Мятно-зелёный...

Его обнажëнную кожу грели лучи из неприкрытого шторами окна, но больше солнца согревали мягкие поцелуи на рёбрах, лопатках, плечах. Мятные пряди волос щекотали шею в районе верхнего позвонка, а тёплые руки обвивали его талию и притягивали ближе к себе всë плотнее: кожа к коже. Мятые простыни, нагретые от утреннего небесного света и двух тел, и подушка, упавшая с постели в хаосе томных объятий, никого не волновали. Чимин повернулся на другой бок, чтобы оказаться лицом к Юнги, и невесомо, почти не касаясь, больше щекоча, провёл по сонной артерии на шее парня, посылая мурашки по чужому телу, по кадыку, линии челюсти, и наконец поднялся выше к острой скуле, обхватывая уже обеими руками щëки Юна. Они находились так близко, что чувствовали неровное дыхание друг друга; вздымающиеся грудные клетки сталкивались из-за глубоких вдохов, а биение сердец, казалось, синхронизировалось и, словно битами, шумно отдавались в ушах. Чимин не смог вытерпеть тяжëлого, полного вызова взгляда напротив и, поддавшись съедающему изнутри желанию, нежно накрыл нижнюю губу Юнги, сжимая и слегка оттягивая еë. Он разомкнул собственные губы, впуская язык Мина внутрь и позволяя мокро облизать, а после и сплести языки. Было так невыносимо приятно целовать до боли родные, слегка обветренные губы, и чувствовать вкус... Миновых сигарет. — Ты опять курил? — прервав поцелуй и в наказание прикусив нижнюю губу парня, Чимин отстранился и игриво шлёпнул своей маленькой ладошкой по его плечу. — Айщ, — зализывая ранку, прошипел тот, — как ты смеешь так со мной обращаться? — хрипло и не всерьëз, скорее для вида, ведь Юн легко простит ему эту маленькую выходку. Он знал, что так Чимин пытается сподвигнуть его бросить пагубную привычку. — А как мне к Вам тогда обращаться? Ваше величество? — с хитрой полуулыбкой Пак откинулся на спину, уставившись в потолок, от чего огненные пряди волос ровным ореолом легли на единственную оставшуюся на кровати подушку. — Я — потомок клана Мин. — Юнги ложится ближе, вновь захватывая парня в объятия, — В династию Чосон мы даже были у власти. — В своей прошлой жизни ты точно был Императором. — Поворачивая голову, Чим заглядывает в тёмно-кофейные глаза, заметив то, как саркастично изгибается одна бровь. — Ты веришь в реинкарнацию душ? — После смерти нас ждёт лишь тьма. — Парень вновь задумчиво пожирает взглядом потолок. — Но представь, если бы мы были вместе даже в прошлых жизнях. — Это же абсурд... — полностью прижав к себе тело любимого, Юнги наслаждается вернувшейся близкой позицией. — Мы могли переродиться и через столетия встретиться вновь.

***

Чим просто увидел мыльные пузыри на кассе, когда они покупали презервативы в небольшом магазинчике у дома: один восхищëнный взгляд в сторону пузырей и ещё один просящий в сторону Юнги — и вот Мин уже с каменным лицом пробивает мыльную воду в яркой упаковке. А после сидит в лесу и наблюдает за бегающей фигурой Чимина среди переливающихся голубым с фиолетовым прозрачных пузырьков. Их немного сдувало ветерком, а паренëк в своих морковных кроссовках и в сползшем на одно плечо пиджаке нёсся сквозь них, откинув назад взъерошенную рыжую шевелюру. Пока Чимин надувал сияющий шарик, его пухлые губы складывались в милую трубочку, а когда тот выходил достаточно большим и пузатым, он так ярко и широко улыбался, показывая ровный ряд белоснежных зубов. Воодушевившись этим занятием, Юнги даже попробовал надуть один, но этот паразит лопнул прямо у носа, превращаясь в мелкие мыльные капли, которые брызнули ему в глаза. От неожиданности Мин зажмурился, протяжно сматерился, а потом и вовсе рассмеялся, оголяя дёсны. Он решил закрыть бутылёк, сделав вывод о том, что пузыри его не любят. Сверкающие шарики с бликом от заходящего солнца отдавали фиолетовым с верхнего края и, переливаясь лазурно-голубым с бирюзовым отливом, летали вокруг в непроизвольном беспорядке, подобно хаотичным молекулам. Чимин, отрываясь от созерцания неба и улетающих ввысь воздушных пузырьков, медленно перевёл загадочный взор на Юнги. Тот, наблюдавший за всем озорством парня, лелеял трепетную теплоту в сердце от его радостного вида. — Чимин, а правда, что ты потомок клана Пак? Парень, выдув уже, кажется, всю мыльную воду из бутылька, неторопливо возвращался к Юнги. Он наклонил голову набок с игривой улыбкой и произнëс, смотря на возлюбленного: — Скажу больше: в один день господина Пака хотели казнить, и если бы это случилось, меня бы сейчас не было рядом с тобой. Всë так же сидя на корточках и лениво моргая, Мин расслабленно наклоняет макушку и подпирает еë кулаком: — И почему же его не убили? Парень подбегает к Юнги настолько близко, что он мог видеть лишь золотисто-красные пряди чëлки и лицо с глазами-щёлочками и милыми мешочками нижних век. И шепчет это так, что всë внимание невольно сосредоточилось на шевелящихся в бормотании пухлых губах: — Во время казни Господин Пак что-то сказал Императору Мину, и никто до сих пор не знает, какие слова его спасли. Алый свет горящего закатного солнца падает на лик Юна, отчего у носа и скул образовываются глубокие сиреневые тени, подчëркивающие волну холодно-розовых губ: — Я рад, что его не убили. Теперь у меня есть ты.

***

Чимин резко распахивает веки, вырываясь из давящего мрака, и видит столбы, несущие ярус крыши и высеченные в виде стволов бамбука. Четыре изогнутых впалым полукругом рёбра крыши сходятся в центре небольшой башенкой. Он что, на площади в каком-то древнекорейском дворце, вроде дворца Кёнбоккун? Его медленно начинает охватывать паника — и пронизывающий ветер совсем не помогает. Он засыпал дома, в любимых объятиях... Что происходит? Где Юн?! И тут парень увидел его. У этого мужчины лицо Юнги, но это не он: нет знакомой мятной шевелюры. У него были светлые волосы холодного оттенка, собранные в высокий пучок с золотым сангтугваном* ; плотно завязанная на лбу чёрная матовая тэнги*, выпускавшая пару белокурых завитков у висков; тяжело качающиеся при каждом движении массивные серьги, под стать тому аутентичному украшению в волосах. И главное — суровый взгляд с нахмуренными бровями и вселяющим ужас шрам, переходящий по правовой щеке вдоль глаза на самый лоб. Это не Юнги, это совершенно точно другой человек, просто с его лицом. Тёмный силуэт напротив был как будто обрамлён мрачной тенью, несмотря на то, что на улице стоял сероватый вечер. Всё нутро Пака застыло в смятении и страхе перед этим человеком, испускающим лишь непробудный мороз. Эта версия Юнги была в шёлковом угольном ханбоке* и не менее чёрном турумаги* с золотистым узором дракона, больше похожего на змею — весь он выглядел словно сошедший со страниц учебников... Император. О, нет-нет-нет, Пак не на площади, а на лобном месте, он на казни, и судя по стоящему позади него палачу в тёмных одеяниях, казнить хотят его. Чимину думается, что завтра его бренное тело точно похоронят в мёрзлой земле, и непременно хотя бы за отстойную причёску и не самый лучший прикид, ведь сейчас он тоже не похож сам на себя: его когда-то рыжие волосы больше не горят своим цветом, они превратились в тёмные, почти седые длинноватые пряди, падающие на глаза; одет он был в широкие паджи* и длинную льняную рубаху грязно-бежевого оттенка. Пак стоял босиком на ледяных камнях со связанными толстыми верёвками руками и кровоточащими посиневшими от тугого узла запястьями. Император спускался вниз к приговоренному к казни по широким ступеням, грациозно и медленно, точно кошка, нет, пантера, выслеживающая свою добычу. — Ну и что? Вы приняли решение? — низко, хрипло, словно растекающийся горячий свинец. От одной фразы у Чимина рассыпались мурашки по всему телу. Это какая-то злая шутка судьбы, это не может быть взаправду! Чимину кажется, будто он оказался в той древней легенде, что вчера рассказывал Юнги в окружении мыльных пузырей. Или не кажется... Сейчас он стоит на казни вместо господина Пака, а Император ждёт ответа. Но только он не Господин Пак из прошлого, он Чимин из настоящего. Он помнит лишь сказку, историю из дальних веков, и не знает ни вопроса Императора, ни ответа на него. — Я не знаю, Господин... — Чимин обречённо поднимает голову, стараясь смотреть Императору в глаза и не дрожать так сильно, вот только колотит его не от вечернего холода, а от пронзающего взгляда со шрамом, разрывающим душу. Повелитель снисходительно нагнулся ближе, и лик его будто на секунду подсветился в лунном сиянии, позволяя рассмотреть выпирающую на гладкой поверхности кожи линию алого шрама. Его высочество склоняет голову вбок, маниакально улыбаясь одним уголком губ, а после вмиг становится снова серьёзным, отрешённо-безэмоциональным, как камень, и злобно глядит исподлобья, сверкая тёмными зрачками. Выпрямившись и возвышаясь теперь над парнем, который ждал своей казни, он оголил свои дёсны, хмыкнул, казалось, даже как-то разочарованно, и с металлическими нотками в голосе прохрипел: — Рубите голову. Пак смотрел прямо в лицо Императору, казалось бы, в те же самые любимые глаза, что превращались в щёлочки, когда тот улыбался, но сейчас эти глаза не отражали той любви и ласки, они были зловеще холодными, подобно ледяному айсбергу. Невыносимо страшно было видеть родные черты и понимать, что теперь они стали чужими. Образ того самого, его Юнги, в последнее мгновение всплыл в мыслях Чимина. Он вспоминал все те медленные поцелуи по утрам, то обжигающее дыхание. Сейчас лишь промозглый ветер обдувал его, стоящего босиком на плахе, и не было тёплых больших ладоней на талии, что пускали искры по всему телу, не было знакомого сигаретного запаха рядом. Боже, пусть это всё окажется лишь сном, пусть он откроет глаза, проснётся и окажется на мятых простынях, скованный в крепких объятиях. Он ведь так любил это, он ведь так любил эту мятно-зелёную макушку Мин Юнги. — Мятно-зелёный... Мне так нравился мятно-зелёный... — последнее, что обронили его остывшие губы. Взмах меча в руках палача. Свистящий звук лезвия рассекает воздух. Жадный вздох, похожий больше на отчаянный крик. И мёртвая голова, безжизненно катящаяся по грязным камням прямо к ногам повелителя.

***

— Хосок, а правда, что ты потомок клана Пак? — Ты серьёзно спрашиваешь это у парня с фамилией Чон? — Сам не знаю, зачем я это спросил. Мне просто вдруг... захотелось. — Скажу больше: был бы я потомком клана Пак, меня бы здесь не было. Их род прервался, когда в один день Император Мин казнил господина Пака. — И почему же его убили? — Во время казни он не смог ответить на вопрос Императора. Его убили. Теперь у него нет Чимина. И никогда не было.