Дурман

С каждым шагом всё труднее дышать. Тело горит, сознание плавится, а взор то и дело заволакивает тёмная пелена. Голова кружится - надо бы хоть как-то обработать рану. Но тело не поддаётся приказам разума. Налитый кровью орган неумолимо давит на плотную ткань штанов, лоб альфы покрывается испариной - как же хочется омегу. Руки трясутся, сознание мутнеет. «Сейчас не время» - твердит рассудок. Но тело всю ночь терзалось желанием, оно требует разрядки, удовлетворения. Надо собраться. Использовать технику дыхания и успокоить кипящую кровь. Надо справиться с гоном. Дышать медленно, ровно. Вдох - выдох… вдох - выдох… Бесполезно. Таким жалким трюком внутреннего альфу не провести. Он голоден, он жаждет омегу. Окажись рядом несчастная, Кёджуро бы при всех усилиях не смог устоять. Благо, вокруг никого. Пах болезненно ноет. Шумно выдохнув сквозь плотно сжатые зубы, Кёджуро опускается на колени, упираясь левой рукой в землю, правой - тянется к поясу, расстёгивает ремень, приспускает брюки, высвобождая член с уже побагровевшей головкой. Рука тяжело опускается на орган. Томиока… Ужасно неловко думать о нём сейчас, но так жизненно необходимо. Это он виновник происходящего. Он и его невообразимо слабый, но до одури возбуждающий аромат. Его сапфирово-синие глаза, что смотрели с такой мольбой, с таким желанием, пусть то и была лишь иллюзия. Иллюзия, по словам демонессы, отражающая его, Кёджуро, желания. И сейчас Ренгоку вынужден признать её правоту. Ему действительно страсть как хотелось бы застать Томиоку с расфокусированным взглядом, покрасневшими щеками, сбитым дыханием. С расстёгнутым гакураном, открывающим взору белую, словно фарфор, грудь, то и дело вздымающуюся и опускающуюся. Бессильно откинувшегося на широкий ствол сосны, с безвольно разведёнными коленями. Пусть так думать неправильно, но случись так взаправду, Кёджуро бы более не стал медлить. Он бы без промедлений припал к бледной шее, туда, где пульсом бьётся жизнь, где этот умопомрачительный запах густеет, звучит насыщенней. Вдыхал бы его шумно и часто, пока сознание не помутнеет. Теперь для Кёджуро это определённо самый желанный из всех запахов мира. Такой утончённо-нежный, тонкий, определённо девственный. Почему-то эта мысль отдаётся особенно приятной тягой в паху. Томиока чист, он ещё не вступал в связь с альфой, ещё ни один альфа не прикасался к нему. Должно быть, в этом и причина столь обострённой реакции омеги на запах Ренгоку. Ему не ведома сущность альф, их запахов. Ренгоку обдаёт волна жара. Эта невинность, эта непорочность - Кёджуро хочет заполучить её… Пока рот жадно облизывает, прикусывает нежную шею, ключицы, марая страстными отметинами, руки проникли бы под гаккуран, высвобождая нежное тело омеги из тканевой оболочки, водили бы по молочной коже горячими ладонями. Распалённый жаром Томиока был бы не в состоянии противиться. Он мог бы лишь загнанно дышать, боязливо вздрагивая от каждого прикосновения, что так ново для него. Терпение на исходе - нет времени на долгие прелюдии. Подрагивающие от желания руки поспешно сорвали бы ремень с водного хашира, стянули ли бы мешковатые брюки со стройных белых ног, подхватили бы под коленями, нетерпеливо развели в стороны. Ещё не полностью затуманенный разум велел бы Ренгоку шептать обещания быть нежным, насколько это возможно. Но не смотря на них, Томиока вдруг вздрогнул бы всем телом, упёрся дрожащими руками в широкие плечи, забормотал бы что-то, протестуя. Но Кёджуро больше не отступил бы на полпути. Нависнув над омегой, он склонился бы к его полному паники лицу, жарко выдохнул в его подрагивающие губы, а в следующее же мгновение припал к ним настойчиво, дерзко - пути назад нет. Более Ренгоку не стал бы сдерживать свой запах. Наоборот, позволил бы ему сгуститься, окутать омегу, изолировать от прочих, совершенно не важных запахов леса. Кёджуро пах бы желанием. Этот тяжёлый, яркий запах несомненно заставил бы Томиоку сдаться, подчиниться воле альфы. Когда искра мятежа была бы подавлена, Кёджуро вторгся бы в омегу резко, грубо. Проникновение не должно быть болезненным - обильно сочащаяся жидкость облегчила бы принятие альфы. Однако для водного хашира это была бы первая близость, первая связь с альфой. Надо бы дать Томиоке свыкнуться с наполненностью, расслабиться и приготовиться принимать альфу дальше, но Кёджуро не в силах ждать. Он бы толкнулся вновь, до конца, пока яица не шлёпнутся о бледные ягодицы. Даже если бы лицо Томиоки исказила гримаса боли, даже если бы эта бездонная синева наполнилась влагой, Кёджуро не смог бы заставить себя остановиться. Он придавил бы омегу к земле всем весом и продолжил врываться в жаркое нутро, пока горное эхо вторило бы жалобным стонам Томиоки. Погрузившись в фантазии, Кёджуро уже не осознавал, как отчаянно быстро и грубо толкается в руку. Подобно демону, изголодавшемуся по человеческой плоти, он жадно глотал слюни, что наполняли рот от одного лишь воспоминания о блаженном запахе Томиоки. Когда гон пройдёт, Ренгоку безусловно будет корить себя за такие фантазии, но сейчас до этого дела нет. Сейчас он думает лишь о том, что где-то далеко, в доме глицинии, скорее всего, спит Томиока, не имеющий ни малейшего понятия, участником каких влажных мечт ему пришлось стать. Издав гортанный рык, Кёджуро обильно кончил, орошая землю под собой. Дурман постепенно спал, ему на замену пришла боль в так безбожно сотрясаемой всё это время голове. Кёджуро кое-как застегнул брюки и бессильно опал на землю. Боль всё нарастала, нагоняя тёмную пелену на взор альфы. Ну и поделом ему.