Привет? Это я должен сказать?

***

      «Запись восьмая.              Какая красивая цифра — восьмёрка, бесконечность, две петли, один узелок по центру, американская горка.       Я начинаю уставать всё сильнее, сны почти не снятся, или снятся, и я просто их не запоминаю, потому что они каким-то мутным единым черным пятном сливаются с не менее тёмной реальностью. Я же уже говорил, что только твои посещения скрашивают мою жизнь?              Когда-то давно еще в детстве я страшился темноты, и вот как видимо не зря, меня пробивает каждый вечер дрожью, в тюрьме тремора оказываются конечности, а тень в углу палаты не позволяет отвести взгляда. Сон…сон…сон…       Это просто сон?       И грома за окном никакого нет, так почему же в голове барабанящий дождь поверх гробовой крышки? В висках стучит, а воздуха всё не хватает в легких… паника… паника. Я ее чувствую, ожидаю, предвижу, руки раскрываю, просто потому что за эти дни осознал — не убежать, не скрыться.       Как бороться, когда сил совсем не осталось?       Как идти дальше, если ноги наполовину погрязли в холодном смердящем болоте?       Как верить сердцем, если в груди зияет раскромсанный орган уродливой формы, призванный кровь перегонять, а не гниль тоски?              Меня блевать тянет от каждого нового запаха, от медикаментов выворачивает, касания трескающим ударом по косточкам проходятся, ступой перемалывают уши слова чужих голосов… Кажется я попросил вынести отсюда все зеркала, лежу на кушетке трупом, синеющим, с отросшими патлами, и вспоминаю, как ты мне часто их подстригал, один раз даже окрасил в иссиня-голубой. Да, тогда еще краска в первый помыв превратила нашу ванну в настоящее море.              Итак, пока еще пишется и пока пальцы мои не дрожат — начну припоминать то, что в хаос превращается, я начинаю…забывать. Нельзя, мне нельзя этого допустить.       Обмен — точно, программа по обмену. Мы были тогда в городе на побережье, в городе — который стал началом нашей истории, местом, где души трепетали подобно ночным бабочкам под звездным светом, хах, как прозаично.       Мы учились, развивались, даже подрабатывать начали, по вечерам смотрели фильмы на проекторе, глупые и романтичные, смеялись над мелочами, а потом в обнимку засыпали на одной одноместной кровати, вообще не рассчитанной на двоих. Город стал нашим домом, который всегда будет отдавать лёгким бризом, криком чаек, морской солью на языке и сухостью поджарой кожи.       Ровно год мы там пробыли — лучший год в моей жизни. Мы были безумны, счастливы — безумно счастливы или счастливо безумными — нам было искренне на всех все равно, плевать с высокой колокольни, влюбленные дураки, которым все ни по чём, дураки, живущие друг другом, дышащие друг другом, горящие друг другом.       Глаза в глаза, кожа к коже, сердцем к сердцу — каждую полуночь делились собой с другим, ничего не ожидая взамен, но всегда получая вдвойне. Под светом свеч ты играл на гитаре, напевая незаурядную песню волн, а я зарывался в твои волосы, вдыхая аромат душной жары и раскалённого песка.              По истечении года все студенты возвращались в большой город, но мы, обернувшись на последний уходящий автобус, поклялись еще вернуться сюда. Это наше место, побережье, наша история — и если когда-то произойдет такое, что кто-то из нас потеряется, заблудится или просто будет ждать поддержки — это наш персональный Рай, лазарет только для двоих.»                     — В университетские годы особо ничего боле не происходило?       — Нет, кроме полной идиллии, и пусть она нарушалась твоими командировками и практикой, вечными пропажами в операционных и на мастер-классах именитых психотерапевтов — у нас не было никаких конфликтов, я все понимал и помнил о данном тобой обещании.       — ты не чувствовал себя одиноким?       — Нет, потому что теперь в сердце зародилось тепло, греющее изнутри. Я просто решил перенаправить фокус внимания на собственное будущее, учил, зубрил законы, брал олимпиады, и ты даже умудрился впихнуть меня в клуб пловцов. Замечательное время.       — Правда?       — Время позора. Целых три месяца понадобилось, чтобы привести себя в форму и еще два, чтобы испещрить все смешки. И тем не менее, у меня был самый замечательный мотиватор, перекрикивающий все кричалки команд на трибунах во время турнира.       — И что же после выпуска? Твоё резюме, благодаря практике в разных местах, было очень перспективным, да и оценки с личным делом очень даже?       — Пошел на работу, снял квартиру и…                     «Да, я предложил съехаться вместе. Ты сильно тогда препирался и все же дал согласие, но только если плата будет поделена между нами. Вот на том и порешали.       Как итог, оба ухлестывались на работах, заваливая свои туши в 12, а то и в первом часу ночи, добавим сюда твои, Чимин, дежурства и мои доработки на дому — полнейшая загруженность, усталость, нервозность. Но мы не какая-то обычная парочка, которая бы поскандалила и все.       Мы просто молча проводили такие тяжелые моменты нашей жизни. Молча заказывали что-то покушать, молча смотрели старенький телик, молча умывались и молча засыпали, кстати уже на двуспальной кровати. Мы понимали друг друга без слов, и это единение было самым драгоценным в наших отношениях. Когда кто-то из нас был чуть менее затравлен обязанностями, то оный всегда подбадривал второго. Ты, например, укрывал меня чем-то теплым, ибо я мерз постоянно, подкладывал подушку под брошенную от измождения голову или разминал кондовые плечи от сидения за монитором. Я всегда варил тебе кофе, разбирал бумажки и материалы по стопкам, чтобы в шесть утра ты впопыхах ничего не забыл, гладил халат и собирал перекус.              Странное произошло дело — мы стали зарабатывать со временем куда больше, могли уже позволить себе более элитный район проживания, однако настолько наше сердце прикипело к маленькой однушке спального района с дешевым евроремонтом и старым гарнитуром, что решили ничего не менять кроме покупки новой машины.       С переходом на новые должности расписание стало значительно свободнее, от того и жизнь поменяла вектор развития — прогулки по вечерам, запуск бумажных самолетиков в дождь с балкона, бокал красного на фоне падающих снежных хлопьев, марафоны любви на скомканных черно-шелковых простынях до первых лучей, кафе и рестораны, но две традиции перекочевали и в эту рутину: кофе по утрам и мягкие касания на плечах — потрясающее сочетание. Ты сидел за «островком» в одной лишь моей футболке и боксерах, ноги крест-накрест, в руках чашка живительного напитка, который обязательно оставит пенку на пухлых губах, глаза-полумесяцы бегают по первым строкам дела, над которым я работаю; прочитав, ты всхлестнёшь руками от возмущения про домашнее насилие, обязательно ударившись локтем о столешницу, а я просто растянусь в улыбке, спуская круглые очки на кончик носа; затем спешно подойдешь, ткнешься поцелуем в щеку и поспешишь на работу, оставляя на столе осадок кофейной гущи; у выхода намотаю на твою шею плюшевый мягкий шарф, утяну в глубокий до дрожащих коленей и всучу сумку-портфель со сменным; ты улыбнешься ярко, смущенно, помашешь напоследок, предупредив о ночном дежурстве, пролопочешь про пациента старика-ворчуна, за которым нужен особый контроль, и звякнешь сережкой у закрытой двери.       Ты стал прекрасным психотерапевтом в платной клинике, я стал неплохим юристом, помогающим в частной конторе. Жили себе прекрасно, задыхаясь разве что в каменных джунглях бетонных стен.»                     — Кажется, ты что-то планировал?       — Ты планировал, хотел поднакопить средств и отпускных, махнуть в тот город на побережье, пытаясь выбить туда себе перевод. Я же и так работал уже на тот момент фрилансом. Хотели перекочевать туда.       — Но?       — Сам знаешь, это долгая бумажная волокита, однако все-таки дали направление и без специальных махинаций. Тебя перевели, и я переехал с тобой. А потом обострилась моя бессонница и головные боли, сначала думалось, что это акклиматизация, но ситуация ухудшалась с каждым днем, и вот я здесь, в больнице, куда тебя перевели, в нашем городе.       — Так, Ким Тэхен, ответишь ли на вопрос?       — Конечно.       — Где ты сейчас?       — В больнице на побережье, вместе с тобой, Чимин.                     «Под конец мой почерк совсем становится неразборчивым, извини тот, кто будет это читать. Мне сейчас вкололи снотворное — надеюсь, оно поможет хоть ненадолго сомкнуть глаза, потому что я так больше не могу — ни жив, ни мёртв, ни сон, ни явь, ни страх, ни боль — всё — один перемешанный коктейль с горечью на кончике языка.       Запись от 22 июля. Даты совсем расплываются в моей голове, оставляя после себя только белый шум, только невзбитую пену, только... Пепел.       P.s. я уже слышу приближающихся чаек, осталось совсем недолго…»                      Медленно гаснет свеча на столе, красным цветком отражаясь в огне; красным цветком пламя тихо умрет, но перед этим мне песню споет. тысяча писем и тысяча слов - столько же сердцу мучительных снов, столько же мыслей в ночной тишине, столько же слез в безнадежной мольбе. снова возьму в руки стопку листов, чай с голубикой на кухне готов; чай с голубикой так пахнет тобой, отчего я тебя вижу порой? ты без ума был влюблен в корабли - волны морские роднее земли, волны морские манили к себе, я б в их объятьях остался на дне. я все еще жду тебя, глаз с волн морских не отводя; ты мне когда-то сказал любя, что не покинешь меня, что не покинешь меня... Что я могу небесам отдать, только чтобы снова тебя обнять? как оказаться мне в мире том, смогу ли согреть я теплом тебя на дне морском? ты не представишь какой была злой, когда вернулась в наш домик пустой; когда вернулась, а след твой простыл, оставив письмо, не прощаясь уплыл... я все еще жду тебя, глаз с волн морских не отводя; ты мне когда-то сказал любя, что не покинешь меня, что не покинешь меня...