Впустить

Рома не был глупым. «Смышленый не по годам», как сказали бы взрослые, те самые взрослые что бьют до потери сознания, выпив с друзьями; те самые взрослые, бросающие неприязненные взгляды на низкорослую фигуру, как бы говоря «тебе только 13, но ты уже отброс общества. Ты никто.» Рома стал взрослым слишком рано. Нож-бабочка порхал в руке, как он порхал по редким, не издающим противного скрипа доскам старого паркета, уже выучив их наизусть: главное, не разбудить отца. Рома знал о морали, он вырос в жестокости и кнуте, не зная о прянике. Оскаливаясь, сбиваясь в стаи, бесспорно становясь вожаком: вот так он вырос. Серые будни вливались в недели, недели в месяца, а зима будто не заканчивалась: серое небо, колючий ветер и удручающие мысли стали его единственными, верными спутниками, следующие по пятам как голодные собаки, будто так и норовили что бы он стал их частью: ему было попросту некуда идти. Скитаясь по пустым улицам в тусклом свете редких фонарей он и сам не заметил, как оказался на пороге дома новоиспеченного знакомого. Очкарик и сам не понял что молча впустив его к себе в дом, он впустил изменения в его жизнь. С того момента он удивительно часто начал появляется у него дома. И каждый раз Антон впускал его, не задавая ни одного вопроса. «Как будто дворнягу запускает домой погреться,ей богу» думал брюнет, криво улыбаясь, тем самым вызывая столь забавное недоумение на лице у четырехглазого. Их отношения нельзя было назвать близкими: они перекидывались парой фраз, Антон вёл его в свою комнату, кормил и они играли в карты, иногда блондин предпринимал попытки поиграть на гитаре, разбавляя тишину дома кривыми стонами музыкального инструмента. Все же «те самые» события по-своему связали их, вися тяжёлым, негласным табу в пыльном воздухе. Антона мучали кошмары. Рома начал это замечать когда тот глупо засыпал во время просмотра не менее глупых фильмов, дергаясь и вскрикивая во сне. Он не знал,что именно произошло, но каждый раз у него сжималось сердце, смотря на скитания товарища. Рома не был глупым, нет. Но одного он все же не понимал: почему этот ботан заставляет его нервничать? Почему каждый раз впускает его? Его, несомненно, раздражало это чувство, отчего он, матерясь, неизменно кидал шишки в темную чащу,похожую на проклятую бездну. Как в тупых романтических фильмах, где кто-то в конце всегда умирает. Блевать тянуло от этого. Серые дни в школе, бесконечные уроки, химический запах классных комнат, сигарета за школой. Сколько он не появлялся дома? Настала долгожданная, почти невозможная весна, Антон начал чаще выходить из дома, не так дрожа от любого звука из леса. В плату за ночлег, Рома проводил блондина до школы, рассказывая о всяких глупостях, грубо толкая друга за глупые шутки, потом заливаясь смехом сам. Смех был как глоток свежего воздуха, как столь желанный солнечный свет, как золотистые волосы Антона . Март, уроки уже закончились, лишь звонкий смех младшеклашек и солнце, что заставляет тупо жмуриться. Рома оперся за стену гаража, чувствуя ещё не ушедший холод через тонкую, старую мастерку. Он терпеливо ждёт, и завидев золотистую макушку кивком подзывает ее обладателя к себе, торопливо доставая папиросу из украденной у отца пачки сигарет. —Опять куришь? — Антон смотрит с добрым осуждением, также само опираясь о стенку постройки. В последнее время, эти металлические коробки начали пугать. — А тебе-то что?— сердито отвечает брюнет, хмуро смотря на будто светящееся лицо. Прозвенел звонок , все снова толпой вбежали в школу, словно стая нервных муравьев. Двор опустел. — Это вредно.— Солнце ярко отражается от очков. Раздражает. Набирая очередную дозу горького дыма в легкие, Рома не удерживается и снимает эти толстенные окуляры. Антон наверняка вырастет очень красивым. Сделай это. Сделай что? Он резко приближается к растерянному лицу, невесомо целуя мягкие губы,выдувая терпкий дым из легких прямо в лицо напротив. Кашель, он слышит только кашель со стороны, и он почти уверен что Антон красный, как помидор. Зайка, зайка, зайка. Рома чувствовал себя добычей, беззащитным перед этими белыми волосами, этой кривой игре на гитаре, этими голубыми глазами, всем его существом. Ну и кто из нас теперь зайка?