Привет? Это я должен сказать?

***

      3 августа...       «Запись — перевёрнутая шестерка, совсем как моя жизнь.       Прости, Чимини, я не смог, просто не смог без тебя. Искренне пытался жить дальше, жить как раньше, но, все тщетно. Звучит грустно, однако намного грустнее здесь и без тебя. Это последняя запись того, кто пытался бороться, но победа оказалась совершенно в другой стороне, за гранью. 3 июля...»       

***

      Утро этого дня выдалось неспокойным от слова совсем. Весь персонал измотался за прошлый вечер и ночь, вкалывая одинокому пациенту, оставшемуся совершенно одному в этом огромном жестоком мире, успокоительное, снотворное, обезболивающее, и все равно мало что помогало — безумные крики растворялись в коридорах. Топот от многих пар ног санитаров и санитарок не мог приглушить отчаянный вой и жалобный скулеж того, кого кровью рвало от собственных чувств, от выпотрошенной души и выдранного жестоко сердца, которое некому боле склеить, вернуть на место и заставить биться вновь…совершенно одинокой неприкаянной души, которую никто не поймет и даже не попытается, потому что боль здесь нечеловеческая, костедробящая, она волной ударной отбрасывает на метры и опустошения молот пульсирующе на голову обрушивает.       И казалось бы, всё успокоилось, затишье? Нет — тишина — гробовая, памятная, нерушимая.              На утро в палате было обнаружено личным психиатром пациента хладное тело.                     Его не поняли.       Его миром не принимали.       Его отторгали подобно чужеродному объекту с рождения.       Не подарили тепла, любви, ласки.       А того, кто смог это по магической случайности дать, жестоко и несправедливо отобрали в момент, не предупредили, не предостерегли.       Он не справился.              Теперь он умиротворенно спит со спокойным выражением лица, которое врачи давно уже не наблюдали, кожа еще светлая, единственное, что отличалось от живого человека — не вздымающаяся грудная клетка и полнейшая константа скорости крови в сосудах и артериях, равная нулю. Пусть этот человек наконец обретёт свой покой где-то в пучинах морских, о которых грезил последние потерянные месяцы.              Тело лежит бездвижно, а в несильно сжатой руке записка:                     «Я понимаю, кажется, начинаю осознавать, что именно понимаю. Сегодня была первая ночь без тебя, первый восход, первая дрожь, которую никто не унимал и не смог бы, первое утро, первый будильник, заведённый зачем-то, первая звенящая тишина, первое тиканье вновь идущих часов, первый звонок телефона, первое принятие душа и первый холодный завтрак.                     Твой кофе все еще ждёт тебя.                     Первый выход на улицу, первое «Привет» сказанное кому-то или кем-то…и опять.              Без тебя.              Первое возвращение в квартиру, впервые в никуда. Первый дождь за окном, первое прослушивание любимого трека на репите, первый киномарафон по любимым вселенным, но я лишь давлюсь слезами, потому что первый и без тебя. Первая радуга на небе и первый гром, первая жара и пропотевшая футболка, первый листопад и первая линейка детишек под окнами, первый раздражающий проект, первое поражение и первая победа, которую я встречу в одиночку. Первый зажженный фонарь, первая накинутая гирлянда, первый снег, который ты так любил, но которого так и не дождался. Первый Новый год, первая ёлка, но звона бокалов нет, ведь бокал теперь только один; первый сугроб, первая метель, первая весна, расцветшая под окнами, и первый апрель, что кажется одной сплошной шуткой.              Такие простые бытовые штуки, такие скучные вяло-тягучие дни, но лишь потеряв, ты начинаешь это всё ценить: запахи, слова, звуки, ощущения — память злорадно подбрасывает тебе это все.              Я застрял где-то здесь или там, на перипетии дорог счастливого прошлого и осознания того, что всё потерял. Это чувство не дает воспринимать настоящее, да и нет желания, если честно.       Оно не воспринимается без тебя.                     Я не хочу, не готов принимать эту реальность. Я не хочу вести отсчет, не хочу его продолжать, я больше не хочу второго дождя без тебя, второго утра без тебя, второго снега, второго первого сентября, второй падающей звезды, мне нечего больше загадывать!              Я застрял там, где не могу насладиться счастьем и не могу выжать всю боль из себя, двигаясь дальше. Я там, где проживаю каждый наш день, но только от третьего лица, осознавая, что исчезло и что никогда не повторится. Это может быть глупо, до невообразимого глупо, что аж больно, но почему тогда так легкие сдавливает? Не сердце отказывает в первую очередь, а именно они. Я не могу дышать, я задыхаюсь, но сдохнуть так и не могу, я смотрю и наслаждаюсь, упиваюсь своим страданием, до такой степени себя извожу, что нервы сами собой оголяются. Но ты все еще живешь в моем сознании, радуешься жизни, строишь планы, любишь людей и, черт, тебе бы их ненавидеть, ведь из-за них ты и погиб, сгорел как спичка, ничего не оставив, однако ты любил и помогал, правда всегда говорил, что любовь — своя ответственность и у нее есть цена, взымаемая с обеих сторон, но… разве так дорого стоила твоя?              Я устал, ужасно устал существовать кремированным трупом. Я пытался взять себя в руки, но они меня же и душили. Я иду к тебе, мой, Чимини, я совсем скоро к тебе приду.»                     Третьего августа пациент Ким Тэхен умер от передозировки снотворным и успокоительным. В течение последнего месяца, он прятал препараты под матрасом и в один вечер, выпив смертельную дозу после дополнительно вколотого, наконец-то обрел долгожданный сон. Как иронично — ведь перед ним всегда главенствующей проблемой была бессонница. Ким Тэхен — пациент, который застрял в одном дне, и который в сознании создавал проекцию нормальной жизни после.              В дневнике он указывал все заметки, начиная со второго июня, потеряв и вычеркнув свое уже месячное пребывание в клинике. Сознание оградило психику молодого человека от травмирующих воспоминаний мая.              Сначала парня забрали от сгорающего здания в обычную поликлинику с нервным срывом и истерикой, думая, что он отойдет, вот только ни в тот день, ни на следующий, ни после — этого не произошло. Забыть горящую тюрьму бетонного саркофага, из которой потоком вырывалась клейкая смесь тушащей жидкости, в воздухе пепел и гарь, а вокруг летающие куски огарышей от каких-то документов, историй болезней, данных, медицинских рецептов и дневников — невозможно.       Ким Тэхен замкнулся в себе, перестал есть, как-то двигаться и реагировать на посторонние шумы, его изначальная депрессия и психоз прогрессировали на фоне посттравматического шока, позже медсестры заметили, как он сидит и разговаривает сам с собой, разыгрывая диалог, потом он стал делать вещи, которые делал обычно в быту: мыл в палате полы, разговаривая, придумывал себе новые юридические дела, читал, разговаривая, пытался сварить кофе из протечной воды, разговаривая, раз за разом упоминая имя — Пак Чимина — друга, любимого, члена семьи, погибшего.              Тэхена было решено забрать в специализированную клинику, которая активно сотрудничала с той, где работал Пак, и у парня начались еще большие галлюцинации, паззл реального, прошлого и надуманного соединился в единую картинку, счёт времени стал течь в другой параллельной, он все еще чувствовал боль ночи с 30 апреля на 1 мая, но изображал жизнь нового месяца, тем самым смазывая его содержимое.                     Доктор сжал записку надежно в ладони, улыбаясь кривовато, потому что на бейдже, как и всегда, и все эти дни, было написано «Пак Со Джун», в пустую палату долетает пение птиц и хвойный запах — больница никогда не находилась у моря, она в горах, близ города… Пак Чимина здесь никогда не было. Пак Чимин и Ким Тэхен не успели переехать.              

***

      Больница номер 703 сгорела 30 апреля, в ночь, со всеми, кто находился в ней: больные не могли и не хотели выбираться, а персонал пытался их эвакуировать и найти пути отступления…но тщетно. Здание было сожжено дотла, оставляя после себя огарки и ядовито-плавящийся пластик оборудования и коек… Даже для захоронения личных вещей цельных отыскать не удалось. Так только, чья-то палочка, костыль, чьи-то скляночки, а от дорогого и важного человека — опалённый кусок бейджа, потёкший от высокой температуры.                     30 апреля кофе в квартире остыл, к нему так и не притронулся тот, кому он был приготовлен, кто оставлял его на вкушение по возвращении.                     1 мая кофе покрылся белесой плёночкой от молока.                     2 мая кофе последний раз всколыхнулся от хлопка входной двери.                     3 августа заплесневелый кофе, оставляя только зеленый ободок на чашке, вылили приставы по изъятию квартир в государственное имущество за неимением владельцев. Зеленый ободок на любимой чашке того, кто должен был вернуться с дежурства, но подменил свою коллегу-практикантку, отправляя её на свидание.       Кто же знал…

***

      — Привет? Это я должен сказать? — Проговаривает мальчишка, чьи пальчики зарываются в нагретый песок, другому мальчику, стоящему по щиколотку в воде под прямыми лучами закатного солнца, который улыбается ярко и руки расправляет подобно птице для теплых, родных, уютных и утешающих объятий.       — Я ждал, ведь обещал, что никогда не брошу…