guarigione

Когда Джон разлепил глаза, номер был наполнен солнечным светом. Должно быть, было около 10 или 11 утра. Нет, скорее 10, думал швейцарец, в 11 репетиция, Воутер бы меня разбудил. В номере было тихо. Мухарремай лежал неподвижно, смотрел на какую-то абстрактную картину на противоположной стене и прислушивался к своим ощущениям. Он был укрыт легким одеялом, которое доходило чуть ли не до самого носа (Джон помнил, что примерно так он вчера и заснул), руки лежали на груди и были скрыты от его глаз. Он внимательно вслушивался в собственное ровное дыхание и сердцебиение, все ждал, что вот-вот он что-то почувствует, вот-вот тело разорвет та волна боли. Но тело молчало. На первый взгляд казалось, что все произошедшее ночью ему приснилось. Впрочем, в реальности всех последних событий он убедился, когда рискнул шевельнуться. Сначала болью взорвались руки, которыми он хотел сдвинуть одеяло. От рук боль устремилась к голове, которая заболела так сильно, что швейцарец зажмурился и застонал. Какой-то ужасный огрубевший голос, совершенно не похожий на его, неприятно резанул по горлу, чем немало взволновал Джона. Как же я буду выступать? Горло сильно саднило, брюнет обнаружил, что чтобы сглотнуть слюну, ему нужно двигать плечами, будто это ему как-то помогало. Сосредоточенно думая о том, что ему нужно сделать для того, чтобы успокоить связки перед предстоящей репетицией, Джон продолжал анализировать свои ощущения. Следующим себя обнаружило неприятное чувство тошноты, но оно не показалось Мухарремаю чем-то серьезным, поэтому на нем он не стал надолго задерживаться. И, наконец, боль проявилась где-то в районе поясницы, где-то внутри, отзываясь в ногах; Джон не мог точно ее локализовать, но он наверняка знал, откуда взялась эта боль. Она не была такой нестерпимой как боль в руках, голове или горле, но Джон знал, что это — лишь предупреждение. Да, этой болью тело словно говорило ему: «только попробуй сесть или хотя бы шевельнуть ногами и я разболюсь так, что ты просто умрешь. Я уничтожу тебя этой Болью, сделаю так, что ты сам превратишься в Боль, в один огромный комок нестерпимой, разрывающей, всепоглощающей, ужасной Боли». Повторять это предупреждение еще раз не было необходимости. Швейцарец знал, что ему придется встать, что у него есть дела, очень важные, просто смертельно важные дела и обязательства; он не сможет вечно лежать и притворяться статуей, ему придется взять себя в руки и ослушаться своего тела, пойти на риск быть уничтоженным и поглощенным этой Болью. Но пока он решил усыпить бдительность своего организма и притвориться, будто он передумал вставать. Сделаю вид, что бросил эту затею, подожду, пока Боль отвлечется, а потом… С ощущениями ему все было ясно, теперь Джон хотел посмотреть на себя. Он осторожно повернул голову (ведь там тоже спала Боль), медленно приподнял свои руки и посмотрел на них. — Блять, — не смог удержать вздоха швейцарец, когда увидел свои запястья. Ущерб был примерно одинаковым, хотя могло показаться, что правая рука травмирована больше. Запястья были яркого красного цвета, в некоторых местах кожа была сильно содрана, на внутренней стороне обеих рук виднелись темные синяки. На правой, казалось, синяк перетекал с запястья на ладонь, к выступу большого пальца. И как я буду это прятать? — озадаченно думал Джон, медленно проворачивая руки туда-сюда. Брюнет осознал, что его реальный внешний вид оказался несколько хуже его радужных ожиданий на этот счет. Я должен срочно узнать время. Я должен срочно на себя посмотреть. Нужно добраться до зеркала. Нужно встать. От одной этой мысли живот неприятно скрутило. Швейцарец знал, что это необходимость, что другого выбора у него нет, что рано или поздно ему придется это сделать; он предполагал, что больно будет всего несколько первых минут, а потом он разомнется, привыкнет или что-нибудь с этим сделает, главное — просто поставить себя в вертикальное положение, а дальше уже он со всем разберется. Но вставать было страшно. Учитывая тошноту и головную боль, Джон посчитал, что будет слишком опасно вставать с кровати вот так сразу: еще грохнусь здесь, не хватало еще лицо разбить. Поэтому решено было сперва попытаться сесть. Сначала он приподнялся на локтях. Мышцы рук ныли, должно быть, связано это было с длительным временем, проведенным в неудобной позе. В голове пульсировала разбуженная Боль, на которую парень старался не обращать внимания, желудок протестовал, посылая волны тошноты. Как только Мухарремай стал приподнимать корпус, проснулась самая пугающая Боль, особенно в пояснице, но, к счастью, она оказалась менее ужасной, чем представлял Джон. Он замер в полусидящем положении, давая себе пару секунд на передышку, а потом оперся на руки и полноценно сел. Вот это уже было больше похоже на ту Боль, которую он рисовал в своем воображении. Ощущения были такие, будто его посадили на кол, который грозился вот-вот разделить его надвое. Джон напрягся всем телом, как струна, запрокинул голову и задержал дыхание, ожидая, когда болевые ощущения в потревоженном теле немного улягутся. В голову почему-то пришел образ Влада Цепеша*, и брюнет, кривясь, затрясся, имитируя смех. Когда боль стала терпимее, он осторожно приподнял чуть согнутые ноги и свесил их с кровати. Сделать это было действительно сложно, швейцарец даже отметил, что запыхался. Он вспомнил, как в детстве какое-то время занимался верховой ездой. Он прекрасно помнил, как после интенсивных тренировок болели абсолютно все мышцы ног, какие только существовали, как еще несколько дней после занятия сохранялась неестественная походка, как казалось, что невозможно ноги ни свести, ни развести. Примерно так они болели и сейчас. Джон не особо понимал, почему у него болели мышцы (особенно с внутренней стороны бедра), но его это мало волновало. Проводить аналогию между тренировками по верховой езде, когда он с силой сжимал бока лошади ногами, и сегодняшней ночью, когда он пытался с силой свести ноги, он не хотел. Оставался последний и, наверное, самый ответственный шаг — встать на ноги. Мысленно досчитав до трех, Мухарремай чуть качнулся и устремился вверх. Он неуклюже словил равновесие и выдохнул. Получилось. Пусть ему и показалось, что его вот-вот вырвет, пусть голова готова была взорваться, пусть номер поплыл перед глазами, а головокружение готово было свести его с ума, зато он стоял на своих двоих, он смог встать, у него получилось. Когда мир перестал вращаться, брюнет посмотрел на кровать. На скомканной простыне виднелось пятнышко уже высохшей крови. Поморщившись, Джон накрыл его одеялом и направился в ванную комнату. Стоя перед зеркалом, швейцарец хмыкнул. Все было не так уж плохо. Волосы были слегка спутаны, губы немного припухли, кожа казалась какой-то не очень здорово бледной, а в целом с лицом все было в порядке. Слава богу, с облегчением подумал Джон. Из еще незамеченного он увидел парочку небольших синяков в районе плеч и на бедрах, но их швейцарец отнес к категории «мелочи жизни». Мухарремай открыл кран и плеснул себе в лицо ледяной воды. Это было почти хорошо. Вода приятно холодила саднящие руки и делала головную боль чуть терпимей. Он внимательно вглядывался в брюнета в зеркале, не разрывая зрительного контакта со своим отражением. Он выглядел как прежде. Ничего не изменилось. Он был все тем же Джоном Мухарремаем, только, может, казался сейчас чуть более серьезным. Ну да, у меня ведь раскалывается голова, никто с головной болью не улыбается и не светится от счастья. И все же Джон не мог отвести глаз. Он словно хотел что-то разглядеть, пытался что-то разглядеть, но ничего не видел. Швейцарец мысленно спрашивал у своего отражения: «ты поменялся? Потому что я — ни капельки». Нет, он был таким же. Все было как раньше. Ничего не появилось, ничего не пропало. Тот самый Джон. Да, немного потрепанный, да, немного уставший и болезненный, но все же тот самый. Игру Джона в гляделки со своим отражением прервал стук в дверь. Черт, это точно Воутер. Мухарремай настолько быстро, насколько мог, доковылял до комнаты, не без труда натянул на себя какие-то штаны и уже потянулся к дверной ручке, когда вспомнил про свои руки. Мысленно чертыхаясь, он, под назойливый стук (ну сто процентов Воутер) лихорадочно соображал, чем можно скрыть синяки на запястьях. Взгляд зацепился за желтую толстовку, лежащую на спинке кресла. Не теряя ни секунды, Джон находу нацепил на себя вещь и открыл дверь. — Ну наконец-то, я уже думал в окно лезть, — как и ожидалось, на пороге швейцарец увидел своего продюсера, Воутера. — Да я просто только проснулся, — еще на первом слове Джон понял, что ни черта ему скрыть не удалось. Звучал он так, будто не разговаривал несколько месяцев и при этом болел ангиной. — Бог мой, что у тебя с голосом? — ужаснулся Харди, заходя в номер, внимательно оглядывая парня. — Ты вообще хорошо себя чувствуешь? Видок у тебя такой… — Вообще-то не очень, — теперь Мухарремай не видел смысла лгать. Он действительно чувствовал себя больным и разбитым и звучал соответствующе. И чем он думал, когда надеялся привести себя в форму до репетиции? Хорошо будет, если к пятнице голос вернется. — Температура есть? Что-нибудь болит? Тест ты когда в последний раз делал? Вчера? — суетился вокруг него Воутер с взволнованным видом. — Пойду найду врача.

***

-… в целом нормально, — Джон сидел в кресле и хмуро наблюдал за тем, как горничная застилала чистое постельное белье. Слушая краем уха рекомендации врача, он проследил взглядом за тем, как она унесла комок из старого постельного в свою тележку, и мысленно порадовался тому, что дальновидно скрутил запятнанную кровью простынь и завернул ее в наволочку для надежности, -… переволновался, поэтому лучше отдохнуть, — врач кивнул Воутеру, показывая, что сказал все. Мухарремай вертел в руке небольшую пластинку с голубоватыми таблетками обезболивающего. Ему уже, честно говоря, нетерпелось закинуть три кругляша в рот, чтобы его чертова голова перестала так сильно раскалываться, и лечь обратно в постель, как и рекомендовал доктор. Горло тоже не давало покоя, причем швейцарец не мог понять: его больше беспокоила боль или факт того, что это вообще-то его рабочий инструмент, который сейчас нужен ему в идеальном состоянии. С другой стороны, врач говорил, что волноваться не стоит, поскольку, как ему казалось, отдых, полоскание и какой-то там спрей в скором времени должны были все исправить. В любом случае, до выступлений еще было как до Луны, а по поводу репетиции Джон мог не волноваться: и продюсер, и врач сошлись на мнении, что парень просто переволновался, переработал и потому немного приболел, но парочка дней отдыха непременно снова сделают из него человека. Джону тоже хотелось в это верить. Больше всего ему сейчас хотелось остаться в тишине и одиночестве, высыпать себе в рот эти таблетки, эти прекрасные спасительные таблетки, которые должны были избавить его от всей боли, независимо от локализации, лечь в прохладную чистую постель и просто отключиться от всего и всех. Ну и, конечно, встать уже наконец из этого проклятого кресла, в котором он вновь сравнивал себя с жертвой Дракулы. А ведь правда похоже, думал Джон, кивая и устало улыбаясь уходящему врачу, даже очаги боли совпадают. Вскоре после врача ушел и Харди, не забыв напоследок дать Джону ценные указания. Сегодняшним его заданием было много спать, много пить, прополоскать и побрызгать горло. Мухарремай поднялся с насиженного места, стараясь не показывать, какими ощущениями в теле отозвалось это движение, и проводил Воутера, не забывая кивать и повторять «да, да, конечно, я знаю, не волнуйся», когда тот снова и снова напоминал парню его задания. Поспать, попить, прополоскать, побрызгать. Да-да, я понял, прошу, Воутер, я так хочу спать, господи, хочу уснуть и снести себе голову, чтобы она перестала болеть, умоляю, оставь меня одного. Когда дверь за Харди закрылась, Джон, борясь с желанием просто упасть на кровать и причинить себе тем самым кучу боли, максимально осторожно сел на постель и выдавил себе на ладонь две таблетки. Изначально он собирался принять сразу три, но посчитал, что это уже будет слишком: это было довольно сильное обезболивающее, поэтому не рекомендовалось принимать более трех таблеток в день. Конечно, сейчас швейцарцу было плевать на все правила и ради избавления от боли он бы мог выпить и целую пластинку этих таблеток, но частичка трезвого разума говорила ему не торопиться. Лучше оставлю себе еще две таблетки про запас. Кто знает, как больно будет потом, с этими мыслями Джон проглотил обезболивающее и запил его еще теплым чаем, не без радости представляя, как сейчас две маленькие таблетки опустятся в его желудок, как лекарство попадет в его кровь и разнесется по всему телу, к каждому очагу боли и избавит его от этого. С этими мыслями он откинулся на спину и раскинул руки в стороны. Движение было не самым аккуратным и отозвалось массой неприятных ощущений, но сейчас ему было плевать, ведь сейчас у него есть две прекрасные таблетки, которые в ближайшее время должны начать действовать, а потому никакая Боль его не пугала. Я победил, ты ничего не сделаешь мне, с насмешкой думал брюнет, смотря в потолок. Вообще-то лежать в такой позе было неудобно. Боль в пояснице с каждой минутой усиливалась, становилась все более ощутимой и назойливой, казалось, что его сдавливает в объятиях кто-то очень низкий и сильный. Тем не менее, Джон не хотел менять позу. Он упрямо лежал на спине, раскинув руки, его ноги свешивались с кровати и именно это, видимо, причиняло ему боль, но он все равно не хотел ничего менять. Почему-то швейцарцу было важно отстоять эту позу у Боли. Важно было показать, что он контролирует ситуацию, а не она, поэтому если он решил так лежать, значит он будет так лежать, даже если ему будет казаться, что глаза начинают слезиться от боли. От нечего делать Джон поднял над собой одну руку и посмотрел на нее. Как хорошо, что он не стал мерять давление, думал он, вспоминая визит врача. Брюнет очень ярко представил альтернативную ситуацию. Он буквально слышал, как врач, мужчина лет пятидесяти, просит его дать руку, чтобы он мог посчитать пульс. Или лучше: просит закатать рукав, чтобы померять давление. Джон тянет вверх желтый рукав толстовки, и глазам доктора и Воутера один за одним открываются чернеющие синяки на запястьях со стертой кожей и багровыми ссадинами. Харди (а Джон уверен, что это был бы именно он) шокированно спрашивает, что это, а швейцарец в ответ смотрит на него и врача и равнодушно пожимает плечами: «меня ночью один конкурсант изнасиловал, а что?» Представляя эту картину, Мухарремай рассмеялся. Он не совсем понимал, что такого смешного в этой ситуации, но ему было действительно смешно. А потом врач бы тактично предложил померять давление на другой руке, а на другой тоже синяки, Джон смеялся, не обращая внимания на протестующее горло, потому что это было весело. Обе руки в синяках! И как же теперь мерять давление? Парень трясся от смеха и чувствовал, что каждый смешок ощущается как иголка в пояснице, на глазах выступили слезы, но он все равно продолжал смеяться. Господи, я совсем спятил, думал он, успокаиваясь после этой странной истерики, восстанавливая дыхание и утирая слезы. Настроение выровнялось, швейцарец снова вернулся в то апатично-меланхоличное состояние, в котором пребывал до этого, разве что к нему еще добавилась взявшаяся откуда-то усталость. Желание лечь в постель и отключиться на пару часов все еще было актуальным, поэтому Джон принял сидячее положение, откинул в сторону угол одеяла и залез под него, радуясь тому, что он наконец-то уснет. Чтобы лишний раз не провоцировать Боль, брюнет устроился на боку и, зарываясь в прохладную мягкую подушку, с восторгом заметил, что голова, кажется, стала болеть меньше. Он уже почти погрузился в глубочайший желанный сон, когда звук тихонько открывшейся двери вернул его к реальности.