Сборник Драбблов

      Ночь и молчание слились в тесном объятии.       Тишина.       Затих даже беспорядочный ветер, что всегда насквозь пронизывал круг Астрономической башни. Неторопливо появились на черном небе блеклые звезды.       Его лицо совсем белое, привычная бледность усилена бликом луны. Глаза шало бегают, но он не боится — ждет... и молчит. Пальцы дрожат, может, от холода — зима уже вступила в свои права, а может, он тоже... он тоже.       Черное небо, черная вода озера, черные горы на горизонте, черный зрачок. Я никогда не был окутан такой глубокой, полной, совершенной тишиной. Я думаю, что рокот моего сердца должен быть слышен, что вот сейчас он поймет. Я слышу, как размеренными толчками шумит кровь в ушах.       Он смотрит.       Мир словно замер. Время остановилось. И я смотрю, смотрю так, как всегда запрещал себе днем, так, как хотел… хочу смотреть на него всегда, так, чтобы он услышал, уловил в этой тишине колебание воздуха, что я выдыхаю ртом, перемешивая с немым стоном и отчаянным признанием.       Я могу позволить только это.       Этот выдох и этот взгляд, и молиться, что он поймет, услышит мою тишину, услышит ее долгий протяжный крик, годами сдерживаемый внутри. Так долго, так мучительно долго, что мышцы моей шеи всегда напряжены, словно только они и есть препятствие для этого вопля.       Но это не так.       Я молчу, потому что знаю, что нет таких слов... нет звуков... нет мелодий, что донесут до него всю тяжесть моей ноши, всю горькую правду моего сердца, его ржавый скрип, едва теплящийся, еще пока живой отблеск этой ненужной мышцы.       Я молчу, молчит и он.       Я знаю свою тишину, я люблю ее, я дарю ее ему вместо всех слов на всех языках мира. Это безмолвие на двоих сводит меня с ума. Я смотрю на него и начинаю бессмысленно мечтать, что и его тишина подобна моей, что она мучительно режет ему язык, неторопливо кромсает гортань... Эта тишина длится целый век. Столетие, не меньше, моей тишины о нем, о его руках, что так дрожат сейчас.       Нас разделяют три шага и целая вселенная боли.       Он прячет руки в карманы, и шелест ткани звучит так громко, так оглушительно. Я не могу, не могу, не могу. Я опять не могу!       Он делает шаг.       Еще один.       Я слышу скрипку... Это что-то красивое и о нем… смычок проходится по самому сердцу.       Медленно губы округляются и сходятся в нить, и я не слышу, но знаю, что так в тишине падает мое имя — Гар-ри...