившись над кедом и натянув шнурки, Эл дёрнулся от внезапного телефонного звонка. Домашний телефон оживал раз в сто лет, можно было и проигнорировать его, но настроение и так уже устремилось вниз, а рука, помимо воли, тянулась к телефонной трубке. Трубка поздоровалась голосом Тамары Захаровны, соседки из квартиры сверху. Они с маман вроде как приятельствовали по старой памяти: соседка крепко дружила с бабушкой Эла ещё в ту пору, когда мамы на свете не было, а его самого тем более. Фабричные типовые квартиры, житьё бок о бок и дружба семьями — немного наивная, но простая и бесхитростная. Бабушки вместе копались в огороде, делились излишками помидорной рассады и сетовали на извечную сибирскую засуху на пике лета — всё как у людей. После бабулиной смерти дружба не закончилась, Тамара Захаровна, продолжавшая возиться на даче, время от времени захаживала к маман: то закруток каких-то принесёт, то компота, то сока. Сами-то Вознесенские дачу продали — с маминым графиком и с Эловым «талантом» к ручному труду содержать её в порядке было бы невозможно. А ещё у соседки был он — ненаглядный шпиц по кличке Нафаня. Три кило пуха и ненависти ко всему сущему, кроме хозяйки, разумеется. И именно по его душу звонила сейчас Тамара Захаровна. — Лёшик! — Эл едва зубами не скрипнул от такого обращения, но вежливо поздоровался, мысленно ожидая какой-то подлянки — слишком уж заискивающе-печально звучал голос старушки. — Ты же на каникулах, мой хороший? Ай, как хорошо, что я тебя застала, не уехал никуда. А у меня беда приключилась… Эл нахмурился: решать соседкины «беды» точно не входило в его планы, но он ровно поинтересовался, пытаясь добавить тону сочувствия: — Что стряслось, тёть Тамар? И соседку как прорвало. Из всего потока информации Элу удалось вычленить главное — старушка вешала на кухне шторы, оступилась, упала с табуретки и заработала ушиб поясницы. И теперь ни согнуться толком, ни разогнуться. Лечилась, разумеется, дедовскими способами и стала всячески отнекиваться от предложений Эла съездить вместе с ней в травму или вызвать врача на дом. Эл покачал головой, понимая, что разубеждать упрямую пожилую соседку бесполезно, поэтому просто перестал пытаться. —… и вот как же я теперь с Фанечкой-то? Фанечка у меня негулянный дома томится, бедняжечка мой. — Эл мог поклясться, что услышал непритворный всхлип. — Лёшик, ты уж не откажи, хороший мой, сходи с ним погулять, а? Он-то никому не дастся, а тебя он знает. Сходи, Лёшик, пожалуйста, будь другом! Эл закатил глаза. То, что Нафаня его «знает», как выразилась Тамара Захаровна, вообще ни разу не аргумент. Этот пёс самое натуральное исчадие ада, он от любого живого существа нос воротит, кроме хозяйки, разумеется. Но старушку было безумно жалко, да и не стала бы она симулировать свой недуг — она Нафаню никому не доверяет, самолично водит гулять в любую погоду, в любое время года. Соглашаясь, Эл мысленно попрощался с шансом провести день в тишине и покое, наедине с собой в любимой рощице. Тамара Захаровна, тем временем, чуть не расцеловала его через трубку, горячо поблагодарила и отключилась. Элиот повесил трубку, со вздохом затянул шнурки и вынул из шкафа поношенную ветровку с заплаткой на кармане в виде Спайдермэна. В ней он ходил обычно на субботник, а раньше ездил на дачу. Надевать её пока не стал, это на случай, если придётся побегать за собачьим недоразумением по кустам, исцарапать руки не очень-то хочется.

***

Соседкин шпиц явно не горел желанием, чтобы его выгуливал Эл. Создание вздёрнуло капризную мордочку, словно всем видом заявляя: «Ну на кой ты мне сдался?», но, задобренный вкусняшкой, которую дала хозяйка, вроде бы слегка оттаял, по крайней мере не фыркал и не пытался тяпнуть за лодыжку. «И на том спасибо», — мысленно проворчал Эл, крепко держа поводок правой рукой, а левую запихивая в рукав ветровки. Он собирался всего лишь сделать пару кружков по пустырю за «железкой», где чаще всего гуляли остальные собачники, и сдать это «чудо» хозяйке обратно. Однако ноги сами понесли Эла знакомым маршрутом прямиком в рощу. Миновав детскую поликлинику и школу, за оградой которой на младшеклашек покрикивала девушка-вожатая в красной кепке, Эл в компании шпица свернул в тихие дворы — кирпичные двухэтажки дремали под сенью криво подрезанных тополей, раскинувших узловатые ветви, словно оберегая дневной сон домишек. Из-за домиков мелькнула трансформаторная будка с битловской субмариной на боку, которая была такой яркой, словно кто-то регулярно подкрашивал рисунок. Поравнявшись с будкой, Эл заметил, что вместо привычных ругательств, стена с субмариной была покрыта строчками из песен ливерпульцев: видно, что писали разные люди, и чем придётся — кто-то маркером, кто-то вырезал чем-то острым прямо по светло-серой краске будки. Эл не мог сдержать улыбку — неожиданно приятно, что людям так полюбилось граффити, раз за ним не только ухаживают, но и оставляют такие песенные «послания». Они уже почти вошли в рощу, как Нафаня вдруг напрягся и стал натягивать поводок, нервно крутил круглой головёнкой и фыркал. Эл глянул по сторонам — никаких признаков других людей или, тем более, собак. В рощу они входили одни, и Эл рассчитывал дойти до полянки, а потом не спеша побродить по узким аллеям в глубине, там, среди старых толстоствольных берёз, редко кто гуляет, можно найти поваленное дерево и… Эл всё-таки прихватил с собой тетрадку и карандаш, так, на всякий случай. Пёс тявкнул, привлекая к себе внимание, глядя на Эла с явной укоризной. Тот лишь вздохнул и, наклонившись, отстегнул поводок, давая шпицу возможность свободно побегать, раз кругом ни души. Шпиц довольно потрусил вперёд, забыв о человеке, который сюда с ним пришёл, делая вид, что они вовсе не знакомы. Эл накрутил поводок на запястье и покачал головой — эгоист и есть, а ещё говорят, что собака друг человека. Да этот шарик на ножках чихать хотел на людей, вон как несётся уже, как будто… Но Эл ошибся. Нафаня бежал не к чему-то, а, наоборот, от. Потому что на него, а значит и прямиком на Эла, пёр словно крейсер здоровый хаски. Вывалив наружу розовый язык и сверкая голубыми глазищами, псина едва ли не повизгивала от восторга, стремительно сокращая расстояние между собой и маленьким рыжим комочком пуха. Эл рванул за шпицем, разматывая поводок, но, не успев сделать и пяти шагов, грохнулся на дорожку. На нём с чувством выполненного долга теперь восседал хаски, пыхтя как мохнатый паровоз, то и дело норовя лизнуть мокрым и горячим языком Эла в лицо или в ухо. — Джим! Джим, а ну-ка фу! Фу, я сказал! Элу с земли не видно было ни фигуры, ни лица торопящегося к ним хозяина хаски. Если честно, те считанные минуты, которые он провёл, придавленный собачьей тушей, показались ему вечностью, и он, отворачивая лицо от донельзя дружелюбного пса, уже начал закипать. И это он-то, Элиот, которого, по мнению мамы и Ванды, можно считать образцом ангельского терпения. Эл уже сочинял гневную тираду, которой собирался встретить хозяина-растяпу, как пёс вдруг чихнул ему прямо в ухо. — Джим, ко мне! — Раздалось откуда-то сверху, и вдруг пса ощутимо дёрнули за ошейник, отрывая от Эла. — Ни стыда, ни совести. Эл всё ещё лежал, пытаясь восстановить дыхание, над ним наклонилась высокая фигура и замерла с протянутой рукой: — Простите! Пожалуйста, простите! Он обычно так не… Вы сильно ушиблись? Давайте я помогу встать… И Эла в два счёта подняли с асфальта и поставили на ноги. Он вдохнул и закашлялся, стащил с себя ветровку и стал растирать грудь, на которой, судя по ощущениям, останется синячина от хасячьей попы. Сделав ещё несколько вдохов и выдохов, Эл повернулся к своему «спасителю». А вот сейчас это уже было совсем не смешно. Эл выронил поводок, который так и держал в руке: перед ним стоял чуть запыхавшийся тот самый Виталий. Это был точно он, ошибки и быть не могло. Хоть на концерте Эл и избегал встречаться с ним взглядом, но успел рассмотреть его, а парень, который сначала починил кран у него дома, а потом чуть не прикончил, спустив своего пса, выглядел точь-в-точь как Виталий. Если только у него не было брата близнеца с точно такой же улыбкой и тем же мягким взглядом серых глаз. — Вы как, в норме? Простите, Джим ещё маленький, очень любит знакомиться. Увидел вашу собаку и рванул, я даже испугаться толком не успел, а он уже…. И вот, — смущённо произнёс Виталий и виновато развёл руками. Эл потёр поясницу, покрутил руками, оглядел себя: вроде даже не особо испачкался. Жив, цел, орёл — сказала бы Ванда и уж точно долго бы хохотала, приключись такое с ним на её глазах. Но Виталий смеяться пока не спешил, наоборот, он выглядел очень озадаченным. Беспокойным жестом убрал с лица светлую прядь, которая выбилась из хвоста, заправил за ухо, закусил губу и опять посмотрел на Эла своими невозможными глазами. «Ну скажи уже что-нибудь!» — мысленно одёрнул себя Эл, понимая, что залип и откровенно пялится на стоящего перед ним парня. Другой человек бы уже орал, махал руками, угрожал расправой или чем угодно, но только не Эл. Эл безбожно тупил, поймав на себе ответный взгляд Виталия, в котором мелькнуло узнавание. Или Элу только показалось? Но Виталий чуть приоткрыл рот, словно собираясь что-то сказать или спросить, но, передумав, закрыл, свёл брови, а затем, прикрыв рот ладонью, засмеялся. Смех выходил наружу как газировка из бутылки — сначала по чуть-чуть, а затем хлынул волной, неизбежно заражая и Эла. Они стояли посреди аллеи и хохотали теперь как полоумные, Виталий прижимал ко рту запястье, а у Эла покраснели уши и щёки. А забытые собаки молча созерцали это безобразие: хаски лёг у ног Виталия, радостно пыхтя, явно разделяя веселье хозяина, а хитрый шпиц по-царски восседал на детской горке посреди площадки и с прищуром глядел на эту абсурдную картину, словно желая сказать: «Да знакомьтесь вы уже по-нормальному, придурки!».