Что было до...

— Нахрена нам сдалась эта ярмарка, Сэмми? Дин, как маленький, дует губы. Они у него до безобразия распухли после неожиданной встречи двух братьев у кампуса университета, в который младший сбежал этой осенью, разорвав все связи с семьей. Сейчас Дин, наверное, хотел бы пирог из супермаркета и бутылочку темного пива. Лежать щекой на животе младшего брата, водить медленно пальцами по косточкам таза, дуть легонько, из-под полуопущенных век наблюдая, как Сэм хватает ртом воздух и царапает покрывало ногтями. — Потому что сегодня — канун Рождества, а у нас нет ни елки, ни каких-то игрушек. Еды тоже нет. — Перебивает брата, открывшего было рот, чтоб поспорить. — Дин, чипсы и соус — не в счет. К тому же, — прибегает к последнему, самому крайнему средству, — там должно быть что-то вроде мини-ярмарки пирогов. Дин подозрительно щурится, деловито поправляя воротник большеватой для него куртки отца. Веснушки на носу проступают веселой россыпью, а на радужке, у зрачков, можно разглядеть золотистые крапинки. Брызги золота. У Дина крылья носа жадно трепещут, но он мужественно держит лицо. Он ведь старший, он — мачо. Он должен. — То есть... прямо как ежегодная ярмарка пирогов? На которую Дин, сколько Сэм себя помнит, упрашивал отца их свозить. И не добился согласия ни разу. Сэм мнется: — Ну, не то, чтобы прямо оно. Но очень близко. Как репетиция. — Супер. А чего это мы до сих пор еще здесь, а не там? Дин обгоняет его и едва не припускает вприпрыжку. Но, заслышав короткий смешок, сбавляет ход и дергает веснушчатым носом. Задирает деловито брови. Смешной. Сэм уехал в Стэнфорд. Не прошло и полгода, а брат, как ни в чем не бывало, нарисовался на пороге его общежития и заявил, что Рождество они празднуют вместе. Признаться честно, Сэм, не слышавший о брате вообще ничего четыре долгих месяца и уже было решивший, что его самое малое — прокляли и вычеркнули из членов семьи, вначале опешил. Через пару минут он моргнул и втолкнул брата в закуток между кирпичной стеной и всегда переполненным пустыми бутылками мусорным баком. Целовал, слизывая с лопнувших губ привкус пива и мятной жвачки. Солоноватый вкус свежей крови. Дин бормотал: "Хэй, мелочь, спокойней. Сожрешь с потрохами". А сам ладони опускал ему на лопатки и жался носом к виску. И потерянное, тихое, горькое: "Сэмми" рвало его душу серебристой тонкой струной. Ведь в нем смешалось все сразу — разлука и зубами рвущая сердце тоска, глухая обида за то, что оставил и, не оглянувшись, уехал, за то, что не понял и не отпустил. За то, что не получилось слушать друг друга и слышать. — Сэмми! Ты там уснул? Шевелись, пока прожорливые студенты не сожрали все мои пироги. Давай, Саманта, а после, так и быть, возьмем тебе ёлку в тот хлев, что ты теперь зовешь своим домом. Общежитие — лучшее место, где он очутился с тех пор, как мама погибла в устроенном демоном страшном пожаре. Но Сэму не хочется спорить, потому что Дин носится вдоль торговых рядов ошпаренным зайцем, сует нос в коробки, выбирая пирог. Он у него уже измазан взбитыми сливками и желтоватой пудрой присыпан. Неплохо оттеняет веснушки. — Возьмем сразу все? Ну... я имею в виду, по кусочку? — Серьезно? Ты лучший! Не то, чтобы Дину Винчестеру требовалось разрешение, но после этих слов он исчезает куда-то на пару десятков секунд и возвращается с огромной коробкой, в которую сгружает любимое лакомство — кусок за куском. Девчонки шепчутся, умиляясь. Им нравятся сладкоежки. А у Дина ко всему сейчас такое лицо, как будто сбылось что-то такое, о чем Винчестер не смел и мечтать. Вернее мечтал, но один и очень тихо, в закрытой кладовке, зажмурившись, чтоб не подслушал никто. — Приятель... твой брат точно съест это все? — Брэди выныривает с соседнего ряда, на нем — забавный красный колпак и расшитый зеленым жилет, как у эльфа — помощника Санты. — Ты не знаешь способностей Дина. Слушай... — Сэм отводит друга в сторонку, но Дин слишком занят, выбирая кусок вишневого пирога посочней. — Вы могли бы сегодня с Луисом?.. — мнется. — Знаю, что о многом прошу. Тот усмехается понимающе. — Ладно. Думаешь, я не понял? Воссоединение семьи. Круто, что твой брат все же принял твой выбор и приехал, чтобы провести с тобой Рождество. — Мы каждый год, сколько я себя помню, в этот день были вместе. Он и я. Мы вдвоем. Отец... все время был занят работой. — Чувак, я щас типа расплачусь. Вперед. Не забудьте купить ёлку и... ну не знаю. Пива хотя бы ко всей этой всячине, которую он умудрился набрать. Дом в вашем распоряжении. Не лопните только. И морды не набейте друг другу. Это все-таки Рождество. — Дружище — ты лучший! — А то я не знаю. Бывай! Сэм смотрит вслед другу, когда руки брата ложатся на плечи. Дыхание жжет шею. Ему хорошо. Впервые за много месяцев в ямке под ребрами не ноет и не болит, не тянет все время куда-то магнитом. — Думаю, мы отнесем пироги, а потом вернемся за игрушками с ёлкой. Можно взять еще хлопушки и фейерверки. Ты хочешь? Ты хочешь? "Хочу. Все, чего я хочу — сейчас здесь и со мной". Ты хочешь? Глаза Дина Винчестера ярче любого из рождественских разноцветных огней. Когда он просто смотрит на брата. И сейчас совершенно не важно, что четыре месяца назад Сэм сбежал, разругался с семьей. Сэм уехал. Сейчас — они вместе. У них снова будет их общее Рождество. И, может быть, уже утром или завтра к вечеру Дин уедет, чтобы снова скитаться по грязным мотелям и пыльным дорогам, маленьким городкам, чтобы рубить головы кровососам и спасать попавших в беду. Чтобы ждать, когда брат вернется. Потому что он всегда приходит к нему. Потому что к Дину ведут все дороги.