guarigione

Дамиано шёл по знакомому коридору, борясь с желанием замедлиться или ускориться. Замедлиться хотелось, потому что ему было страшно. Он боялся, что его появление сделает все в разы хуже, и поэтому всерьёз сомневался: а стоит ли вообще мне к нему идти? В то же время ускорения требовало волнение. Надо было проверить, помочь, позаботиться. Он с трудом представлял, что он собирался делать или говорить, но что-то необъяснимое тянуло его в тот самый номер. Прямо как маньяки возвращаются на место преступления. Наконец показалась та самая дверь. С каждым шагом Давиду казалось, что он становится все меньше и меньше, все ничтожнее и незаметнее. Стоя в пустом коридоре он старательно прислушивался, но кроме тишины за дверью не было слышно ничего. Достать ключ-карточку и потянуться с ней к двери было сродни прыжку из самолета с парашютом. Только без парашюта. Дамиано не надеялся ни на что хорошее, когда медленно открывал дверь и буквально прокрадывался в номер. Прямо как ночью. Он видел, что швейцарец лежал в постели спиной к нему и, судя по всему, спал. Дамиано был рад этому. Ему хотелось проверить, как там Джон, но он боялся навредить парню ещё больше своим появлением. Такой расклад был просто идеален, и итальянец уже думал подойти к спящему, когда внезапно раздавшийся голос заставил его подпрыгнуть на месте. — Что ты хочешь? — швейцарец все ещё лежал спиной к Давиду и абсолютно точно не мог видеть, что это был именно он. Его голос звучал совсем слабо и казался каким-то дико уставшим, но в нем не было ни злости, ни страха, вообще ничего. Он был бесцветным и равнодушным, и Дамиано действительно не был уверен в том, что этот вопрос был адресован именно ему. Он сомневался, стоит ли ему отвечать. Может, пока он не осознал, мне исчезнуть? Может, он думает, что пришёл кто-то другой? Может?.. — Я хотел поговорить, — Давид едва удержался от того, чтобы не хлопнуть со всей силы себя ладонью по губам. Какого черта он это выпалил? О чем он хотел поговорить? Он не знал, что ему говорить! Что говорят кому-то, кого ты пару часов назад изнасиловал? «Прости»? «Мне жаль»? Что, черт возьми, он собирался сказать?! Зачем он вообще пришёл? У него не было никакого морального права приходить сюда, тем более с какими-то своими хотелками. Итальянец застыл на месте. Ему хотелось провалиться сквозь землю, хотелось в тысячный раз за последние сутки вернуть все назад, метнуться в прошлое и все исправить, но это было невозможно. Он внимательно вглядывался в спину Мухарремая, пытаясь разглядеть учащенное дыхание или назревающую истерику или любой другой признак того, что лучше убраться отсюда подальше, но швейцарец был укутан в одеяло, к тому же он лежал в толстовке, поэтому на первый взгляд казалось, что в его поведении не изменилось абсолютно ничего. Но так не бывает. Он наверняка находится на грани истерики, просто я этого не вижу. Дамиано сделал шаг вперёд. — Я ужасно хочу спать, — все тем же слабым равнодушным голосом вдруг сказал Джон, оборачиваясь. Казалось, он пропустил слова Дамиано мимо ушей. Последнему было страшно смотреть на швейцарца, а потому он поспешил упрятать свой взгляд где-то в складках одеяла, но даже доли секунды ему хватило, чтобы разглядеть, насколько сонным и изнеможённым выглядело лицо Мухарремая. — Оу, извини, я тогда лучше… — не успел Давид закончить фразу, когда Джон его перебил: — Нет, — он сделал паузу, будто пытаясь построить в голове какую-то очень сложную фразу на иностранном языке, — я хочу, чтобы ты остался. — Да… конечно, — итальянец вообще не понимал, что все это значило. Такой абсурд, господи, наверное, мне это все снится, думал он, усаживаясь в кресло у противоположной от кровати стены. Дамиано было очень неловко. Ужасно неловко. Эта ситуация никак не вписывалась в те многочисленные сценарии, которые роились у него в голове. Когда Джон сказал, что хочет спать, Давид воспринял это как «отвали». Такой сценарий казался ему логичным. Еще логичным был бы сценарий, по которому у швейцарца бы случилась истерика, паническая атака, может даже приступ ярости или что-то подобное. Дамиано был готов получить чем-нибудь в лицо, был готов к крикам, к ужасающему по своим масштабам скандалу, к полиции. Это все было логично. Однако ситуация, которая складывалась здесь и сейчас, вообще не казалась ему логичной. Почему он такой спокойный? У него шок? Да, скорее всего. Может, тогда мне стоит всё-таки уйти? Вдруг его отпустит, а тут я? Может, сейчас я не травмировал его своим появлением именно из-за шока? А когда шок пройдет и он проснется и увидит меня, я непременно это сделаю? Дамиано напряженно вглядывался в часть лица швейцарца, не скрытую от его глаз одеялом и подушкой. Парень спал. Действительно спал. Вот прямо так, с закрытыми глазами, с тихим сопением. Спокойно и даже безмятежно. Зрелище это было удивительно умиротворяющим и казалось чем-то до невозможности правильным, но все равно было до ужаса нелогичным. Итальянец прикусил ребро своей ладони. Он всерьез не мог поверить в реальность всего происходящего. Все казалось таким безумным, нелепым, просто сюрреалистичным. Вот комната, в комнате двое. Один — жертва, которая решила поспать. Но не просто поспать, а поспать под присмотром своего насильника. А последний что? Сидит, смотрит. Охраняет. Даже какую-то нежность непонятную чувствует, глядя на этот комок из одеяла. Такую странную, щемящую нежность, какую, наверное, чувствует мать, которая смотрит на своего спящего ребенка. Что это за бред, Давид закрыл лицо руками. Так не должно быть. Почему так происходит? Почему он так себя ведет? А почему я так себя веду? Ведь я же насильник? Значит, я должен… а что я должен? Итальянец задумался. Ему не давал покоя целый рой вопросов в голове, который жужжал, гудел, носился из стороны в сторону, будто в черепной коробке у него был улей. Не меньше не давали покоя Дамиано его чувства. Он не понимал, откуда взялась эта непонятная нежность. Почему ему хотелось ползком добраться до Мухарремая, уставиться на него с пола и просто смотреть? Просто смотреть на это красивое спокойное лицо. Как на красивую картину или какое-то божество. Смотреть в изумлении, с благоговейным трепетом, боясь дышать, чтобы ни в коем случае не потревожить это божество своим присутствием. Сначала смотреть, а потом осмелеть, вытянуть свою руку и коснуться щеки. Провести кончиками пальцев по скуле, по лёгкой щетине, почувствовать пульсацию у виска, обвести темные брови и убрать со лба упругую кудряшку. Давиду странно было чувствовать нечто подобное. Во-первых, никогда еще в жизни он не испытывал желания просто коснуться чьего-то лица. Никогда он не видел необходимости в невинной нежности. Для него привычнее были другие проявления чувств: укусы, царапины, секс, в конце концов. Дамиано привык к отчаянному желанию прижать к себе, сдавить в объятиях так крепко, чтобы захрустели кости, чтобы поглотить, растворить в себе, чтобы всегда где-то в груди держать дорогого человека. Он не понимал того странного трепета, который сейчас теплился где-то внутри. А еще Дамиано продолжал крутить на кончике языка два слова. Жертва. Насильник. Я — насильник. Я не должен чувствовать трепета и нежности. Я должен… что? Что я должен? Что чувствуют насильники, когда смотрят на своих жертв? На этот вопрос, как и многие другие, ответа у Дамиано не было, но он был точно уверен, что все происходящее — нелогичный бред. Это во-вторых. Признавать себя насильником было очень гадко. Всю свою сознательную жизнь итальянец презирал насильников. Два раза в своей жизни он довольно близко сталкивался с этими людьми. В первый раз это была история из школы. Дамиано знал, что одну девочку примерно его возраста (а было ему на тот момент лет 15) изнасиловали двое. Давид уже не помнил деталей, но он помнил, что изначально никто ничего не знал. Он видел эту девочку в школе. Она постоянно была какой-то заплаканной, но никто не придавал этому особого значения. А потом она наглоталась таблеток. Прямо там, в школе. Дамиано помнил, как в коридоре собралась огромная толпа. Учителя кричали, отгоняя их, но это не особо помогало. Дамиано помнил группку парамедиков, которые пытались откачать ту девочку. Он помнил десятки немых лиц, устремленных в ту часть коридора. Никто ничего не говорил, но все равно в коридоре было шумно. Все просто стояли и смотрели. И ничего не понимали. Он, Дамиано, тоже там стоял и смотрел. В его голове тогда было пусто. Он лишь мельком иногда видел ее в коридорах, не более. Эта девочка была для него совершенно чужой, он не знал ее истории, а потому не догадывался о мотивах ее поступка. Да и не было никакого желания догадываться. Наверное, колыхнулось в его душе что-то тогда, когда стали известны причины такого решения той девочки. Аккуратно сложенный кусок бумаги рассказал всем страшную правду. Все были шокированы и смущены. Шокированы из-за того, насколько ужасна была эта история, и смущены из-за того, что никто ничего не заметил. Ведь она ходила в школу, говорила с людьми, была рядом. Как так получилось, что никто ничего не заподозрил? Все ведь видели, что она плакала, что убегала из класса посреди занятия, что шарахалась людей. Почему никто ничего не сделал? Почему так случилось? Дамиано помнил, как на следующий день они сидели с двумя друзьями на детской площадке. Они сидели в задумчивом молчании, погруженные в свои мысли, но каждый думал об одном. — А знаете, — вдруг нарушил молчание Уго, — папин друг был одним из парамедиков. Они не знали, что она выпила. Это стало известно потом, в больнице. Он сказал, что если бы они знали, они бы не стали ее реанимировать. Дали бы уйти. Сделали бы все так, будто у них ничего не вышло. Больше их задумчивое молчание не прерывалось. Да, наверное, было лучше дать ей уйти. Последствия были необратимы. Условно она выжила, но лишь условно. Оболочка осталась, а человек исчез. Ее мозг умер, она больше не могла думать, чувствовать, осознавать происходящее. Даже дышать сама не могла. Осталось только тело, безмолвный сосуд, и больше ничего. А через пару дней ей все-таки дали уйти. Дамиано давно не вспоминал ту историю. Она казалась ему какой-то тяжелой и невыносимо печальной, даже несмотря на то, что итальянец даже не знал имени той девочки. Все равно ему было безумно жаль Безымянную, которая так бессмысленно и рано закончила свою жизнь. И все это из-за каких-то неизвестных, которые возомнили, что могут распоряжаться другим человеком. Которые так вероломно вторглись в жизнь этого человека и сломали ее. Второе соприкосновение с этими гнилыми и уродливыми людьми произошло, когда в жизни Дамиано появилась одна его подруга, Бьянка. Она всегда казалась Давиду очень волевой и пробивной личностью, человеком с железной волей, стальным характером и огромным желанием помогать уязвимыми и травмированным людям. Последнее успешно реализовывалось ею в рамках проекта, нацеленного на оказание психологической помощи людям, пережившим сексуальное насилие, который она создала. Дамиано всегда подозревал, что за созданием этого проекта кроется что-то большее, нежели обычное желание помогать. Что-то очень гадкое и мерзкое, скрывающееся где-то в глубине души. Так оно и было. Одним вечером Бьянка рассказала ему, что в подростковом возрасте ее изнасиловал какой-то парень. Она с огромным трудом смогла выкарабкаться из ада, которым стала ее жизнь после этого, поклялась стать тем маяком, свет которого так был нужен ей в ее самые темные моменты, выучилась на психолога и создала этот проект. Вот как-то так оно и было. Дамиано презирал всех этих ублюдков, которые вот так просто распоряжались чужими судьбами, калеча людей и их души, оставляя на всю жизнь отпечатки своих мерзких прикосновений. А в итоге… стал одним из них? Это я сделал? Ведь так? Я тоже распорядился чужой судьбой. Тоже покалечил человека. Тоже оставил ему след на всю жизнь. Зачем я это сделал? Напряженные раздумья ни к чему не приводили. Ответов не было. Спать хотелось ужасно. Он так и не сомкнул глаз этой ночью. Без конца порывался вернуться в этот номер, но до сих пор не понимал, зачем. Это был какой-то странный позыв, что-то на уровне инстинктов. Казалось, если бы наступил конец света, если бы земля горела, а с неба сыпались пылающие глыбы, если бы он умирал, он бы все равно полз в этот номер. Почему? Он не понимал. Не спать было все тяжелее. Периодически Дамиано выныривал из своих темных дум в этот солнечный номер, где крепко спал один швейцарец, сон которого он невольно сторожил, и его успокаивала эта атмосфера. Атмосфера безмятежности и непонятного трепета. Веки становились все тяжелее, мысли не строились, а какое-то монотонное гудение с улицы убаюкивало. В конце концов Дамиано задремал.